Бог времени Кронос. Книга 1 цикл «Дракона»

Пролог

Когда мир ещё не знал имён и границ, в пустоте ветер перебирал песчинки, будто искал форму для чего‑то большего. На затерянной планете тишина была такой плотной, что шорох песчинок звучал как вопрос. И планета прислушивалась, ожидая, когда в этом движении проступит жизнь.

Из песка постепенно выступил силуэт: сначала лёгкая рябь, потом застывшая волна, а следом — чёткие очертания. Так родился дракон — не из плоти, а из самой материи мира. Его крылья напоминали вихри, тело — сплетение песчаных волн, а в голове жила древняя сила — эхо изначального, будто сама земля тихо шептала сквозь него.

Пришёл дождь. Первая капля впиталась в песчаную спину, вторая заставила дрогнуть крыло, третья коснулась головы — и по фигуре прошла дрожь, похожая на первый вдох. Песок пульсировал, отзываясь на воду; силуэт обретал плотность. В тот миг, когда третья капля коснулась головы, в глубине ещё незрячих глаз вспыхнул слабый отсвет — тихое, ровное свечение, будто внутри зажглась далёкая звезда. Оно тут же погасло, но оставило ощущение: здесь будет свет.

Дракон неуверенно шевельнул крыльями, пробуя воздух. В его глазах вспыхнуло внутреннее сияние — обещание жизни. С этого мгновения время начало свой отсчёт, а сила, что жила в нём, стала сознанием, памятью, долгом.

Шли годы, и дракон учился понимать силу: как она течёт, собирается в тугую нить, очерчивает невидимую границу. Но однажды ему стало важно не сдерживать её, а смешивать. Он выбрал большой плоский камень у ручья — тот, где любила сидеть птичка, — и смешал искорку огня, луч света, тяжесть дождевой капли и ровный ток своей энергии.

Сначала ничего не происходило. Потом по поверхности камня пробежала едва заметная дрожь. Дракон держал смешанную силу ровно, не давая ей вспыхнуть. И вдруг оно моргнуло — один раз, медленно. Протянуло крошечный рот, и из него вырвался тонкий луч света — короткий, яркий, как солнечный зайчик. Существо сделало шаг — ноги мягко коснулись камня — и замерло, прислушиваясь к себе.

Дракон понял: это не узор, не тень, не игра света. Это кто‑то живой. У него есть глаза, кожа, дыхание. Он появился, потому что дракон смешал огонь, свет и дождь и позволил этому стать плотью.

— Ты… — тихо выдохнул дракон хрипло. — Ты настоящий.

Существо протянуло к нему руку — не хватая, а просто показывая: «Я тут. Я учусь быть».

С того дня сила для дракона стала не только щитом и оружием, но и возможностью давать. Он понял: сила оставляет след, который не стирается, даже когда самого тебя уже нет.

Много позже тьма пришла, чтобы стереть само понятие света. Дракон стоял на каменистой пустоши у северного склона. Щит вокруг него был не стеной, а тонкой оболочкой, готовой стать оружием. Сын ударил волной, вслед за ним хлынули тени — чёрные, текучие, словно густой дым, стелющийся по земле.

Отряд держал линию: копья вонзались во тьму, и тьма отступала — на мгновение. Этого хватало, чтобы сделать шаг назад, выровнять строй, подставить плечо товарищу. В центре стоял дракон. Сквозь щит он направил поток холодной энергии, стирающей память. Сын бился, теряя очертания, пока не рассыпался чёрным пеплом, подхваченным ветром.

Но и дракон платил за это: сила, которую он собрал, была его жизнью, памятью, прошлым. Она уходила, растворяясь в потоке, вытягивая из него саму суть. Он стоял до последнего — пока тень сына не исчезла, пока на пустоши не стало тихо, пока даже ветер не перестал дышать. Только тогда он позволил себе опустить руки. Щит растаял, как утренний иней под первыми лучами солнца.

— Теперь… — начал он, и голос стал тише. — Теперь они в безопасности.

Прежде чем его фигура начала рассыпаться, он шепнул:

— Ладно. Лети.

