Кабинет с видом на задворки сознания

© Лола Шокова, 2026

ISBN 978-5-0071-0106-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пси-рутина

Вот и подходил к концу обычный рабочий день Иммануила Затылкина. День как день. А что? Не хуже, чем у других. Мог бы, конечно, быть лучше, как и вся жизнь, в принципе, могла бы сложиться по-другому, то есть лучше, но сложилось так, как сложилось. Ничего тут уже не поделаешь Поэтому остаётся делать эту жизнь только интереснее, насыщеннее, разнообразнее. С этим тоже были проблемки, потому что последние 20 лет Иммануил Затылкин только и занимался тем, что улучшал жизнь других. А был он элементарно патентованным клиническим психологом, правда, с творческим образованием в подоплёке своей. Но, тем не менее, ныне он был практически родня медикам. Конечно же, всё относительно в этом мире. Никакой он не медик, и он это сам понимал. В том смысле, что не терапевт, не ортопед-травматолог, не венеролог, даже не невролог, а простой российский, хотя и элитный, знаете ли, и патентованный, между прочим, но клинический и — всего-навсего психолог. Так вот, что там мы говорили про рабочий день? С утра у нас был эфир на федеральном телеканале с гостями в студии, со зрителями. Они, конечно, все оплаченные, это мы с вами все должны понимать, договорившись об этом, конечно же, на берегу. Что там, по 1500 рублей на рыло? И вот тебе: хлопки тогда, когда надо, крики «У-у-у!», возгласы. Недоумение или негодование — любого качества возгласы по вашему заказу за 1500 рублей в руки налом. Вот такая публика приходит работать на телевидении в качестве публики. Потом обед в телевизионном буфете, потом немножечко (пара капель), так сказать, взбодряющего средства, естественно, из линейки разрешённых веществ. И, наконец, полуторачасовой семинар в школе практической психологии для будущих коллег-женщин, для будущих коллег-девушек, если быть уж совсем точным.

Потом ещё 15 минут небольшой такой встряски для уже слегка одутловатого, но, тем не менее, ещё не потерявшего энергичность тела и самого туловища Иммануила Затылкина с одной из не очень успевающих студенток. А студентки — это вообще разговор особенный. По нашим временам, слава Б-гу, что не студенты, а студентки: это, поверьте, для московских практикующих патентованных клинических психологов уже достижение. Давайте об этом договоримся на берегу. Ну и вот, подошёл к концу рабочий день, но он ещё не подошёл к концу окончательно, потому что Иммануила Затылкина ждал очередной пациент. Ну, как пациент? Само собой — клиент.

В нашем деле что пациент, что клиент — это, знаете ли, неразличимо. В том смысле, что если ты начнёшь это различать, то тут одно из двух будет: либо ты нищий, либо все вокруг радостные, а ты ходишь и горюешь, и ноешь, и плачешь. Потому что, опять-таки, ты нищий. Поэтому изначально ещё 20 лет назад, когда несостоявшийся драматург решил, что он уже и не драматург, а родственное ему, так сказать, амплуа взямши, будет он теперь инженером-конструктором человеческих душ. Или сознаний? Или..? Чего вы там хотите себе полечить внутри головы? Выберите сами, подчеркните нужное, а мы уж это попробуем проанализировать.

Что касается анализа, то тут Затылкин был очень хорош. В этом он, что называется, просто был талантлив от Б-га. Впоследствии, уже повзрослев, заматерев и, вообще пообтёршись в одной известной ближневосточной стране некоторое количество времени, он понял, что он ещё и в общем кое-чего может изобразить в науке слушать и в науке объяснять. Как там говорил Суворов — наука побеждать? Ну вот, а у нас будет своя наука. Там, где никого не надо побеждать. В смысле, никого? А побеждать нужно, естественно, что-то в себе. Вот. Это в самом крайнем случае, если уж случай далеко и глубоко зайдёт. В такие моменты он старался обойтись без каких бы то ни было острых углов и рекомендовал, если уж до такого доходило всё-таки, пациенту-клиенту собрать ноги в руки и всё-таки дойти до психиатра. Благо, что знакомые психиатры у Иммануила Затылкина тоже были. Его хорошие друзья, приятели, знакомые. Родственники дальние, наконец. Так вот он уживался со всеми этими мыслями, которые ежедневно роились у него в голове примерно в такой конфигурации: от одного к другому, от пятого к десятому, от общего к частностям, от частностям снова к общему. Поэтому часто он иногда забывал мелочи: ключи, зонтики, перчатки, забывал хорошо завязать шнурки, но был отменно хорош в своём главном деле — в размышлениях, в построении конструкций и выдаче советов. Самое главное в нашей профессии — это память. Он всегда всё важное помнил. Что с этим пациентом мы делаем? Помнил. А до чего мы дошли вот с этим клиентом? Помнил. А их было у него, знаете, сколько? Ого, сколько! И было, и есть, и дай Б-г, будет.

