- -
- 100%
- +
© С. В. Логвинов, 2018
© Верстка электронной книги – издательство «Aegitas», 2018
От автора
И вот она – книга.
Изначально это были просто посты в интернете. В 2007 году я от всего сердца подарил Йовану Савовичу на 8 Марта домен leprosorium.ru, и знаменитая «Лепра» (leprosorium.dirty.ru) балканизировалась в отдельный блог. Туда я, собственно, и накидал несколько первых биографических постов, большая часть из которых канула в Вечность.
В 2012 году по работе мне пришлось осваивать «Фейсбук», продираясь сквозь «мы покакунькали», «няня, я у них поел» и прочие скопища панд и кошечек. От безысходности я стал вывешивать свои спонтанные воспоминания.
У меня образовалась привычка активно комментировать посты моих друзей. При этом я не страдал лаконичностью, так что особо удачные «простыни», которые выходили из-под курсора, переводил в ранг собственных постов.
Зачем?
Единственное, чего я хотел, – повеселить и развлечь тех, кто меня знает. Или навести грусть. Это уж как получится. На популярность среди широкой интернет-общественности я не рассчитывал – это истории для кухонных посиделок и баек на трубе теплотрассы.
Однако круг моих виртуальных друзей стал расширяться. Люди читали, делились моими текстами со своими друзьями, комментировали. Потом вдруг стали требовать книгу. Круг сужался, на меня оказывали давление и шантаж. И я повёлся.
В итоге появился этот сборник постов, прошедших через минимальную редакторскую огранку с сохранением матерных слов, стилистических шероховатостей, длиннот и бреда. В книге нет сюжета, посты собраны в почти случайном порядке. И хотя все они являются в той или иной степени биографическими зарисовками, на самом деле в моей жизни многое было ещё драматичнее и комичнее. Уцелевшие свидетели могут это подтвердить.
Myötähäpeä (пусть стыдно будет тем, кто это видел).
По мнению первых читателей книги, у меня получился вполне удобоваримый винегрет: детские наивности, бойцовская смекалка в условиях военно-морского училища, интриги дальневосточного гарнизона, вольные хлеба челночества, богатство и нищета, владение бизнесами и бомжевание, работа в глянце и фриланс. Попробуйте и вы оценить это слепленное на скорую ногу блюдо. Приятного аппетита!
Вот, вкратце так.
P. S. Нет, я честно не читал ни одной строчки замечательного писателя Довлатова.
Сбитый лётчик
Один раз я случился без денег. В начале 90-х челночил Китай – Приморье – Камчатка, мотался туда-сюда. Туда с товарами, оттуда с мошной. Сразу скажу, что челночил честно: пуховики с куриными перьями, высыпающимися из подмышек, не возил.
В основном рейсы были из Владивостока до Хабаровска, там пересадка и финальный вылет на Камчатку, в Елизово. Денег у меня было настолько в обрез, что я даже от еды в самолёте отказывался, будучи уверенным, что это за отдельную плату: все средства уходили на колониальные товары.
Один из таких рейсов я совершал поздней весной. Несмотря на то что Владивосток на одной широте с Сочи, лето там наступает в конце июня. В мае же ещё лежит снег, дует мокрый ветер и рейсы отправляются кое-как, а забитые до отказа самолёты тяжело отрываются от земли, как жирные осенние гуси.
Вылетел я в Хабаровск в военной зимней экипировке: лётная меховая куртка, верблюжий свитер, собачьи унты, шапка-ушанка и рукавицы с начёсом.
Начало 90-х – это сказочное время перемен, когда ты каждый день просыпаешься в новой стране. Пока я летел, цены на самолётные перелёты выросли в два раза. И за недолгое – около 40 минут – время полёта события развивались без уведомлений, новостей и сигнальных зелёных ракет.
Приземлился я в Хабаровске с суммой, равной половине требуемой, чтобы продолжить трансдальневосточный перелёт до Камчатки. Или ещё меньше.
Быстро сдал багаж в камеру хранения и тут же бросился к переговорному пункту, чтобы позвонить друзьям и попросить их прислать денег. Остатков хватило на полторы минуты разговоров. Пока я летел, телефонные переговоры и их стоимость тоже не дремали.
В кармане у меня осталось денег на то, чтобы умереть стоя, а в сумке болталась пара китайских розовых бюстгальтеров и что-то ещё, в чём я совсем не разбираюсь.
