Тень первой Императрицы

— Я готова.

— Иди переоденься, — сказал Ворон. — Императорская одежда здесь не пригодится. То платье, в котором ты пришла, — в самый раз. В нём ты — служанка. В нём тебя не узнают. В нём ты сможешь подойти ближе.

— К Лилиане, — сказала я.

— К Лилиане, — кивнул он.

Ворон вышел на крыльцо — ждать, закуривая трубку и глядя в снежную мглу, в которой уже ничего нельзя было разглядеть. Я сняла передник, повесила на гвоздь. Сигрун сидела у печи, молчала — я знала, что она хочет что-то сказать, но молчит, потому что северяне не говорят лишнего перед уходом, потому что слова перед дорогой — плохая примета. Я переоделась в платье лисы — старое, тёплое, с чужого плеча, в котором я была никем, в котором я могла пройти незамеченной, раствориться в толпе, стать тенью среди теней.

В кузнице у Эрхарда горел горн. Капитан уже надел доспехи — старые, потёртые, с боевыми царапинами на груди, с выщербинами, которые он не зачищал, потому что каждая из них была памятью. Увидел меня, встал.

— Я иду с тобой, — сказал он.

— Я сказал, что в лесу видели тварей. Лилианиных. Они ждут у границы. Если твари войдут в Яргу — детей не спасти.

— А Элли?

— Элли пойдёт со мной и с Дарианом. Твоя задача — защищать деревню.

Эрхард перевёл взгляд на меня. В его глазах была тоска — такая же, как у человека, который знает, что провожает на войну и может не дождаться, такая же, как у меня, когда я смотрела на него и понимала, что мы прощаемся.

— Ваше величество, — сказал он. — Прикажите.

Я подошла к нему. Взяла за руку — тяжёлую, мозолистую, с обожжённой ладонью, ту самую, которая держала меч, когда он защищал меня.

— Оставайся, — сказала я. — Ты здесь нужнее.

— Но…

— Это приказ, Грегор. Единственный, который я тебе отдам.

Он молчал долго. Горн гудел, раздувая угли, и в этом гуле было что-то живое, что-то, что останется здесь, когда мы уйдём. Потом он кивнул.

— Береги себя, — сказал он.

— Береги, — ответила я. — И детей береги.

Я вышла из кузницы, и снег ударил в лицо — крупный, медленный, холодный, он таял на коже, смешиваясь с тем, что я не хотела называть слезами. Гуннар стоял у конюшни, опираясь на клюку — за неделю он постарел на десять лет, шрамы на лице затянулись грубой коркой, но глаза остались прежними, теми самыми, которые видели меня в первый день, когда я пришла в эту деревню.

— Вернёшься? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я честно.

— Я припрятал тонну золота, — сказал он. — Не тратил. Если вернёшься — отдам.

Я посмотрела на него. На его лицо, изрезанное морщинами, на его руки, сжимающие клюку, на его глаза, в которых я видела не золото, а заботу, которую он не умел называть иначе.

— Оставь себе, Гуннар, — сказала я.

— Но...

— Если я вернусь, — перебила я, — я дам тебе столько же. За твою заботу. За твою доброту. За то, что ты принял меня, когда я была никем.

Гуннар смотрел на меня. Молчал. Потом отвернулся, и я заметила, как дрогнула его рука.

— Иди уже, — сказал он хрипло. — А то я расплачусь, как баба.

Я улыбнулась.

— Спасибо, Гуннар.

— Не за что, — ответил он и махнул рукой. — Иди.

Я пошла за Вороном. Снег скрипел под сапогами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину — лес встретил нас тишиной такой плотной, что слышно было, как падают снежинки, как дышит земля, как где-то далеко ухает сова. Ворон шёл быстро, не оглядываясь, и я едва поспевала за ним, чувствуя, как снег набивается в дырявые сапоги, как холод поднимается выше, к коленям, к сердцу.

— Долго идти? — спросила я.

— До вечера, — ответил он. — Если не сбавим шаг.

Шли молча. Лес менялся — берёзы сменялись елями, ели — голыми скалами, тропа становилась уже, снег — глубже, и я чувствовала, как мы уходим всё дальше от того, что стало домом, в то, что могло стать могилой. Ворон иногда останавливался, прислушивался, щурился в темноту.

— Ворон, — позвала я.

— Мм?

— Ты боишься?

Он помолчал. Зашагал дальше.

— Я видел её тридцать лет назад, — сказал он наконец. — Когда она сожгла мой дом. Я видел, как горят люди. Видел, как её твари рвут детей. — Он сплюнул в снег. — Нет, Элли. Я не боюсь. Я ненавижу. Это сильнее страха.

Я не нашла, что ответить. Я шла за ним, смотрела на его спину — широкую, сгорбленную, и знала: такие слова не утешают.

Лес расступился к вечеру. Впереди, на голом холме, чернела крепость — старая, полуразрушенная, с зубчатыми стенами и выбитыми воротами, с башен, с которых свисали сосульки, похожие на рёбра гигантского зверя. Над стенами кружили вороны — чёрные точки в сером небе, и я смотрела на них и думала: они знают, что здесь будет смерть. Они всегда знают.

