Невеста для проклятого Императора

Вода была везде.

Я открыла рот, чтобы закричать, — и вместо крика в горло хлынуло холодное, чёрное, воняющее железом и тишиной. Лёгкие взорвались болью, будто кто-то сунул туда раскалённую кочергу. Я захлёбывалась. Не поэтично, не красиво — как собака, как кошка, как любое живое существо, которое поняло, что сейчас умрёт.

Я дёргалась. Руки молотили воду, ноги скребли пустоту. Я пыталась всплыть, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, его тянуло вниз, к чёрным камням, которые я мельком увидела перед тем, как всё погасло. Камни с письменами. Свет зелёный, пульсирующий. И Алиса.

Алиса парила между ними, как кукла, с открытыми глазами и спокойным лицом.

— Алиса! — хотела крикнуть я.

Вместо этого я вдохнула воду.

Она залилась в трахею, в бронхи, в самые мелкие ответвления лёгких. Я почувствовала, как она добирается до каждой клетки, как холод растекается изнутри. Это была не боль. Это была паника в чистом виде. Твоё тело кричит «дыши!», а дышать нечем. Ты задыхаешься минуту, вторую, третью — хотя кажется, что прошла вечность.

Перед глазами поплыли круги. Сначала чёрные, потом красные, потом белые.

«Всё, — подумала я. — Ипотеку не выплачу. Кота некому будет кормить. Кир женится на продажнице. А Алиса… Алиса уже там».

Мысль о ней ударила сильнее, чем удушье.

Алиса. Та, кто прятала печенье под матрас, чтобы оставить мне на завтрак. Та, кто в шесть лет закрыла меня собой от воспитательницы с ремнём. Та, кто говорила: «Не бойся, Вер, я рядом».

А теперь она висела под водой без движения, и я не могла даже крикнуть её имя.

Я рванулась в последний раз. Из последних сил. Из последнего воздуха, которого уже не было. Дёрнулась — и вдруг что-то схватило меня за грудь.

Не рука. Не щупальце. Что-то незримое, но мощное, как удар сердца. Схватило и рвануло вверх, выворачивая наизнанку. Я успела почувствовать, как лопаются мелкие сосуды в глазах, — и вылетела на поверхность с криком.

Кашель разорвал горло. Я извергала из себя воду — стаканами, литрами, мне казалось, я выплёвываю целое озеро. Воздух ворвался в лёгкие — обжигающий, сырой, совсем не такой, как в Карелии. Пахло торфом, мятой и ещё чем-то сладковато-гнилым.

Я стояла на четвереньках на острых камнях. Голова гудела. Тело дрожало мелкой дрожью. Я открыла глаза.

Вокруг было не озеро.

Точнее, озеро было. Чёрное, неподвижное, как зеркало, в котором отражалась смерть. Ни ряби, ни блика. Небо — серое, низкое, без единой звезды и без луны. Берег — каменистый, в мху, и камни острые, режущие ладони.

Я опустила взгляд на свои руки и замерла.

Не мои руки. Короткие пальцы с обкусанными ногтями исчезли. Вместо них — длинные, тонкие, с идеальным маникюром. Кожа бледная, почти белая, с синеватыми венами, просвечивающими сквозь кожу. Я провела ладонью по лицу — чужие скулы, чужой нос, чужие пухлые губы. Волосы длинные, ниже пояса, мокрыми сосульками лежат на плечах.

— Это не я, — сказала я вслух. Голос был тоньше. С хрипотцой. И чужой.

— Смотрите! — крикнули сверху.

Я подняла голову. Со скалы, нависающей над озером, на меня смотрели трое. В кожаных доспехах, с оружием. У одного лук, у второго копьё, у третьего — рог, похожий на бычий, с медной оковкой.

Лучник ткнул в меня пальцем:

— Ведьма! Из воды вылезла! Ведьма!

— Я не ведьма, — сказала я. Голос не дрожал. Хотя внутри всё тряслось, колотилось, пыталось выпрыгнуть наружу. — Я ищу девушку. Чёрные волосы, веснушки, худая. Мы вместе нырнули. Вы её видели?