Перевод должен прийти через три дня. И я пошёл бомжевать.
Я бродил бесцельно по улицам, знакомясь с городом. Просторные улицы чем-то напомнили Харьков. В небе ни облачка.
Первую ночь я провёл в городском парке.
Я скукожился на лавке, сев поближе к урне: оттуда вкусно тянуло беляшами. Запах бодрил всю ночь до головокружения.
На следующий день я твёрдо решил выспаться.
Огромная афиша на фасаде кинотеатра приглашала на «Калигулу». Вздремнуть под исторический костюмированный фильм всего за несколько рублей – а почему бы и нет? О, как же я ошибся!
То, что творилось на экране, не позволяло сомкнуть глаз. Я был уверен, что попал в какой-то притон на закрытый показ. Чем дольше шло действие на экране, тем исторический фильм становился всё менее костюмированным. Пока костюмов вообще не осталось.
В зале сидело человек десять, а к середине сеанса остался только я. Все приличные люди, матерясь, вышли из зала.
А я опять не выспался.
Тем временем начался третий день моего голодного существования в малознакомом городе.
И я решил выживать.
Для начала надо было помыться: жить летом в зимней одежде – это очень неуютно и негигиенично. Я стал спрашивать прохожих, где у них тут пляж. Прохожие от меня шарахались, пока какой-то алкоголик понимающе не показал правильное направление.
Я подошёл к обрыву. Передо мной раскинулся Амур. Ну, не совсем передо мной – будет он тут перед деклассированными элементами раскидываться. Он проистекал сам по себе.
И тут у нас поворот сюжета.
Дело в том, что, когда в мае во Владивостоке бушуют зимние ураганные ветры, в Хабаровске уже загорают, изнемогают организм холодной газировкой и отгоняют младенцев от линии прибоя.
Я спустился на пляж и остановился, щурясь от солнца. Впереди зашуршал галькой Амур.
Галькой зашуршал не только Амур. Перепуганные моим видом люди стали с удивлением приподниматься со своих полотенец и снимать солнцезащитные очки. Я обернулся: не тянется ли за мной парашют со спутанными стропами? Образ сбитого лётчика мне удался на славу.
Внезапно я сделался героем пляжа. Ни одна звезда кинематографа даже в Каннах не привлекала к себе столько внимания. С дальних краёв пляжа стали подтягиваться любопытные. В синих семейных трусах я подошёл к кромке прибоя, разбежался и бухнулся в воду.
Водная часть шоу собрала ещё больше зрителей. Я плавал то кролем, то брассом, то на спине. Я нырял и выныривал, выпрыгивал из воды и танцевал на хвосте. Соврал, на хвосте не было.
Я вышел на берег в ожидании аплодисментов. Но вокруг стояла тишина. Подошёл к сумке: надо было чем-то вытереться.
Достал ярко-розовый бюстгальтер, чуть отстранил от себя и навёл его на солнце, чтобы убедиться в его wet-пригодности.
По пляжу пронеслось тяжкое «ой-ё».
Я стоял со знаменем-лифчиком цвета фуксии в руках и выдерживал мхатовскую паузу.
Вторым извлечённым из сумки предметом оказалась чёрная штучка в кружевах по периметру. Нечто подобное я видел в одном немецком фильме на кассете VHS. Вроде нормально – для вытирания пойдёт. Я приложил это чёрное с лямками к животу. Совсем рядом заплакал ребёнок. Я вытерся и лёг прямо на гальку погреться, подложив ядовито-розовый лифчик под голову.
Меньше чем через минуту на меня легли две тени.
Вынул затылок из чашечки лифчика. Передо мной стояли два спасателя. Я приподнялся на локте:
– Мужики, дайте закурить!
Чуть позже, выслушав мой рассказ о приключениях в их гостеприимном городе, они пригласили меня к себе на станцию, набулькали стопарик, угостили бутербродами, дали немного денег и пачку сигарет.
Довольный, я поехал на автобусе на главпочтамт. Там меня уже ждал перевод.
С билетом на завтрашний рейс я провёл комфортабельную ночь в аэропорту на отличного качества картонной коробке из-под телевизора, расстеленной прямо на бетоне зала ожидания. Завистники перешагивали через меня в поисках места, где можно было бы досмотреть свои прерванные сны.