Это было не прощание, а разрешение: пусть сила снова станет ветром, найдёт новое русло. Дракон не сопротивлялся — он становился тем, чем был изначально: песком. Его фигура дрогнула, пошла рябью, из неё посыпались мелкие песчинки. Они кружились в воздухе и медленно оседали, смешиваясь с пылью пустоши. С каждым мгновением его становилось всё меньше, пока не осталась лишь лёгкая россыпь, сверкающая на солнце, как крупицы кварца.

Птичка, следившая за битвой, тихо вскрикнула — звуком, больше похожим на всхлип. Она упала рядом с горсткой песка, сложив крылья, будто обняла тёплую пыль. Чуть клюнула одну песчинку — не чтобы съесть, а чтобы запомнить, — и взлетела, унося крошечное зерно памяти.

Где‑то в другом месте, на берегу далёкого моря, пятилетний мальчик строил на песке замок из мокрых камешков. Его отец, высокий мужчина с грубыми руками, стоял неподалёку и смотрел на горизонт. Мальчик не знал, что отец — пират. Он просто строил замок и время от времени поднимал глаза на отца, проверяя, что тот всё ещё здесь.

Вдруг он замер, почувствовав лёгкое тепло, на мгновение коснувшееся груди, — будто кто‑то тихо положил ладонь на плечо и тут же убрал. Мальчик нахмурился, прислушался к себе, поднял глаза к небу и показал пальцем на крошечную точку — птицу, летевшую так высоко, что её почти не было видно.

— Папа, смотри… там птица летит так высоко, что её почти не видно. Она, наверное, видит всё‑всё на свете. Я тоже хочу так. Хочу видеть всё.

Отец чуть улыбнулся — в улыбке была не нежность, а старая морская усталость и расчёт.

— Чтобы видеть всё, сынок, не обязательно забираться высоко. Иногда достаточно просто быть большим. Таким большим, чтобы тебя нельзя было не заметить.

Мальчик кивнул, будто принял это как закон. Не осознавая почему, он сгрёб горсть тёплого песка и спрятал в глубокий карман холщовых штанов — просто потому, что так казалось спокойнее.

Он снова принялся строить замок, не зная, что в его груди теперь тихо спит душа дракона — не как бремя, а как тихий свет, который будет согревать в самые холодные ночи. И что однажды этот свет напомнит ему, что значит защищать тех, кто не может защитить себя сам. Сила будет учить его, даже когда он этого не поймёт: в случайном тепле, в неожиданной уверенности, в том, как вдруг становится ясно, куда нужно шагнуть.

Начало времён

Вселенная пребывала в первозданной пустоте — без света, звука и движения. На одной из затерянных в тьме планет тишину нарушал лишь ветер: скользя над поверхностью, он перебирал песчинки, будто искал в темноте форму. И, казалось, сама пустота прислушивалась к этому едва слышному шороху, словно ждала, когда в нём проступит что‑то большее, чем просто движение.

Постепенно из песка проступил силуэт: сначала лёгкая рябь, затем застывшая волна, а следом — чёткие очертания. Так родился дракон — не из плоти, а из материи планеты. Его крылья напоминали вихри, тело — сплетение песчаных волн, а обращённая в пустоту голова хранила древнюю силу. В этой силе не было ни гнева, ни воли — лишь эхо чего‑то изначального, будто сама планета тихо шептала сквозь него.

Пришёл дождь. Капли несли искру движения: первая впиталась в песчаную спину, вторая заставила дрогнуть крыло, третья коснулась головы — и по фигуре прошла дрожь, похожая на первый вдох. Песок пульсировал, отзываясь на дождь; силуэт обретал плотность, в нём зарождалась жизнь. И в тот миг, когда третья капля коснулась головы, в глубине ещё незрячих глаз вспыхнул слабый отсвет — не пламя, не жар, а тихое, ровное свечение, будто внутри зажглась далёкая звезда. Оно тут же погасло, но оставило после себя ощущение: здесь будет свет.

Дракон неуверенно шевельнул крыльями, пробуя воздух. В его глазах, вырезанных ветром, вспыхнуло внутреннее сияние — обещание жизни. Оно было таким же естественным, как дрожь песка под каплями, и таким же неизбежным.

Так на забытой планете из ветра и дождя родилось первое живое существо, и с этого мгновения время начало свой отсчёт.