— Слышал? — хохотнул копейщик. — Она ещё и спрашивает!

— Стреляй, сказано, — рявкнул третий. — Приказ стражи: всякого, кто выйдет из Чёрного озера, — на месте.

— Какого Чёрного озера? — я обернулась к воде. Она была абсолютно чёрной. Не тёмно-синей, не серой — именно чёрной, как нефть, как дёготь. С неё не поднимался пар, на ней не было ряби. Она просто лежала, тяжелая, мёртвая.

— Может, она и правда ведьма, — неуверенно сказал лучник. — Глянь на её глаза. Светятся?

— Стреляй, кому говорят!

Свист. Я не успела ни увернуться, ни закричать. Стрела чиркнула по плечу — сначала я почувствовала только толчок, а потом жгучую боль. Кровь потекла по руке, яркая, алая. Чужая кровь по чужой руке.

— Вяжи её! Бегом!

Я рванула с места.

Ноги не слушались — новые, длинные, с непривычно тонкими щиколотками. Я споткнулась о камень, упала, ободрала колено, вскочила. Сзади топали сапоги, кричали:

— Держи! Не уйди!

Я побежала к лесу. Другого пути не было. Прямо передо мной вставала стена деревьев — высокие сосны и ели с мохнатыми лапами. И за ними, на скале, серый замок.

Он висел над миром, как каменный кулак. Острые шпили впивались в низкое небо, стены были гладкими и скользкими, окна — узкими бойницами. От замка веяло холодом, хотя до него было ещё далеко. Не тем холодом, что от камня, — другим. Древним, липким, въевшимся в каждую трещину. Мне вдруг показалось, что сам воздух вокруг замка тяжелее и темнее.

Я не хотела туда. Никогда. Лучше в лес, в болото, в пасть зверю, чем туда.

— Держи её! — заорали за спиной.

Сзади свистнула вторая стрела. Она вонзилась в ствол сосны прямо у моего уха — звонко, с хрустом. Древесная кора брызнула в лицо. Я рванула в чащу, не разбирая дороги.

И тут лес изменился.

Тропа возникла под ногами сама собой. Не протоптанная, не видимая глазу — но я чувствовала её. Камни уступали место мягкому мху, ветки расступались перед лицом, корни не подставляли подножку. Будто кто-то невидимый брал меня за руку и вёл.

Но за спиной не утихала погоня.

— По следу! — кричал копейщик. — Она уходит к старой избе!

— Догоним! Не впервой!

Ветки хлестали по лицу, но я бежала. Лёгкие горели. Плечо саднило, кровь пропитала рукав, но я не останавливалась. В голове стучало: Алиса, Алиса, где Алиса?

— Сейчас возьмём! Лук!

Я услышала, как скрипит тетива. Пригнулась — стрела пролетела над головой, вырвав несколько волос. Я даже не почувствовала боли, только испуг.

— Стоять, — сказал кто-то.

Я замерла. Не потому что захотела — ноги перестали слушаться. Просто голос вошёл в меня, как нож в масло, и прибил к месту.

Стражники тоже остановились. Даже ветер, казалось, затих.

Я подняла голову.

На скале, нависающей над лесом, стоял всадник на вороном коне. Конь был огромным, чернее ночи, с горящими красными глазами. Пар валил из ноздрей, копыта высекали искры из камня. А на коне — человек.

Он был высоким, широкоплечим. Плащ из чёрного бархата, подбитый мехом, развевался без ветра. Лица не разобрать — глубокий капюшон скрывал глаза, но линия подбородка была жёсткой, как лезвие. На груди — герб: чёрный дракон на серебряном поле.

Император.

Я не знала, откуда я это знаю. Не знала, откуда знаю его герб и его власть. Но когда он чуть приподнял голову, и из-под капюшона блеснули глаза — тёмно-синие, почти чёрные, с ледяным блеском, — меня пробила дрожь.