Когда взлетал самолёт, я посмотрел вниз на удаляющийся город, пытаясь разглядеть полюбившийся мне пляж. Но самолёт стремительно набирал скорость, начались облака, и я занялся тем, чем занимаются пассажиры всех авиакомпаний мира: стал думать о хорошем и о Боге.
Любому лётчику известно, что самолёты летают не на керосине, а на молитвах их пассажиров.
День рождения пони
В году примерно 2012-м я занимался организацией общественных мероприятий с надувным аттракционом «Зорб». Зорб – это гигантский пластиковый пузырь, в котором можно скатиться с горки или поплюхаться на воде. Народу нравится.
Однажды летом мне позвонила знакомая из ивент-агентства: «Сергей, выручайте, срочно нужен зорб на завтра! Клиент попался капризный, ежеминутно меняет свои хотелки, уже не знаю, что предложить. Вот предложила зорб. Они согласились, мол, хоть увидим, что это такое. Сможете приехать? Там день рождения у шестилетней девочки. Детей немного, не более пятнадцати. Точка сбора – Серебряный Бор».
Шесть лет – круглая дата, надо отметить чем-то круглым. Поехал сам с инструктором, так как второй помощник за пять минут не нашёлся, а тут «горящее» мероприятие.
Приехали, распаковались, важно надулись, откатились до условленного сигнала в указанные кусты.
Стали сворачивать кабель – прибежал охранник:
– Осторожно! Вы что, не видите? Это же трава газона!
Я опустил голову: действительно, по всему участку располагалась трава газона.
– Да, я вижу. А как совместить наше внезапное нахождение за кустом и не подведённые к кусту дорожки? А?
Охранник молчал. В его обязанности, видимо, входило беречь и лелеять траву газона, а тут на траве газона творится Ад и Чистилище.
– Не переживайте, мы аккуратно. Траву газона не помнём, на хозяйском столе в салате будет смотреться как свежая.
Я огляделся. Обычное жилище обычных обитателей Серебряного Бора: безликое бетонное трёхэтажное здание, в случае войны или осады боевиками конкурентов готовое превратиться в бастион. Стекло и бетон – всё как мечтала Вера Павловна в четвёртом сне.
Рядом с флигелем суетилась съёмочная бригада.
– Мужики, вы с какого канала? – спросил я.
– Да мы ни с какого. Фильм-постановку будем снимать. «Буратино». В ролях – именинница и её гости. Минут через десять начинаем.
Ровно в назначенное время в доме раздались командные крики, зовущие в атаку, и на крыльцо горохом высыпались дети.
Они не кинулись к киношникам, не бросились врассыпную, не стали повисать на перилах, прыгать, скакать, толкаться. Они стояли и ждали команды.
– А сейчас, дети, мы будем сниматься в кино!
Дети смотрели на высокую полную даму в чёрном и, щурясь, старались скрыться от палящего солнца под навесом её неимоверной груди. Не улыбаясь, они ждали распоряжений.
Начались съёмки. Дети ничего не понимали напрочь. Зачем этому мальчику прилепили длинный нос? Почему другому привязали собачий хвост? Почему носом надо макать в какую-то колбу с фиолетовой жидкостью? Дяди взрослые, дайте нам побегать по траве газона, ну что вы от нас хотите?
Кроме нас и кинематографистов из увеселительных мероприятий были заявлены ещё два грустных пони – мальчик и девочка, с группой аниматоров, переодетых в мушкетёров.
Надеюсь, у киношников нет задания дождаться, когда имениннице стукнет двадцать лет, и они тут же, чтоб два раза не вставать, начнут съёмки великого произведения Дюма?
Оказалось всё проще: люди в плащах и шляпах будут катать детей на пони по аллеям и дорожкам безо всякого сценария.
Тем временем киношники пытались что-то втолковать детям, а статс-дама в чёрном искала какую-то Леночку. Она то вбегала в дом, то перевешивалась через балконные перила второго этажа, то выныривала из подвала: «Леночка! Вы не видели Леночку?» И снова скрывалась в лабиринтах форта.
Детей, переодетых в костюмы из какого-то чуждого детства, выстроили на крыльце.
– Леночка! – лопнуло где-то из винного погреба. Наступила тишина.
Тут мальчик-пони тяжко и протяжно охнул, и у него встал хуй.
То ли от предчувствия скорого погружения в пучины карусельного Ада, то ли от присутствия рядом девочки-пони.