Он зашёл в огромное офисное здание, где у него был пока что арендован, но в будущем он надеялся, что сможет всё-таки выкупить в собственность, этот замечательный кабинет, в котором он работал уже 5 лет, между прочим. Это не такой маленький срок. К этому его кабинету уже успели протоптать дорожку многие довольно-таки известные не только в узких кругах, но и в самых, что ни на есть, широких кругах люди — женщины, артисты, бизнесмены да и всякие другие, не так уж, чтобы известные, но достаточно состоятельные господа, будем их так называть. Все, кто состоятельный, те — господа. А те, кто, не настолько состоятельны, как те, которые действительно состоятельные, но, тем не менее известны — это люди! Вот только с такими Иммануил Затылкин и работал. А потому, что вот это всё малоизвестное провинциальное офисное население, которое в разное время, собравшись с силами и с волей и перебравшись в Москву, завоевало себе несколько десятков квадратных метров московской недвижимости, мало интересовало нашего замечательного психолога ввиду своей невысокой платёжеспособности. Нет, вы не поймите неправильно и не поймите превратно. Изначально это и была основная кормовая база нашего героя. Герой какой? С маленькой буквы или с большой? Знаете что? В принципе, если по-честному, то, конечно же, с большой. Но это в реальной жизни. А в нашей книге, конечно же, он будет писаться с маленькой, потому что… Ну не будем же мы самолично и собственноручно возвышать человека данной профессии над его пациентами? Не будем же, зачем? Это неэтично, это подрывает доверие. И это подрывает основу благосостояния. А мы не хотим, чтобы что-то подрывало основу нашего благосостояния. Так вот, зашёл он в этот бизнес-центр со всеми этими уже мыслями, которые роились у него в голове. Поднялся на лифте на соответствующий этаж. Он тактильно-привычно и сенсорно-машинально уже нажал на кнопку лифта, он не помнил, и неважно, какой номер этажа. Это всего лишь цифры! Вышел из лифта, дошёл до своей зоны, где у него была своя собственная секретарша и не одна, должны мы вам заметить. У него было целых три секретарши. Они друг друга меняли в течение недели: рыжая, шатеночка и блонд. Вот так вот он любил, чтоб было разнообразно всё. Чтобы примерно мы понимали, что вчерашний день остался вчера. А сегодня — это день уже другой. И девушка другая сидит у нас на ресепшене, завтра будет третья. Почему? Потому что прошёл уже сегодняшний день, и он остался во вчерашнем. А завтра — это то, сегодня, которое вчера было послезавтра. Вот так! Именно так это всё работает. А если кто этого не понимает, тот, извините меня, умом не дорос. Ну да ладно. Прошёл он мимо Стеллы, нашей замечательной шатенки, сегодня которая работала. Он её поприветствовал кивком, и это было уже достаточно. Она его приветствовала милым привставанием со своего рабочего места, милым мяуканьем: «Здравствуйте, Иммануил Эммануилович!» Такой Иммануил — очень много «М» в его имени-отчестве, и она мяукала его. Стелла всегда мяукала, очень часто. Когда были буквы «M» в речи, она мяукала. Потому что она — Стелла, и потому, что она шатенка. Прошёл, подёргал ручку кабинета, но он закрыт. Конечно же, ключики! И Стелла уже стоит, протянув ему ключики от кабинета, которые он забыл взять. Вернулся обратно, повиливая пузиком, Иммануил Эммануилович, взял ключики от кабинета, открыл кабинет, зашёл, бросил ключики на стол. Сразу же сел за рабочий стол и приобрёл рабочий настрой, потому что сегодня у него должны быть ещё двое клиентов.