Холод от него шёл такой, что у меня занемели пальцы на ногах. И не от воздуха — от его взгляда.

Он смотрел на меня. Не на стражников. Не на лес. На меня. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Только власть. Только опасность. И странное, пугающее любопытство.

— Если хоть один волос упадёт с её головы, — сказал он. Голос низкий, без эмоций, как у следователя, который уже всё знает. — Вы ответите. Живыми не уйдёте.

Стражники побледнели. Лучник опустил лук. Копейщик попятился.

— Ваше величество, — залепетал тот, что с рогом. — Мы не знали… Она из воды…

— Отойдите, — сказал император. — Дайте ей уйти.

Стражники расступились, как вода перед носом корабля.

Я не стала ждать. Рванула в лес, на этот раз не оглядываясь. Бежала, пока пульс не стал единым гулом в ушах. Ветки хлестали по лицу, ноги подкашивались, но я бежала. Только когда звуки погони стихли и лес сомкнулся за мной плотной стеной, я упала.

На колени, прямо в сырой мох. Земля пахла грибами, гнилью и мятой. Я лежала, хватая ртом воздух, и смотрела на свои чужие руки.

— Алиса, — прошептала я. — Где ты?

Никто не ответил.

Я поднялась и пошла. Потому что если я останусь здесь, меня найдут. Стражники или тот, кто был страшнее стражников.

Лес вёл меня. Тропа возникала сама собой — невидимая, но ощутимая. Я шла по ней, как слепая за поводырём. Кто-то или что-то в этом лесу знало, куда мне нужно. Или хотело, чтобы я пришла именно туда.

Через какое-то время деревья расступились.

Поляна. А на ней — избушка.

Маленькая, старая, почти вросшая в землю. Бревна почернели от времени, крыша поросла мхом, окна затянуты паутиной. Дверь перекошена, но не заперта. Ни огня, ни дыма, ни следов жизни. Заброшенная. Или просто очень старая.

Я подошла. Толкнула дверь — она открылась без скрипа, бесшумно, как рот мертвеца.

Внутри пахло полынью, сушёными грибами и древностью. Ещё — чем-то сладким и чужим. На столе догорала свеча — крошечный огонёк в полной тьме. Рядом лежала книга.

Кожаный переплёт, потёртые углы, медная застёжка. На обложке — тиснёное название: «Истра».

Я села на лавку. Свеча дрожала, отбрасывая тени. Я открыла книгу.

Первая страница. Рисунок травы с мелкими белыми цветами. Подпись: «Звездчатка. От лихорадки и боли в суставах».

Я не знала этой травы. Никогда не видела. Но когда я смотрела на рисунок, в голове всплывало: собирать на рассвете, сушить в тени, заваривать кипятком, но не кипятить. Откуда? Я московский биолог, я знаю зверобой, ромашку, чистотел. Но звездчатку — нет.

Вторая страница. Корень, похожий на морщинистую морковь. «Девясил. От удушья и кашля».

Я закрыла глаза — и увидела, как его выкапывают. Как очищают, режут, сушат на печи. Увидела так отчётливо, будто сама делала это сотню раз.

Третья страница. Четырёхлистник болотный. «От страха и бессонницы».

У меня перехватило дыхание. Я не учила этого. Ни в университете, ни в книгах, ни в жизни. Но знания вползали в меня, как змеи. Тихо, настойчиво. Словно они всегда были здесь, в глубине, а я просто забыла. Словно какая-то часть меня — не та, что выросла в детдоме и пила воду из крана с запахом железа, — помнила всё.

Страница за страницей. Травы, коренья, настойки, мази. Рецепты с точными пропорциями. Предупреждения: «не давать беременным», «вызывает сон», «смертельная доза — три капли». Я перелистывала, и каждое слово ложилось в память, как будто я читала не книгу, а свой собственный дневник, написанный много лет назад.

Но это было не моё. Не Веры из детдома.

Чужое. Чужое знание, чужой опыт — и он становился моим.