Младенец

Дракон лежал в тишине, не понимая ни своих сил, ни того, кем он стал. Мир казался огромным, холодным и гулким: любое движение рождало далёкое пугающее эхо. Это было совсем не похоже на ту первозданную пустоту, где ветер тихо перебирал песчинки, будто сам мир шептал форму ему во сне. Теперь тишина не была ласковой — она звенела, как натянутая струна, и каждый звук отзывался болью.

Сквозь него текла невидимая энергия — тёплая, словно ветер в песке. Она заставляла каждую чешуйку вибрировать — будто внутри звенела тонкая струна. Дракон не знал, что это за сила, но чувствовал: она удерживает его в новой, неудобной форме. Та самая сила, что когда‑то жила в материи планеты как тихое эхо чего‑то изначального, теперь стала слишком близкой, слишком настоящей — и от этого пугала ещё сильнее.

Тяжёлые крылья топорщились в стороны, цеплялись за камни, мешали лежать спокойно. Он пытался их сложить, но они не слушались — жили своей неловкой жизнью. В них не было той уверенности, с которой ветер когда‑то лепил его силуэт. Он помнил (или ему казалось, что помнит) тот миг, когда дождь капля за каплей пробуждал в нём жизнь: тогда каждая капля была как тихий голос, говорящий: «ты будешь». Теперь же сила не звала — она толкала, заставляя тело принимать форму, к которой он не был готов.

Когда тревога становилась невыносимой, из пасти вырывался крошечный огонёк — робкий язычок света, едва достававший до когтей. Дракон выпускал пламя не для того, чтобы напугать или разрушить. Просто от него становилось чуточку теплее.

Это тепло нравилось ему больше всего. Оно не разгоняло тьму, а грело лишь его самого — и в этом маленьком свете он находил покой. На миг мир переставал быть огромным и холодным, и дракон чувствовал: он не совсем один. И в этом было что‑то от того самого света, который позже он научится направлять ровно и уверенно: не чтобы спрятаться от страха, а чтобы дать жизнь. Но пока это был просто крошечный огонёк, и ему было достаточно знать, что он есть.

Учится

Дракон больше не лежал неподвижно. Беспокойное тепло внутри не давало застыть на месте — он двигался неуклюже, без цели, пробуя новое тело. Когти царапали камень, и каждый резкий звук будто заставлял мир вздрагивать — чужой, пугающий. Так же, как когда‑то эхо ветра в первозданной пустоте казалось ему единственным голосом мира, теперь каждый собственный звук отзывался в груди острой тревогой: он нарушал тишину, к которой ещё не привык.

Крылья по‑прежнему мешали: цеплялись за камни, задевали песок, тянули назад. Но он уже научился неловко прижимать их к бокам — словно пытался уложить слишком большой плащ. На миг становилось спокойнее: мир сужался до того, что было прямо перед носом. Это напоминало ему то мгновение, когда третья капля дождя коснулась головы и в глубине глаз вспыхнул слабый отсвет: даже крошечный, едва заметный свет мог удержать тьму на расстоянии. Теперь и прижатые крылья становились такой же опорой — не силой, а способом удержать равновесие в огромном, оглушающем мире.

Внутри жил ровный тёплый гул. Он пробегал вдоль хребта, зарождался в груди и растекался по всему телу. Дракон не понимал, что это за сила, и не мог ей управлять. Она просто напоминала: ты жив, ты здесь. И в этом гуле он всё чаще различал отголоски чего‑то большего — будто тот самый ветер, что когда‑то перебирал песчинки, теперь тихо шептал ему изнутри: «Ты не исчезнешь. Ты будешь».

Когда он дёргал лапой или пугался собственного звука, из пасти вырывался крошечный огонёк — робкий язычок света, едва достававший до когтей. Дракон выпускал его не ради разрушения, а чтобы стало чуточку теплее. И это тепло нравилось ему больше всего: оно грело лишь его самого, даруя короткий миг покоя. Мир на секунду переставал быть огромным и холодным, и дракон чувствовал: он не совсем один. Этот огонёк был его первым языком, его способом сказать миру: «Я здесь, и мне страшно». Позже он научится говорить светом иначе — но пока ему хватало и этого тихого, дрожащего язычка, который не пытался осветить всё вокруг, а просто согревал его изнутри.

