Сквозь черное стекло

«Искусство и зритель давно себе не позволяли ничего подобного»

Дмитрий Быков о фильме Константина Лопушанского «Сквозь черное стекло»

Интервью Марины Субботиной

Какое впечатление произвел на вас фильм?

– Впечатление произвел такое, что я неудержимо ревел как при первом, так и при втором просмотре. Казалось бы, чего ради подвергать себя такому испытанию во второй раз? – но странным образом я испытывал облегчение, словно наконец разрешил себе какую-то долго скрываемую или долго подавляемую эмоцию. Там, понимаете, два слоя (их больше, но два основных): во-первых, это сентиментальная история, намеренно сделанная в лоб, очень прямо и очень сильными, в каком-то смысле запретными средствами: и искусство, и зритель давно себе не позволяли ничего подобного. Всем кажется, что это грубо и как бы неконвенционально, но эти эмоции зачем-то нужны, эти приемы прочему-то облагораживают искусство, и Диккенса, например, никто не отменял. А второй слой – собственно интеллектуальный, поскольку Лопушанский именно умный режиссер, никогда не ограничивающийся мелодрамой, – предчувствие великих и страшных перемен, и слой этот блоковский, потому что вся картина построена на блоковских реминисценциях, от «Девушка пела в церковном хоре» до «Боже, бежим от суда!». Лопушанский поймал то ощущение, которое лучше всего выражает Блок и с которым, не признаваясь себе в этом, живут сейчас все. Это ощущение конца времен и по крайней мере великих катаклизмов, которых все боятся и которые усердно продолжают приближать. Так что – цитируя того же Блока – «то душа, на новый путь вступая, безумно плачет о прошедших снах».

Видите, что важно: Блок – лучший русский лирик, бесспорный гений, мастер точнейшего называния трудноуловимых вещей, и не только называния, но и передачи их: звуком, ритмом. При этом со вкусом у него сложно обстоят дела: многое у него – это отмечали все настоящие его любители, позволяющие себе говорить о любимом всю правду, – отдает романсом, есть прямая бульварщина, и, отражая пошлое время, он прибегает к пошлости как к одной из вполне легитимных красок. И вот Лопушанский в этой картине напрочь забыл – вполне сознательно – о правилах хорошего тона. Он взял героиню и ситуацию, которые гарантированно вызовут упреки в чрезмерности, в манипуляции, в спекуляции даже. Ему нужна конкретная зрительская эмоция – предчувствие катаклизмов и жгучий стыд. Вот он и выбивает эту эмоцию – выбивает прямо-таки сапогами, ну а что сделаешь? Мне кажется, некоторую роль тут сыграла, простите за каламбур, судьба его предыдущей картины «Роль» – фильма очень сложного, очень значительного, глубокого, но мало кем понятого. И тогда он внутри себя решил: а, вы хотите просто – ну вот вам. И зритель, ругая Лопушанского (а такие отзывы уже есть), злится прежде всего на то, что его заставили вот такие сильные эмоции переживать – а сделали все на пальцах, без изысков, цинично нажав на самые больные точки. Ну, так ведь, братцы, это не Лопушанский виноват, что вы так долго запрещали себе испытывать простые и важные человеческие чувства.

На ваш взгляд, что хотел донести режиссер этим фильмом, какой смысл в него вкладывал?

– Видите ли, не всегда режиссер хочет донести смысл. Лопушанский, при всей своей репутации интеллектуала, которую он, кстати, не любит и не создавал, – доносит не мысли, не теоретические обобщения, а эмоцию. Какой смысл в фильме «Соло»? Что искусство растет из ада и побеждает ад? Он не это хотел сказать. Это слишком просто было бы. Он хочет показать… вот не знаю, не скажешь этого никак другими средствами. Градский мне как-то объяснил, что музыка существует для выражения вещей, которые не имеют вербального аналога. Лопушанский ведь музыковед по первому образованию, отсюда симфоническое построение его картин, важность лейтмотивов, фуга как любимый жанр. Тут какой-то очень сложный смысл – предвидение больших потрясений, полная их заслуженность, скорбь по утраченной или изнасилованной душе… Какое-то страшно важное высказывание, для которого он парадоксальным образом выбрал такую почти романсовую форму, жанр городской баллады или даже страшилки. Но ему показалось, что иначе это будет не так мучительно звучать – как шарманка в городском дворе.

Вы бы порекомендовали посмотреть фильм?