Я закрыла книгу. Руки дрожали. Свеча почти догорела.

— Что происходит? — прошептала я в пустоту.

И тогда я подумала об Алисе.

Мы встретились, когда мне было пять, а ей шесть. Нас привели в одну комнату. Я плакала, потому что меня отобрали у приёмной семьи — вернули, как ненужную вещь. Алиса подошла, молча вытерла мои слёзы грязным рукавом и сказала: «Не реви. Теперь я буду твоей семьёй».

И была. Все шестнадцать лет. Она прятала печенье под матрас, чтобы оставить мне на утро. Она дралась с мальчишками, которые дразнили меня «дочкой алкашей». Она научила меня не плакать, даже когда очень больно.

А потом мы поехали в Карелию. Дёшево, по студенческой путёвке. Сказали: «Самый чистый воздух, самые красивые озёра». Алиса нашла в интернете легенду: тот, кто нырнёт в полночь в Чёрное озеро, увидит под водой небо.

— Небо! — смеялась она. — Представляешь, Вера? Небо под ногами. Что может быть лучше?

У меня не было никого. У меня была только Алиса.

А теперь она там, под водой. Или уже не там.

— Я найду тебя, — сказала я книге, стенам, лесу за окном. — Обязательно найду. Даже если придётся перевернуть этот чужой мир вверх дном.

За стеной кто-то зашуршал.

Я замерла.

Шаги. Медленные, тяжёлые, вдавливающие мох. Кто-то большой. Кто-то, кто не боится темноты.

Я вцепилась в книгу. Бесполезное оружие. Но другого не было.

Шаги приблизились. Остановились прямо за дверью.

Тишина. Такая, что слышно, как бьётся моё сердце — чужое сердце в чужой груди.

А потом дверь открылась.

Глава 2. Верея

Дверь открылась бесшумно — как рот мертвеца, как пасть змеи.

Сначала я увидела только тень. Невысокую, сгорбленную, почти сливающуюся с чернотой за порогом. Потом она шагнула внутрь, и свеча дёрнулась, высветив её.

Старуха.

Она была маленькой — ниже меня на голову. Спина колесом, плечи выгнуты вперёд, руки длинные, с узловатыми пальцами. Но двигалась она не как старуха. Плавно. Бесшумно. Будто под юбками у неё были не ноги, а змеиные хвосты.

Лицо — кисея морщин. Глубоких, как трещины в высохшей земле. Такие бывают у тех, кто всю жизнь провёл на ветру и холоде, кто видел то, что другим лучше не видеть. Но глаза… глаза были страшными.

Чёрные. Без зрачка, без радужки, без блеска. Два угля, в которых отражался слабый огонёк свечи — и больше ничего. Они смотрели на меня в упор, и я почувствовала, как по позвоночнику ползёт холодная мурашка.

На голове — тёмный платок, завязанный узлом на затылке. Из-под него выбивались жёсткие седые пряди, похожие на конский волос.

На пальцах — десяток перстней. Мутный янтарь, потускневшее серебро, камень, похожий на высохшую каплю крови. И один — с чёрным глазом, который, казалось, смотрел на меня в упор, куда бы я ни отошла.

Я попятилась. Спина упёрлась в край стола. Книга «Истра» осталась на столе, я сжимала в руках воздух.

— Не бойся, — сказала она.

Голос низкий, хриплый, похожий на треск сухой ветки под ногами. Или на шёпот углей в печи.

— Я ждала тебя. Долго ждала.

— Кто вы? — спросила я.

И снова вздрогнула от чужого голоса. Он выходил из моего горла, но был не моим. Тоньше, с хрипотцой. Чужие губы, чужое нёбо, чужой язык.

— Меня зовут Тали, — старуха сделала ещё шаг. Пол под её ногами не скрипнул. — Я гадаю при дворе. Вижу то, что скрыто. А ты, девочка, сейчас в теле, которое тебе не принадлежит. Чувствуешь?