— Крепость на костях, — сказал Ворон. — Здесь.

— А Дамиан?

— Внутри. Ждёт.

Мы подошли к воротам. Ворон постучал — три коротких, два долгих, три коротких — и калитка открылась бесшумно, будто нас ждали, будто знали, что мы придём именно в этот час.

Внутренний двор горел кострами. Солдаты — сотни, тысячи — сидели у огней, чистили оружие, ели, спали, и когда они увидели меня, замолкали — голоса стихали, как ветер, и в этой тишине я слышала только треск огня и своё дыхание.

— Императрица, — прошептал кто-то.

— Жива, — сказал другой.

Я шла через двор, чувствуя на себе взгляды — в платье лисы, с грязными руками и дырявыми сапогами, чужая среди своих. Но я подняла голову — императрицы не опускают голову даже перед смертью, императрицы смотрят в глаза тем, кто их судит, и не отводят взгляда.

Дамиан ждал у главных ворот. Стоял, опираясь на меч, и когда он увидел меня — шагнул вперёд, и в этом шаге было всё, что он не мог сказать словами.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я пришла.

— Долго вы.

— Я чистила картошку.

Он усмехнулся — той усмешкой, которую я знала, которую я любила, которую я боялась никогда больше не увидеть. Шагнул ко мне, взял за руку — пальцы его были холодными, но рука — твёрдой, надёжной, той, за которую я держалась, когда мир рушился.

— Идём. Дариан уже там.

Мы пошли. Подземелье оказалось сырым, тёмным, с низким потолком — стены из чёрного камня, блестящего от влаги, пол из плит, проваливающихся под ногами, и воздух пах землёй, плесенью и чем-то металлическим — старым, забытым, тем, что лежало здесь веками и ждало своего часа.

В центре зала горели свечи. Их было много — сотни, выложенные в огромный круг, белые камни, ровно уложенные по окружности, и внутри круга — пустота, напряжённая тишина, которая давила на уши, на грудь, на сердце.

Дариан стоял у края круга, бледный, с серым лицом и впалыми глазами — он держался прямо, но я видела: он едва стоит на ногах, он держится на одной только воле, на той самой, которая вела его все эти годы. За его спиной, у каменного стола, стоял Астор. Старый маг в чёрном плаще, с седой бородой и глазами, которые смотрели сквозь время.

— Она придёт, — сказал Астор. — Я отправил ей весть. Сказал, что устал держать её взаперти. Что согласен отдать ей свою силу. Что она сможет выйти через меня.

— Она поверит? — спросил Дариан.

— Она уже идёт, — ответил Астор. — Я чувствую её.

На каменном столе лежали три камня. Тёмно-синие, с зеленоватым отливом, живыми, пульсирующими прожилками, которые дышали, как живые существа.

— Камни, — сказала я.

— Три, — подтвердил Дариан. — Все, что нужны для портала.

— Когда начнём?

— Как только Лилиана войдёт в круг, — ответил Дамиан.

— А если она не войдёт?

— Войдёт, — сказал Астор. — Она не устоит перед моей силой. Она всегда хотела её. А теперь я сам позвал её. Она не поверит, что я могу отказаться.

Я перевела взгляд на круг. Белые камни, ровное пламя свечей, тишина, которая давила на уши. Я стояла на пороге, и внутри меня было пусто — не страх, не отвага, только тишина, похожая на ту, что была в круге.

— Я готова, — сказала я.

— Я знаю, — ответил Дамиан. — Поэтому я и люблю тебя.

Он поцеловал меня. Долго. Крепко. При всех — солдаты отвернулись, Дариан прикрыл глаза, и я чувствовала его руки на своей спине, его дыхание, его страх — который он прятал за твёрдостью, за тем, что он должен быть сильным, потому что иначе я испугаюсь.

Потом я спряталась за колонну.

Астор шагнул к краю круга. Он стоял так, чтобы Лилиана видела его, когда войдёт. Он улыбался той улыбкой, которую я никогда не видела на его лице — спокойной, почти счастливой.

— Жди, — сказал он.

— Я жду, — ответила я.

Тишина. Слышно было, как дышат солдаты, как капает вода — кап, кап, кап — где-то в глубине подземелья, как потрескивают свечи, ровно, спокойно, будто ничего не происходит.

Дариан замер. Поднял руку.

— Она идёт.

Я почувствовала это раньше, чем он договорил. Воздух сгустился, стал тяжелее, будто кто-то нажал на лёгкие — свечи заколебались, тени заметались по стенам, и в проходе показалась тень.

Тонкая. Высокая. В белом платье, которое струилось, как вода, как дым, как что-то, что не было живым.

Лилиана.

Она вошла в зал — тихо, бесшумно, её ноги не касались пола, или мне так казалось. Лицо — бледное, без единой кровинки, глаза — чёрные, как два колодца, бездонные, пустые, те, в которых я видела свою смерть. Она улыбнулась, когда увиде