Да, именно клиенты, потому что эти люди уже достаточно давно к нему ходили. Сначала они были пациенты, но к ним именно так относился: люди, к которым нужно вникнуть в их проблему, разобраться, поставить клинический психологический диагноз. А потом, уже по мере того, как мы уже разобрались, что там у них в голове происходит, что творится, что нужно поправить, какие нужно выпавшие детальки вернуть на место… Потихонечку уже эти господа стали, конечно, клиентами, роднёй, можно сказать, семьёй. Одной большой клиентской семьёй. И вот он их ждал. У него оставалось ещё примерно 25—30 минут перед приходом первого гостя. Можно и так назвать его в данной конкретной секунде. Гость, который клиент. А для клиентов, которые у нас гости: будьте как дома, не забывайте, что вы в гостях. Вот из этой серии. Пожалуйста — чай, кофе, плюшки, слойки печеньки, фрукты. Для особо разборчивых можно коньячку, оливки. А если уж очень надо, то Стелла, Наташа или Альбина метнутся и принесут всё, что хотите, начиная от фастфуда! Потом сделав круг над 360° по часовой стрелке и заканчивая снова фастфудом, но уже другим. Если в начале, может быть, мы брали во внимание шаурму или хот-дог, то сделав такой скрежещущий круг по часовой стрелке, мы проходили через стейки, лососи, суши, пожалуйста, домашнюю кухню, омары, кальмары — и снова возвращались уже просто к гамбургерам. Да, вот так вот. В общем, всё, что хотите, конечно. В конце рабочего дня или в начале, это в зависимости от того, на какое время была назначена встреча с клиентом-пациентом. По-разному у людей разных, естественно, работало и пищеварение, и по-разному разыгрывался аппетит. Поэтому Стелла, Наташа и Альбина были готовы к любому повороту, а в нашем случае, развороту событий и могли всё, что угодно сделать. В некоторых случаях они не сами метались, а просто заказывали курьера, и метался курьер. Но иногда, если было важно для клиента либо для самого хозяина, то есть Иммануила Эммануиловича, чтобы метнулась именно она, оставив на какое-то время свой пост номер один на ресепшене — это можно. Мы же не в армии, мы же не где-то там в каких-то структурах. Мы — люди свободных, широких творческих взглядов. И поэтому можем позволить себе оставить пост и направить нужного человека в нужное место, загрузив этого нужного человека, несмотря на то, что он — женщина, и красивая женщина. Даже очень красивая местами женщина. Не в смысле местами, а местами очень красивая женщина. В некоторых местах очень. Ну, так вот, чтобы самолично она выполнила прихоть ту или иную. В рамках, естественно, приличий, а не то, что вы могли, не дай Б-г, подумать. Ну, да Б-г с ним. Оставалось уже меньше времени, уже где-то минут 20. По своему обыкновению запросил стаканчик крепкого американо без сахара вообще, просто американо. Но со стаканчиком холодной воды. И Стелла тут же принесла, потому что у них в закутке стояла собственная, произведённая в Швейцарии кофемашина полупромышленного образца офисной конструкции, которую постоянно и ежедневно загружал своей натурой сам Иммануил Затылкин. Загружал в том смысле, что пил кофе. Пришёл, и сразу требует. Ушёл, и на дорожку требует. Загружал своим, так сказать, кофейным аппетитом, если можно так сказать. Своей кофеманией амортизировал этот аппарат. Честно сказать, девушки тоже любили кофе попить за корпоративный счёт, поэтому расходы на кофемашину были немалые. Угу.

Но все накладные расходы и прочее, вот эта вся ежедневная какая-то бытовуха, она с лихвой перекрывалась высокими, я бы даже сказал огромными, космически баснословными гонорарами, которые запрашивал за свои услуги специалиста всё-таки клинически патентованный психолог с именем. Иммануил Эммануилович Затылкин брал просто какие-то невообразимые деньги за время, которое он уделял своим клиентам. Да, уделял время и, самое главное — себя. Он себя просто нещадно расходовал.