Я провела рукой по лицу. Острые скулы, тонкие губы, длинный прямой нос — всё это было под моими пальцами, но не было моим. Я чувствовала чужую кожу, чужой холод, чужие ресницы.

— Что со мной? — выдавила я.

— Эту девочку звали Вереей. — Тали подошла к столу, провела пальцем по корешку «Истры». — Её мать назвала в честь лесного ветра, что приносит первые весенние листья. Она была травницей. Хорошей. Но сегодня на рассвете пьяные стражники забавы ради утопили её в озере Лакрима.

— Утопили?

Я вспомнила воду. Холод. Зелёный свет. Камни с письменами. И тело, которое меня не слушалось.

— Они заставили её раздеться и войти в воду. Сказали — покажи, как ты умеешь дышать под водой, ведьма. Она не умела. Она просто утонула. А потом… — Тали подняла на меня свои чёрные глаза. — А потом пришла ты. Из другого мира. Ты теперь Верея. Запомни это имя. Здесь ты будешь Вереей.

Меня трясло. Не от холода — от ужаса. Внутри всё кипело, переворачивалось, хотело выпрыгнуть наружу. Я хотела закричать, что это ошибка, что мне нужно домой, в Москву, к Алисе, к моему никчёмному, но своему телу. Вместо этого я выдавила:

— Послушайте… меня зовут Вера. Я училась на биологическом в Москве. Я ничего не понимаю в колдовстве и проклятиях. Где моя подруга? Алиса нырнула вместе со мной. Мы из одного детдома. Она — единственное, что у меня было. Что здесь происходит?

Тали подняла руку.

Перстни звякнули — сухо, неблагозвучно, как колокольчики на похоронной процессии. Чёрный глаз на одном из них будто повернулся ко мне.

Воздух в комнате стал тяжелее. Не метафорически — физически. Будто кто-то нажал невидимую плиту мне на плечи. Дышать стало трудно. Свеча сжалась в крошечный синий огонёк.

— Замолчи.

Голос Тали был тихим. Но каждое слово вдавило меня в пол, как гвоздь.

— Если хочешь жить — усвой. Ты — травница Верея. Никогда не была в Москве. Не училась. Не видела этого города. Ты выросла здесь, в лесу Морраль. Собирала коренья, лечила крестьян от лихорадки. Заруби это на своём чужом носу.

— Но это неправда, — прошептала я.

— Правда или нет — не важно. — Тали шагнула ближе. Я почувствовала запах полыни и старой, застоявшейся крови. Не трупный — другой, древний, как эти стены. — Важно, что никто не должен узнать, откуда ты пришла. Ни стражники, ни слуги, ни лорды. Если заподозрят, что ты чужак из другого мира — сожгут на костре прежде, чем император успеет моргнуть. Замок убьёт тебя. Или стражники. Или простолюдины. Поняла?

Я сглотнула. Горло пересохло, как наждак.

— А чёрный всадник? — выдавила я. — Тот, на скале. Кто он?

Тали усмехнулась краешками губ. Сухо, без тепла, без жалости.

— Император — другое дело. Он может узнать. Он должен узнать. Потому что он единственный, кто может тебя защитить. Если захочет. Но об этом потом.

Она подняла палец с чёрным перстнем. Камень блеснул — и мне показалось, что в его глубине что-то шевельнулось.

— Ты попала в замок Вэлнес. В земли проклятого рода. Здесь император берёт в жёны молодых девушек — одну за другой. Все они умирают. Ты — девятая. Твоя предшественница умерла сегодня. Её призрак уже бродит по коридорам.

— Почему они умирают? — Я чувствовала, как немеют пальцы. — Что за проклятие?

Тали присела на край стола. Перстни стукнули по дереву. Свеча осветила её лицо снизу — морщины стали глубже, глаза — чернее.