Он ползал по кругу, потом в сторону, снова по кругу — нащупывал границы своего тела, пробовал на ощупь камень и песок, вдыхал холодный воздух. С каждым движением мир становился чуть менее чужим.

В какой‑то момент он замер, опустил голову и прислушался не к тишине, а к внутреннему гулу. Сила не кричала — она тихо пульсировала, словно далёкое эхо ветра, который когда‑то слепил его из песка. И впервые ему показалось: возможно, он — не просто случайное движение в пустоте. Возможно, он — начало чего‑то. А начало не обязано быть громким. Оно может быть неловким, царапающим камни, пугающимся собственного голоса. Оно может рождаться в тишине, в робком огоньке, в попытке сложить непослушные крылья. И этого достаточно, чтобы стать чем‑то большим.

Свет глаз

Неуклюжесть осталась, но стала привычной, почти родной. Дракон уже не шарахался от собственных движений — те самые неловкие рывки, что раньше пугали его эхом, теперь укладывались в понятный ритм. Он научился чувствовать вес крыльев, угадывать, как их сложить, чтобы не зацепить камень, и даже делать короткие, неуверенные взмахи — не ради полёта, а чтобы удержать равновесие на склоне. В этой неловкости проступила осторожная уверенность: мир больше не казался непреодолимой преградой. Так же, как когда‑то прижатые к бокам крылья давали ему краткий миг спокойствия, теперь сама неуклюжесть перестала быть врагом: она стала его первым языком, на котором он разговаривал с миром — не словами, а движениями, не всегда точными, но настоящими.

Сила внутри по‑прежнему жила своим ритмом — тёплый гул вдоль хребта, дрожь от груди до кончиков когтей. Она всё так же напоминала: ты жив, ты здесь, — но сегодня в этом гуле появилась новая нота, будто сама сила прислушивалась к тому, как он учится быть в мире. Но сегодня она искала выход — и нашла его в глазах. Это было похоже на то, как робкий огонёк вырывался из пасти, когда страх становился невыносимым: тогда сила искала способ просто согреть его изнутри, а теперь она искала, как дотянуться до мира снаружи. И нашла путь в свете глаз — тихом, ровном, совсем не похожем на пламя.

Замерев в тишине, дракон вдруг выпустил свет. Не пламя, не жар — чистый, ровный свет, будто в глубине зрачков зажглись две далёкие звезды. Он не понял, что произошло: просто повернул голову — и луч лёг на серый камень неподалёку. Тот мягко засветился, будто стал теплее.

Потом пришёл дождь. Обычный земной дождь: тяжёлые капли, запах сырой пыли, серое небо, опустившееся к самой земле. Дракон не стал стоять под ним. Он заметил тёмный проём в скале — неглубокую пещеру — и скользнул туда. Внутри было тихо, только издалека доносился ровный стук капель по камню. Он сел, подогнул лапы, сложил крылья и впервые просто переждал непогоду, не боясь её шума. В этом спокойном ожидании было что‑то от того самого терпения, с которым когда‑то дождь капля за каплей пробуждал в нём жизнь: не торопя, не требуя, просто оставаясь рядом, пока песок становился плотным, а тишина наполнялась дыханием.

Когда дождь стих и воздух прояснился, дракон вышел наружу. Камень, на который падал свет его глаз, больше не был одиноким обломком: сквозь трещины пробивались тонкие зелёные нити травы. Хрупкие, едва живые, они росли именно там, где лежал его свет.

Дракон замер, вглядываясь в эту маленькую перемену. Мир сделал шаг ему навстречу. Это было совсем не похоже на тот пугающий, гулкий мир, который когда‑то заставлял его выпускать крошечный огонёк, лишь бы стало чуточку теплее. Он осторожно подошёл, наклонил голову, втянул воздух. Запах травы был свежим, живым, совсем не похожим на запах пыли и камня — странным и в то же время удивительно правильным. Дракон сел рядом, почти касаясь травы боком, и долго сидел так, вдыхая новый запах. Внутри тихо гудела сила, а мир становился чуть меньше, понятнее и добрее.