Всего себя, весь свой талант инженера-конструктора человеческих душ, сознания, всего — как хотите называйте, нужно подчеркнуть. И, безусловно, у него очень многие вещи были уникальными, авторскими. Я имею ввиду подходы, методы и концепции. Всё это у нашего героя было своё. Правила, которыми, которые он щедро делился со своими клиентами, и разного рода советами, причём советы были авторские, и они были разработаны по уникальной методике в том плане, что никогда он не давал один и тот же совет двум разным людям. Более того, он никогда не давал один и тот же совет одному и тому же человеку в разные сеансы. Никогда. То есть, сегодня один совет, а завтра уже другой совет. Потому что, если тот не сработал, значит, нужен какой-то новый подход. Новое решение для сложных ментальных проблем. Как вы можете понять, это очень импонировало каждому клиенту по отдельности и всем им вместе. Если когда где-то в другом каком-то обществе, в тусовке кто-то случайно посмел проронить пару слов о нашем герое Иммануиле Затылкине, то тут же как вот жемчужины на ниточку, нанизывались какие-то реплики, мнения, и тут же заходил разговор про эффективность работы нашего героя. О том, что удаётся всё-таки ему вытащить человека из бездны самосознания к вершинам самопознания. И, действительно, все сходились на том: да, мне он помог, и мне он помог, а мне — тоже он помог. И ей, и ему смог помочь, представляете? Вот такое было всеобщее мнение про работу и эффективность нашего патентованного психолога. Это очень важно. Это не просто важно, это архиважно.

Поэтому он совершенно заслуженно имел и репутацию, и перспективы, и счёт в швейцарском банке, и клиентскую базу, и поток вновь приходящих пока ещё не знакомых пациентов, но очень скоро которые, благодаря широте души нашего лекаря душ, обязательно станут знакомыми, очень хорошо знакомыми. Потом перейдут в ранг клиентов нашего замечательного кабинета. Однако, что-то мы уже ждём-ждём, а клиента пока нет?

Стеллочка пишет в мессенджер Имманулу Эммануиловичу, потому что он не любил разговаривать по телефону. А вот там за стеной сидит Стеллочка, и видно, что сидит она в соцсетях, и можно ей сразу написать: «Стеллочка, а позвони-ка нашему другу, узнай, что с ним? Когда он придёт? Почему задерживается? Время-то, время-то такое, вдруг он ещё час где-то будет ходить. А если он опоздает, если он полностью пропустит сеанс, то мы ему выпишем как за посещённый. Обязательно напугай его так, ну, слегка напугай, чтобы он не терял тонуса. Напугай! Ах, он уже, он уже поднимается? Хорошо, Стеллочка, ты моя дорогая, хорошая, хорошо, всё. Тогда, как обычно, ему 50 г коньячку занеси, но только минут через пять-семь после того, как он зайдёт. Не сразу, а лучше минут через десять. Это будет самое лучшее время». Только он успел оттарабанить пальцами по телефону это сообщение, как Стеллочка связалась с ним по громкой связи и артистично объявила: «Иммануил Эммануилович, к вам на приём пришёл Гирш!»

— Да-да, Стелла, прошу вас, пригласите по времени, пожалуйста. Прошу, прошу, проходите.

И вот, открылись двери и зашёл он. Со своей когда-то обаятельной улыбкой, со своими когда-то мексиканскими усами, а теперь уже немного обвисшими, и улыбка уже немножко не та. Вошёл он — Гирш Уркагандт, собственной персоной, и уже шестой месяц как постоянный клиент нашего героя.

Бывшая звезда телевидения, бывшая звезда шоу-бизнеса, бывший всем известный человек, бывший богатый человек, бывший популярный человек и бывший рукопожатный человек. Всё это, конечно же, относилось к нашему персонажу, который смотрел сейчас под вечер и усталыми и печальными уже глазами на Иммануила Затылкина. Всё это, безусловно, относилось прямо и конкретно к нему. Он вошёл. Он снял верхнюю одежду, привычно повесил её аккуратненько на вешалку. Протянул руку, пожал Затылкину, привычно и устало сел на кушетку. Иммануил в это время внимательно, хотя и тоже с усталыми глазами, сопровождал все эти движения господина Уркагандта.

Наконец, он сел, за ним внимательно следя, отправил Стеллочке тайный знак, который означал, что нужно, не дожидаясь семи-десяти минут, а срочно нести стопку коньяку для гостя.

Тут первым прервал эту короткую паузу сам Гирш. Он сказал вот что.

— Доктор, тут у меня такое дело… Я немножечко, насколько я помню, по своим записям, вам задолжал…

Его глаза стали ещё чуть более печальными. А в это время глаза Затылкина, наоборот, стали чуть более весёлыми. То есть, какое-то облегчение с этим сообщением всё-таки вошло в него. И он ответил так, как должен был ответить на его месте любой праведный психоаналитик.