— Триста лет назад император Эсташ Вэлнес вырубил дубраву и убил мужа лесной травницы. Её звали Истра. Она была сильной — сильнее, чем любой маг при дворе. Он сжёг её мужа заживо — за то, что тот посмел смотреть на императрицу. Истра прокляла его род. С тех пор ни один Вэлнес не может любить без расплаты. Ту, которую он полюбит, умрёт в течение года. Ту, которая полюбит его — постигнет та же участь. Сердце останавливается. Лёгкие гноятся. Кровь идёт горлом. А призрак остаётся в замке навеки.

Я смотрела на неё. На её чёрные глаза, на перстень с глазом, на жёсткие седые волосы.

— И поэтому император каждые сто лет проводит отбор невест? — спросила я. — Чтобы найти ту, которая не умрёт?

— Нет, — Тали покачала головой. — Чтобы найти ту, которую он сможет не полюбить. Или ту, которая не полюбит его. Пока не находил.

— А если я не влюблюсь? — спросила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Если буду держаться подальше? Я из другого мира, у меня другие мозги. Может, у меня получится.

Тали посмотрела на меня долго. Так долго, что я начала бояться, что она видит что-то, чего я сама о себе не знаю.

— Ты женщина, он — император, — сказала она наконец. — Молодой. Красивый. Властный. Другие не могли устоять. Но ты… ты из другого мира. Может, у тебя получится. Лес принял тебя. Это твой единственный союзник.

Она встала. Поправила платок. Пламя свечи метнулось в сторону, будто от ветра, хотя окна были закрыты.

— Я приду к тебе во дворец. Под видом гадалки. Если понадобится помощь — ищи меня в северной башне. А сейчас — жди. Скоро за тобой придут.

— Постойте! — Я шагнула к ней, схватила за рукав. Ткань под пальцами оказалась холодной и жёсткой, как рыбья чешуя. — Как мне найти Алису? Что с ней будет?

Тали обернулась. Чёрные глаза блеснули в полумраке — впервые в них появилось что-то живое. На миг мне показалось, что я вижу в них своё отражение — испуганное, потерянное, с мокрыми волосами и чужеродным лицом.

— Не сейчас, — сказала она тихо. — Сначала выживи здесь. Твоя дорога — здесь. Её — там. Когда придёт время — встретитесь. Если выживете.

— Если выживете? — повторила я.

Тали не ответила. Она шагнула в угол — в самую густую тьму, куда не доставал свет свечи. Мне показалось, что я вижу её силуэт ещё секунду, две, три.

А потом он исчез.

Просто растаял, как дым. Остался только запах полыни, да на столе догорала свеча, да в ушах звенела тишина.

Я постояла, сжимая край стола. Потом села.

Руки дрожали. Всё тело дрожало. Я посмотрела на свои чужие пальцы, на идеальный маникюр, на бледную кожу. Верея. Теперь меня зовут Верея. Травница, которую утопили пьяные стражники. Девятая невеста императора.

Я открыла «Истру». Снова. Страницы шуршали, как сухие листья. Я читала — и знания втекали в меня быстрее, чем раньше. Будто плотина прорвалась. Будто воспоминания этой Вереи, спавшие в теле, наконец просыпались и перетекали в меня.

Вот — корень мандрагоры. Кричит, когда выдирают из земли. Вот — звёздная лилия. Три капли настоя — смерть. Вот — папоротник. Цветёт раз в тысячу лет, и тот, кто найдёт цветок, увидит всё, что скрыто.

Я закрыла глаза и увидела лес. Не московский парк, не карельский бор — другой. Дремучий, тёмный, с огромными папоротниками и грибами в рост человека. Ветер нёс запах мха и прелых листьев.

«Это её лес, — поняла я. — Лес Вереи».

Открыла глаза. Свеча почти догорела.

И тогда я услышала.

Снаружи — шум. Тяжёлые шаги. Хруст веток. И голоса.

— Ведьмину избушку нашли? Здесь? — Голос грубый, хриплый, с присвистом.

— Тута. Следами привела. Не уйдёт.

— Окружай! Живо!

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.