Не успело эхо изнасилованной души животного затеряться в кустах, как взрослые, закрывая панораму разврата от детских взоров руками, молескинами и остальными кринолинами, стали разворачивать их лицами к парадному входу в крепость: «Ой, мы же там забыли самое главное!»
Что для мам в этот момент являлось самым главным, я не знаю, но детей эвакуировали оптом, вдавливая их в распахнутый портал подальше от кошмарной реальности.
Дети, повинуясь природному любопытству, старались обернуться, протиснуть головы на свободу и досмотреть историю про пони до конца, не понимая: что же пошло не так и почему взрослые внезапно закипели?
Конец пони угрожающе увеличивался по всей длине живота, мальчик цокал копытами и пытался сорвать уздечку.
На крыльце выросла дама-скала: «Немедленно прекратить! Здесь дети!» Её указующий перст вонзился в небо, и все вокруг виновато поняли, что дети – это ангелы, им такое нельзя.
Девочка-аниматор, припадая в книксенах, затараторила извинениями-прощениями, клятвенно уверяя чёрную леди, что сейчас всё будет улажено, пони добрый, он просто так радуется. Она так запуталась в своих оправданиях, что в итоге всё вышло, будто она сама оказалась причиной возбуждения пони-мальчика: «Это я виновата, что у него встал член!»
В секундной тишине родители, перестав проталкивать детское мясо в жерло мясорубки-крепости, резко обернулись на последнюю фразу. «Мать вашу!» – вполголоса выругался мой инструктор. Родительская группа развернула свой корпус на нас. Дети облепили все окна первого этажа и плющили любопытные носы о стекло, за которым разворачивалось действие невиданной пьесы, намного интереснее, чем та, предыдущая, про какого-то деревянного мальчика-мутанта.
Девочка-аниматор стояла молча, осенённая крестом мушкетёрской бутафории на груди, и ждала приговора.
И тут на крыльцо выбежала девочка-именинница в ослепительно-белом платье, огромном банте-махаоне, вцепившемся в её голубые волосы-парик: «Мамочка! А кто такая Мальвина?»
Голубоволосый ангел вернул всех к действительности, и родители заторопились внутрь особняка.
– А сейчас всем быстро петь и есть торт! – трубила чёрная женщина-ферзь.
В зорбе детям кататься не разрешили. Они потом подходили в своих костюмах-тройках, поправляли бабочки и тихонько спрашивали: «А можно потрогать? А это безопасно? Руки потом надо мыть?»
Начало смеркаться. Мы быстро собрались и уехали в своём мерседесе-спринтере.
Из окон цитадели вылетали яростные форте, заглушающие всю недавнюю неловкость и мерзость, сотворённую горе-развлекателями в такой святой день. В освещённых окнах не было видно скачущих детских силуэтов.
Уже поворачивая за угол, я заметил, как чья-то крупноформатная фигура в окне второго этажа отодвинула портьеру и по-хозяйски оглядела территорию.
Вечерело. Вдалеке колосилась трава газона.
Животные упоротые
Лейтенантом я получил квартиру в бараке. Ну, такой барак на четыре семьи в Богом забытом дальневосточном гарнизоне: две квартиры с одной стороны и две с другой. Стенки в доме были покрыты вечно пачкающей штукатуркой. В принципе, эта штукатурка и была стенками. Можно было с соседями в крестики-нолики играть: ты им крестик, а они тебе нолик с той стороны выдавливают.
И тут ко мне жена приезжает. А я уже полгода без. И началось. Хотя что там может в 24 года начаться? Там кончиться никак не можется: раз за разом, курить во время секса приходилось – не успевал до кухни добегать.
А за стенкой жила соседка – недавно с зоны откинулась, за убийство сидела. В части меня каждое утро подкалывали: «А ты чего на построение пришёл? Тебя тётя Света ещё не зарубила?»
Оказывается, семья, которая жила в этом бараке до меня, экстренно оттуда эвакуировалась. В одного тётя Света топор метнула, на другую с ножом набросилась. Поэтому мне и досталось свободное жильё. А то.
Но, несмотря на такое близкое соседство, тётю Свету я ни разу не видел: служба, наряд за нарядом.
…С первыми лучами солнца наконец-то откинулись и мы.
И тут такой ор за стенкой: «Убью нахуй! Ёбаные твари, всю ночь ждала, когда вы там наебётесь уже, животные упоротые!»
Сразу же громовой стук в дверь, аж в печке потухший огонёк начал разгораться.