— Гирш, это не вопрос. Гирш, это — не проблема. Я знаю, что вы человек платёжеспособный.

Тут Затылкин мгновенно провернул у себя в голове внутренний монолог, который мелькнул как вспышка молнии. А монолог был такой: «Платежеспособный — это означает, что всегда что-то можно реализовать. Имущество какое-то, всякие активы, может быть, какие-то, не знаю, залоги. В общем, что-то можно продать, чтобы принести, наконец, деньги за работу психоаналитика, оплатить его труд». Вот такой короткий монолог.

Что, собственно, подразумевалось под словом платежеспособность? Это очень важно, потому что такой монолог несомненным образом был явно протранслирован в подсознание пациента, и Гирш откликнулся на эту реплику.

— Спасибо, доктор, спасибо. Я всегда знал, что вы — понимающий человек. Да, кстати, я вот тут принёс. У меня есть пара часов из коллекции. Может быть, возьмёте пока их как залог, или, может быть, под реализацию, или, может быть, так зачтём?

Он встал с кушетки, прошёл к вешалке и достал из своего плаща пару часов. Под одобрительным взглядом Иммануила Эммануиловича положил их перед ним на стол.

— Что это? — как будто не понимая происходящего, вербально озвучил свой немой вопрос Иммануил Затылкин.

— Это «Ришар Милль» и «Патек».

— Как интересно, как интересно, — подпирая рукой подбородок медленно почти что прошептал Затылкин, — да вы садитесь, Гирш, садитесь, давайте лучше с вами поговорим, начнём работу уже, потому что время идёт.

В этот момент вошла Стеллочка, беззвучно открыв дверь, занесла поднос, на котором стояла початая бутылка и два стопарика, оба уже налитые. Она мгновенно оставила стопарик и бутылку на столе, забрала поднос и упорхнула так же беззвучно к себе за стойку ресепшена.

— Ну что ж, давайте за прибытие, за встречу.

— Давайте, вздрогнули!

Они вздрогнули, быстренько хлобыстнули, каждый жадно втянул со своей стороны воздух из помещения внутрь лёгких. Оба шумно выдохнули по очереди. Гирш снова расположился на кушетке, ещё чуть более вальяжно на ней разместившись. Доктор Затылкин тоже чуть более распластался в своём кресле, и у них потёк неторопливо разговор, касающийся их обоих. Началась сессия.

— Ну что же, Гирш, хорошо. Оставляйте пока «Ришар Милль» и «Патек», пускай лежат. Не переживайте, вообще не переживайте, мы с вами люди друг другу далеко не чужие.

— Спасибо вам, Иммануил Эммануилович, спасибо вам, я всегда понимал. Но можно я тогда что-то одно вам оставлю? Дело в том, что всё-таки вещи дорогие.

— Да-а-а? А вы так про это, да? Ну, тогда я не знаю, а что из них более дорогое?

— Исходя конкретно из этих двух часов, тут более дорогие, конечно, «Патэк». Да и они более, как бы это сказать, ликвидны.

— А, ну тогда забирайте ваш этот «Ришар Милль».

— Хорошо!

Гирш вскочил, забрал «Ришар Милль», сразу надел их на руку и продолжил валяться.

— Итак, расскажите, на чём… давайте, я напомню, на чём мы с вами в прошлый раз остановились…

— Не будем эту тему поднимать. Тема скользкая, тема сложная, тема непростая, и, по-моему, мы её в прошлый раз окончательно проработали. Давайте теперь что-то новое.

— Что у вас произошло? Что у вас новенького за неделю? Давайте с этим поработаем.

— Ой, доктор! — начал Гирш, — ой, доктор, доктор, ох.

Он вздыхал, вздыхал, вздыхал. А Затылкин внимательно его слушал, никоим образом не собираясь прерывать его «лёгкое» течение мысли и речи.

— Ох, доктор, ну, что я вам могу сказать? Вся жизнь у меня идёт хорошо. Всем я доволен. За малым исключением, что поток наличных денег иссякал, иссякал, подиссяк и окончательно… сейчас уже на данный момент иссяк. Хотя работаю я по-прежнему много, но этого не видно. Как прежде публика не видит меня. Хотя я вижу до сих пор очень много людей. И, слава Б-гу, теперь я вижу больше богатых людей, в отличие от того, что раньше я видел очень много небогатых людей. Но сейчас я…

— Вы говорите про корпоративы, Гирш?