Топот сапог. Не один, не два — много. Звон металла. Я метнулась к окну — в щель между досками увидела факелы. Пять, шесть, десять. Оранжевые языки дрожали в темноте.

— Выходи, ведьма! — заорали снаружи. — Именем императора! Стоять! Не двигаться!

Я не ответила. Прижалась спиной к стене. Книгу сунула за пазуху — холодный кожаный переплёт прижался к чужой горячей груди.

— Ломай!

Удар. Дверь затрещала. Ещё удар — петли застонали. Лунный свет хлынул в щель, и я увидела их. Первый — коренастый, с рыжими усами и шрамом через всю щёку. В руке — копьё. За ним — ещё трое. Те самые, что гнались у озера.

Глаза у них были злые. И испуганные. Потому что они знали: император велел не трогать. Но они всё равно пришли.

— Именем императорского величества… — начал рыжий.

Последний удар. Дверь слетела с петель и рухнула на земляной пол, подняв облако пыли.

Они стояли передо мной. Четверо с копьями наперевес. За ними в темноте маячили ещё силуэты.

— Выходи по-хорошему, — сказал рыжий. — Не то хуже будет.

Я выпрямилась. Чужие плечи, чужая спина, чужие руки — но они не дрожали. И голос, когда я заговорила, прозвучал твёрдо:

— Император сказал: «Дайте ей уйти». Вы нарушаете приказ?

Рыжий усмехнулся. Но усмешка вышла кривой, и глаза бегали.

— Император далеко. А мы здесь. И мы знаем, кто ты. Ведьма из Чёрного озера. Ты не должна была выжить.

Он шагнул вперёд. Копьё упёрлось мне в грудь — холодное, острое. Я почувствовала, как кончик давит на рубашку, в которой утонула Верея.

— Сейчас ты пойдёшь с нами к императору, — сказал рыжий. — А там разберёмся, что с тобой делать.

Я смотрела в его глаза. Маленькие, свинячьи, с красными прожилками.

— Тогда делайте, что хотите, — сказала я тихо.

И шагнула на копьё.

Визуал главы 2.

Глава 3. Замок

— Колдунья, — выдохнул один.

Молодой, прыщавый, с вечно открытым ртом — я запомнила его лицо первым. Он смотрел на меня так, будто я только что вылезла из могилы, а не из лесной избушки. Глаза у него бегали, пальцы на копье дрожали.

— Настоящая колдунья. Гляньте на глаза — янтарные, с диким блеском.

Я не знала, что у меня теперь янтарные глаза. В темноте избушки не разглядела, да и не до того было. Но сейчас, когда он сказал, я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Дикий блеск. А какой он ещё? Я не выбирала.

— Любая баба с такими глазами — ведьма, — буркнул другой, постарше, с сединой в бороде и глубокими морщинами вокруг рта. Он говорил уверенно, но я заметила, как он судорожно сжимает древко копья. — Вяжите, кому сказано.

— Вяжите, — повторил рыжий, тот, что командовал.

Я не сопротивлялась.

Что толку? Четверо против одной. Ни меча, ни стрелы, ни даже перочинного ножа. Только книга под платьем, да царапина на плече, да чужое тело, которое сегодня уже утонуло один раз и, кажется, не боится второго.

Меня схватили за руки. Грубо. Пальцы — как клещи, въелись в предплечья. Вывернули локти, так что заныло в суставах, и я услышала, как хрустнуло что-то в правом плече. Боль была острой, но короткой. Я стиснула зубы так, что свело челюсть.

Кожаная верёвка обожгла запястья. Раз. Второй. Потуже. Я почувствовала, как узлы впиваются в кожу, как верёвка перетягивает вены. Пальцы начали неметь.

— Книга у неё, — сказал рыжий и запустил руку мне под платье.

Я дёрнулась. Не от стыда — от неожиданности. Его жёсткие, мозолистые пальцы прошлись по животу, нащупали кожаный переплёт, вытащили. «Истра» тяжело упала ему в ладонь. Он повертел её, понюхал корешок, пролистал несколько страниц.