Я вскакиваю, натягиваю труселя, распахиваю дверь, а там вестник Ада какой-то: небритая бабища килограммов за сто, халат-самобранка, волосы-пакли в стороны – точно летела, глаза «Кровавая Мэри» – кровь с самогоном, в руках топор ржавый.
Бабища набирает в рот воздух, чтобы сдуть наш поросячий домик своим отборным зоновским матом ко всем чертям собачьим. В этот момент сзади ко мне подходит жена, обнимает меня и спрашивает, ещё не видя всадника Апокалипсиса:
– Серёжа, а кто это там?
И тут тётя Света открывает рот ещё шире, ещё, ещё и вдруг сдувается, как воздушный шарик. Стоит и смотрит на нас, вторым подбородком дёргает, ну как ребёнок, у которого новогодний подарок украли:
– Вы… Вы суки ёбаные… Вы такие красивые…
Обмякла, стекла тут же на наше крыльцо, гулко откинула голову о дверной косяк и зарыдала, подняв к небу выгоревшие белёсые глаза.
Штопаный носок
Поскольку отец был военным, то в доме существовал культ чистых воротников и стрелок на брюках. Мама у меня так до сих пор и осталась енотом-полоскуном. Одежды на спинках стульев я никогда не видел: любая снятая вещь тут же летела в стиральную машину. Сколько раз я приезжал в училище в мокром! Потому что не успевал предупредить маму, что забежал на пару часиков, а в 23:00 мне уже надо быть в училище.
Так что и в детстве, будучи прилежным учеником второго класса, я всегда выглядел очень аккуратно. И вот как-то на уроке труда сообщили, что завтра мы будем штопать носки, которые принесём из дома. Я шёл и думал о том, как же выглядит штопаный носок. Никогда его не видел. Жили мы небогато, да и какое богатство может быть у воспитателя детского дома и лейтенанта, не выползающего из автономок? Но в нашей семье носок с дыркой немедленно летел в мусор. Никто его не зашивал и не штопал. Так что мама достала из шкафа чистые носки и с помощью маникюрных ножниц принесла маленькую жертву во имя гранита знаний и учебного света, пробивающегося сквозь зимние шторы моей школы.
И вот я понёс испорченный носок на урок безжалостного труда. Январь искрился, Северодвинск выглядел выстиранной скатертью, так что страшно было на неё ступать. Я шёл по тротуару и щурился от низкого солнца. И тут мне явилось чудо. Оно двигалось на меня в огромном полупрозрачном облаке радужного снега, солнце высвечивало только контуры этого чудо-агрегата. Снегоуборочная машина ехала прямо мне навстречу, вращая валами-щётками и осыпая всё вокруг себя сахарной пудрой. Меня охватил экстаз, как если бы я увидел НЛО, вызывающее меня на контакт.
Я подошёл к самой кромке тротуара и зажмурился: сейчас меня захватит это облако снежной пыли, а я вдруг открою глаза и увижу себя всего белым-белым снеговиком. Вдруг мне в лицо рубанула струя чего-то холодного и липкого. Открыв от перепуга глаза, я понял, что стою в центре гигантского фонтана грязи. Он охватывал меня со всех сторон, небо стало чёрным.
Из всех мест в стране я выбрал именно это – грязную вонючую лужу, которой меня окатил снегоуборщик-НЛО. Я оказался в нужное время в грязном месте. С меня стекала жижа, заливалась за воротник и, намочив шарф, мерзким ручейком проникала внутрь, к животу. Стало безумно холодно. Я развернулся и ломанулся обратно домой, оставляя на кипельно-белом снегу грязные следы и пятна.
Дома я всю одежду сложил в ванной и стал ждать маму. Ближе к вечеру поднялся к соседке-однокласснице и попросил её рассказать, что они всё-таки делали на уроке с дырявыми носками. Лена выкрутила лампочку из настольного светильника, натянула на неё носок и принялась штопать: сначала прошила контур тряпичной раны, потом нитками крест-накрест закрыла дырку. От увиденного мне стало ещё хуже: я никогда это говно не надену.
Вечером пришла мама, батя вернулся со службы. Я повёл их в ванную и показал следы своего необдуманного поступка. Родители меня никогда не ругали. И в этот раз не ругали. Особенно когда я рассказал про эту снежную машину, окружённую настоящим северным сиянием.