— Да-да, про них.

— Хорошо, продолжайте, не останавливайтесь.

— Так вот, корпоративов много. Отмечают люди самые разнообразные вещи. Порой даже совершенно, ну, не скажешь даже, что это стоит того, чтобы отмечать — ввиду малозначительности события. Но, тем не менее, какие-то свои юбилеи, какие-то свои памятные даты и внутри компании, и просто частные и богатые лица что-то отмечают, заказывают артистов. Я, естественно, как ведущий, но могу и сам сбацать на гитаре и спеть.

— Да-да, Гирш, я знаю, мы знаем, да.

— Так вот, да, продолжаю. Буквально три дня назад я вернулся из богатого нефтеносного региона. Наверное, не стоит сейчас его конкретизировать, откуда, где и у кого я там был, и у кого я вёл мероприятия, но что-то как-то пока подзадерживают меня. Да, гонорар пока что не переводят. Точнее, не то чтобы не переводят, речь шла даже не переводе, потому что зачем нам всякие переводы? Речь шла, конечно же, о наличности. Всё это должны были дать вечером тогда же, даже перед мероприятием, а не после. Но ни до, ни после, что-то я ничего не получил. Накормили, напоили вдоволь, всё было хорошо, всё по райдеру было. Но что-то там… в общем, доверенное лицо того человека подзажало бабки, короче говоря. Вот что меня и гложет последние три дня. А бабки, сами понимаете, немаленькие, и я на них рассчитывал, и я дико переживаю, что могут, конечно, ввиду моего нынешнего положения и отсутствия каких бы то ни было сильных рычагов влияния, могут даже и попробовать кинуть, Иммануил Эмманиулович. Вот чего бы я очень не хотел. Видите, как это может даже косвенно, а может быть, даже и прямо повлиять непосредственно, получается, что и на вас тоже лично.

— Так, хорошо. Вот очень интересный вопрос, конечно, «Патек», «Патек». Да, а золотые, кстати, «Патек»?

— Да, «Патек» золотые.

— Ну ладно, я вижу, они в прекрасном состоянии у вас.

Да, я же коллекционер, не просто коллекционер, но и любитель.

— Да, я вижу, да.

— И не просто любитель, но и с пониманием.

— Да, Гирш, безусловно.

— Вот. Но, конечно, для меня это тоже, вы знаете, тема такая, о личной неплатежеспособности — это тоже меня выбивает из колеи последние три дня. Я хожу сам не свой. Ну, не привык я, чтобы так вот со мной, чтоб меня и… Более того, вдруг пойдёт слух, что можно самого Гирша Уркагандта пригласить на мероприятие и не заплатить.

— Да, Гирш, понимаю. Тут с этим нужно очень-очень жёстко работать. Я вам даже.. Знаете что, Гирш? Есть у меня одна идея. Но давайте мы её пока отложим до конца. Продолжайте.

— Какая идея у вас есть, доктор?

— Ничего, не обращайте внимания, это мысль вслух, но я её думаю. А пока что я вас одновременно ещё очень внимательно слушаю. Продолжайте.

— Хорошо. В общем, ну что? В семье всё хорошо.

Итак, семья, работа — всё хорошо?

— Ну да, перспективы только какие-то туманные, доктор, у нас, и у меня, и у всей нашей, я не побоюсь этого слова, индустрии шоу-бизнеса. Да, с телеком вот вообще всё в таком тумане, доктор, в таком туманище, что стал он не просто как туман, а какой-то, какая-то непроницаемая жёсткая такая пелена, как стекловата. Жёсткая, от которой хочется чесаться, которая недружелюбная. Вот что стало такое оно.

— Так, хорошо, вижу, вижу, вижу, слышу, слышу вас. Давайте, продолжайте.

— Ну, что, доктор, что тут я ещё могу сказать? Тут меня вот одна мысль, какое-то время назад возникшая, преследует до сих пор.

— Что же, что же? Так, давайте, давайте, давайте, вот-вот подбираемся, подбираемся, чувствую, чувствую. Давайте, давайте, Гирш, бацайте, прямо вываливайте.

Гирш обнаружил себя вообще совершенно растекшимся по кушетке, а незаметно Иммануил Затылкин разлил ещё по стопарику каждому, протянул Гиршу, взял себе. Они оба вздрогнули, выдохнули, выпили, вдохнули привычными движениями. Гирш, не переставая всё это говорил.