Он не знал, что его свет пробуждает жизнь. Он просто смотрел, как тянутся вверх травинки, и в этот миг ему казалось, что он впервые по‑настоящему нужен этому миру. И в этом ощущении не было ни гордости, ни торжества — только тихое удивление, похожее на то, которое он испытал, когда впервые понял, что прижатые крылья могут стать опорой: иногда самое важное чудо — это просто заметить, как от твоего присутствия что‑то начинает расти.

Первое осознание

Тело больше не было чужим. Дракон чувствовал, как мышцы отзываются на каждое намерение, крылья ловят малейшее движение воздуха, а когти уверенно цепляются за камень. Это было совсем не похоже на те дни, когда каждое движение рождало пугающее эхо, а крылья жили своей неловкой жизнью, цепляясь за камни. Тогда мир казался враждебным просто потому, что был слишком большим, а теперь он стал просто сложным — и в этой сложности дракон начинал различать свой собственный ритм. И тогда он решился: оттолкнулся, резко взмахнул крыльями и поднялся над землёй.

Полёт вышел неуклюжим. Дракон то проваливался в воздушные ямы, то резко взмывал вверх, будто сам себя пугал высотой. Ветер хлестал по чешуе, мир внизу качался, и на миг вернулся прежний страх — такой же, как в первые дни, когда собственный звук казался угрозой. Но теперь страх был другим: не парализующим, а острым, живым, подстёгивающим. Он выровнялся, сделал ещё взмах, потом ещё — и вдруг почувствовал, как тело само находит верный ритм. Он не парил, как величественное существо из легенд, но он летел. И этого было достаточно. Так же, как когда‑то прижатые крылья давали ему ощущение опоры, теперь опорой стал сам воздух: он держал, если не пытаться его победить, а просто довериться его движению.

Опустившись возле знакомого камня, дракон замер, прислушиваясь к ровному гулу внутри. Теперь он не просто ощущал силу — чувствовал её движение: как она поднимается от груди, скользит вдоль хребта и собирается в глубине глаз. Тот самый гул, что когда‑то лишь напоминал: «ты жив, ты здесь», теперь будто искал выхода — и наконец нашёл его в свете. Он понял: свет можно направлять. Повернул голову, сосредоточился — и луч лёг ровно на серую поверхность камня: не рассеялся, не дрогнул, а лёг, будто рука, наконец научившаяся держать тонкую нить. Это было похоже на то, как он учился не пугаться собственного голоса: сначала звук пугал, потом стал привычным, а потом — инструментом. Теперь и свет перестал быть случайным всплеском и стал продолжением его воли.

Теперь оставалось ждать.

Он ходил кругами вокруг камня, будто охраняя это место и своё новое умение. Дни сменяли друг друга: небо темнело и снова светлело, ветер шептал на своём вечном языке, а дракон всё ходил, время от времени проверяя, по‑прежнему ли камень лежит под его светом. Он не знал, сколько прошло времени — день, два или три, — но теперь умел ждать. В этом ожидании было что‑то важное: будто он впервые участвовал в чём‑то большем, чем собственное существование. В этом терпении слышался отголосок того самого дождя, который когда‑то капля за каплей будил в песке жизнь: не торопя, не требуя, просто оставаясь рядом, пока тишина наполняется дыханием.

Пришёл дождь. На этот раз дракон не искал укрытия. Он остался стоять под каплями, не отрывая взгляда от камня, — хотел увидеть чудо не после, а в самом его рождении. Капли падали, сливались с его светом, и камень начал мягко мерцать, будто впитывая и дождь, и свет, соединяя их в нечто новое. А потом сквозь трещины потянулись зелёные нити — сначала робкие, едва заметные, но с каждой секундой всё более настойчивые. Трава росла быстрее, чем в прошлый раз, покрывая камень живым ковром, и в её росте была тихая уверенность.

Дракон наклонился, почти касаясь травинок носом, и замер, вдыхая знакомый запах — свежий, живой, обещающий что‑то хорошее. Тот самый запах, что однажды уже показался ему удивительно правильным, теперь звучал как подтверждение: он всё делает верно. А потом вдруг сорвался с места и побежал вокруг зарослей, неуклюже подбрасывая лапы, задевая крыльями воздух, будто хотел обнять эту радость всем своим огромным телом. Это было похоже на восторг ребёнка, который впервые взял в руки фломастер и увидел, как на бумаге появляется его собственный рисунок: неловкий, неидеальный, но настоящий — и созданный им самим. И в этом восторге не было ни высокомерия, ни желания подчинить мир: только чистое, почти детское удивление от того, что его действие отозвалось в материи планеты, как эхо, которое он сам и породил.

Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на траву, на капли, стекающие по листьям, на свет, всё ещё тихо струившийся из его глаз. И впервые в сознании оформилась чёткая мысль: «Это сделал я».

Не ветер, не дождь и не случайность. Он направил свет, дождался дождя — и вместе они дали жизнь. Мир перестал быть холодной пустотой, где он был лишь случайным гостем. Теперь он был частью этого мира — и, возможно, его началом. А начало, как он теперь понимал, не требует величия. Ему достаточно одного луча, одной капли, одного неловкого шага — и терпения, чтобы увидеть, как из этого рождается жизнь.

Трава и нечто другое

Дракон летал уверенно: крылья стали продолжением его воли, а не упрямой тяжестью. Он больше не проваливался в воздушные ямы и не шарахался от ветра — он читал порывы, ловил их, поднимался выше, заглядывал дальше. Это был совсем не тот полёт, что в пятой главе: тогда он лишь учился держать равновесие на склоне, а теперь небо само становилось ему знакомым, будто раскрывало свои тихие секреты.

Огонь в груди стал гуще и горячее, но дракон почти перестал его выпускать. Однажды резкий выдох просто для тепла лизнул край полянки — и трава почернела, съежилась. В этом тихом увядании было что‑то невыносимо неправильное. Он вспомнил, как в самом начале крошечный огонёк грел его самого и дарил короткий миг покоя, а теперь от одного выдоха мир съёживался, теряя жизнь. С тех пор он берёг огонь внутри: тепло, что раньше спасало от страха, теперь казалось слишком грубым для мира.

Конец бесплатного фрагмента

Зато свет из глаз он научился держать столько, сколько хотел: задерживать на камне, пока тот не начнёт мерцать, или гасить одним ровным выдохом. Но за точность приходилось платить усталостью: с каждым лучом внутренний гул вдоль хребта становился тише, будто часть силы уходила вместе со светом. Тогда дракон опускался на землю, складывал крылья и долго сидел, прислушиваясь, как сила медленно собирается снова. Это напоминало ему те первые мгновения, когда дождь капля за каплей пробуждал в песке жизнь: теперь ему самому приходилось терпеливо ждать, пока сила вернётся, словно мир отдавал её ему по крупицам.

Однажды, вернувшись к полянке, он замер. Среди травы поднималось нечто новое — огромное, тёмное, живое. Дерево. Его ствол был толще, чем дракон мог обхватить, ветви тянулись к небу, а тихий шелест листьев не спорил с тишиной, а становился её частью.

Дракон подошёл осторожно, чтобы не задеть ветки крылом. Он не стал светить на дерево — в этом не было нужды. Оно жило, дышало, росло без его помощи, и от этого казалось ещё прекраснее. Дракон наклонил голову, втянул воздух: запах дерева был глубже, чем запах травы — в нём слышались камень, вода и долгие дни, ушедшие на то, чтобы из ростка стать великаном.

С того дня он перестал спать в пещере. Теперь он устраивался под деревом, прижимаясь боком к тёплому стволу. Здесь не было темноты и холода — только ровный шум листвы, похожий на тихий разговор, который он почти мог понять. Дерево не требовало света, не ждало чуда. Оно просто было. И этого оказалось достаточно.

Когда ночь накрывала долину, дракон смотрел, как лунный свет ложится на листья, и чувствовал, как уходит усталость. А утром, поднявшись в небо, он снова отдавал лучи траве, зная: когда силы станет мало, его будет ждать огромное молчаливое дерево — место, где можно просто быть, не пытаясь ничего изменить.

Познание себя

С появлением дерева дракон был счастлив. А счастье, как он теперь понял, любит тишину. Это было совсем не то лихорадочное тепло, что когда‑то заставляло его выпускать робкий огонёк, лишь бы не дрожать от страха. Теперь тишина не пугала — она была живой, наполненной шелестом листьев и ровным дыханием мира.

Он перестал давать силе выход — не из страха и не от беспомощности. В ней больше не было нужды кричать. Дракон не выпу

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.