– А что с носком делать? – спросил я у папы, когда посвятил его в свои проблемы с уроками труда. – Его же не я штопал.
– Принеси в школу и скажи учительнице, что штопала Леночка, но зато ты знаешь теперь, как это делается.
На следующий день по пути в школу я осторожно прокрался к месту трагедии. Рабочие уже заштопывали порванную вчера канализацию. Я быстро пробежал мимо и как можно дальше.
Да, за дурацкий носок мне поставили четвёрку – всё-таки не моя работа.
К чему я вспомнил эту историю?
Сегодня увидел замечательный ролик, в котором огромный комбайн бороздит бесконечные просторы жнивья. Из огромного сопла мощным потоком льётся золотистое зерно урожая. Шурша и переливаясь на солнце, оно низвергается в закрома Родины. Ну и немного мимо. Так, малость.
Если бы мне попалась эта кавалькада во втором классе, я обязательно бы под неё подлез. В дырявом носке или без. Я оказался бы в облаке золотистого зерна, осыпающего меня новым урожаем будущего хлеба…
И непременно там оказалась бы огромная нассанная лужа. Каким-нибудь диким и бессердечным животным, которое неделю искало место, чтобы натужно это сделать, и отвязалось по полной схеме. Оно стояло бы в этот момент неподалёку и тихо стонало, запрокинув рога в небеса: «Какие же люди идиоты!»
В Питере – пить
Расскажу вам неправдоподобную историю про Питер. Там алкоголя мало было, но именно он явил мне чудо.
Летом 1988 года у нас закончилась практика в городе Лиепая. Хороший город: и янтаря пособирали на закрытой территории воинской части, и на фашистской дискотеке потанцевали под трогательные марши, и «Рижского бальзама» хлебнули. После чего нас отпустили в отпуск. Я прилетел из Риги в Ленинград. Оставалось преодолеть расстояние Ленинград – Архангельск.
Это сейчас летают полупустые самолёты и ездят полупустые купе, а тогда кассы были заколочены крест-накрест досками, а при входе в здание любого аэропорта висела мраморная табличка «Билетов нет». Их не было в принципе, но люди летали. Как? Не знаю, но внутреннее пространство аэропорта Пулково представляло собой колышущееся поле голов. Сразу от входа и колыхалось.
Комендант аэропорта горестно глянул мои проездные документы и огласил вердикт: «К ноябрю улетишь. Наверное. Или нет. Наверное, нет». А у меня август. И в календаре, и в душе. Зачем мне ноябрь? Простоял весь день в этой людской бане, бросаясь к выходящим и входящим: «Нет лишнего билетика?»
День на второй я уже был готов лететь в любой город страны, только поскорее из этого аэропорта. Люди там уже все знали друг друга, здоровались, оставляли детей и вещи под присмотр, штурмовали кассы, перебегая от одной таблички «Закрыта на обед» до другой «Ушла на базу».
Вообще, всё население коммуны «Пулково» было одной очередью. Узнать последнего в ней не представлялось возможным: места в очереди передавались по наследству. Здесь росли, знакомились, выходили замуж, растили детей и иногда улетали. Улетавшие были осенены нимбом мучеников и счастливцев, как в фильме «Остров везения» с Шарлиз Терон, вышедшем много лет спустя, в котором жители-клоны в белых одеждах отправлялись на органы настоящим владельцам тел. Мне было уже всё равно, что там дальше, но жить стоя третьи сутки было просто невыносимо. Спать тоже приходилось стоя, опираясь на локти таких же спящих недопассажиров.
Под вечер третьих суток я решил остаться жить в Питере. Ничего другого в мою голову не приходило. Я сел в автобус и вышел где попало.
Автобус довёз меня до буквы «М». «Во! Надо хоть питерское метро глянуть, вдруг там так же красиво и помпезно, как в московском?» Ожидания меня обманули. Если определить питерское метро одним словом, то вот оно: «Крематорий». Печальные фигуры людей, тихо передвигающиеся мимо закрытых створками провалов. Тишина. Скорбь. И вдруг по одну сторону разверзается Печаль и оттуда вываливаются… нет, не гробы, как ожидалось, а такие же тёмные сущности людей, за которыми следом вваливаются те, кто только что стоял со мной рядом. Интересно, газ в вагонах включают на каком расстоянии от станции? Чтобы те, кто остался на платформе, ничего не заподозрили и безысходно ввалились во вновь подошедший поезд бессмертия?