– Я не верю в силу рекомендаций, но смотреть этот фильм надо всем, кто чувствует неблагополучие и не может его сформулировать. Ну и всем, кто в отчаянии, потому что эта картина его исцеляет. А обратить внимание… Просто если вам вдруг покажется, что все уж очень просто, – не забывайте, что этот режиссер снял «Русскую симфонию», «Роль», «Гадких лебедей», в конце концов. Он серьезный довольно малый, вообще говоря, так что не думайте, будто перед вами плоский лубок. Перед вами, может быть, самый сложный русский фильм последних лет, почему на главную роль там и взят самый неоднозначный и глубокий русский актер своего поколения.

Какие моменты фильма произвели на вас наибольшее впечатление? Что бы хотели сказать режиссеру?

– А я ему и сказал. Сквозь слезы, разумеется, и ужасно негодуя, сказал ему, что там-то и там-то следует сократить. На что Лопушанский разумно посоветовал: «Сперва сопли вытри, потом советы давай».

Он меня долго приводил в себя. Пришлось прибегнуть к «XO», хоть я и не пью давно. Помню, что позвонил Суханову в Германию и сказал: «Макс, но если ты это смог сыграть… значит, в тебе все это – есть?! Но не можешь же ты быть таким? А выдумать это нельзя». Макс очень удивился. Он думал, я уже как-то умею разделять актера и роль.

Кто из героев вам больше всего понравился. Чем именно?

– Строго говоря, герой там один – Лопушанский. Его ужас, его прозрения, его сострадание. Все остальные – персонификации его надежд и страхов. Это жанр такой, мистерия. От него нельзя требовать психологизма, но можно требовать главной правды. Которую он и говорит.

Операторская? Актерская работа?

– Да в таких вещах, знаете, уже как-то неважно, кто наибольший профессионал. Тут, как после «Писем мертвого человека», ходишь несколько дней, как бы не в себе. Это не профессионализм, а совсем другое – люди как-то дали через себя говорить главному режиссеру, и этот режиссер совсем не Лопушанский. Так мне кажется. А если кому-то так не кажется – ну что, такому человеку можно только позавидовать.

СЦЕНА 1. ИНТЕРНАТ. ПОМЕЩЕНИЕ ВОСПИТАННИЦ. ИНТ. СОВМ. С КОМБ. ФОН ПОД ТИТРЫ. НОЧЬ. ОСЕНЬ. СОВРЕМЕННОСТЬ.

В полной темноте слышны лишь негромкие звуки, по которым можно различить, что кто-то встает с кровати, железной казенной скрипучей койки, затем слышны осторожные легкие шаги. Теперь появляется девичья рука, она движется в темноту, словно ощупывая пространство и, наконец, упирается в какое-то препятствие. Препятствие постепенно обретает очертания и становится окном.

Листья деревьев шумят под ветром, моросит дождь и эти звуки становятся все более похожи на морской прибой. Брызги стучат по стеклу. Рука скользит по темному стеклу.

На фоне этих кадров идут начальные титры.

– Настя, ты что, не спишь? – раздается, приближаясь, тихий голос.

Рядом с окном появляется девушка лет семнадцати, Аня, в очках с очень сильной диоптрией, в халатике поверх ночной рубашки.

– Уснуть не могу… – Настя дотрагивается до руки подруги, словно проверяя, где она.

– А правда ведь листья шумят также как море? – помолчав, спрашивает Настя.

– Ну, да. Похоже. Когда ветер особенно.

Они молчат какое-то время. Видно, что Аня хочет спросить что-то, но не решается. Наконец она не выдерживает:

– Настя…

– Что?

– Ну, ты решила, наконец, что-то? Да, или нет? Сегодня уже вторник.

– Еще не решила. Нет еще.

– Как нет? – невольно вскрикивает Аня. – Ну, как нет?

– Аня, Настя, девочки! Кончайте болтать, спать дайте. Сколько можно? – доносится из глубины помещения.

– Ладно. Утром поговорим, – тихо шепчет Аня и уходит в темноту. Раздается скрип кровати, затем оттуда уже – шепотом. – Ты завтра пойдешь к причастию?

– Обязательно.

СЦЕНА 2. ДВОР ИНТЕРНАТА. РАННЕЕ УТРО. ОСЕНЬ.

Утренний полумрак. Туман висит между деревьями. Большая группа воспитанниц разного возраста выходит из дверей интерната и направляется к монастырю, расположенному здесь же во дворе, в соседнем здании. Идут гуськом. Убогие пальтишки, все одинаковые, казенные. Все в очках. В конце группы идет Настя. Ее очки черные, как это принято у слепых. Аня держит ее под руку. Со стороны монастыря уже доносится мерное звучание колокола. Звонят к утренней службе.

СЦЕНА 3. МОНАСТЫРЬ. ЦЕРКОВЬ. РАННЕЕ УТРО.

Следом за другими, Настя подходит к причастию, затем довольно уверенно, зная, где это расположено, идет к столику с «теплотой». Потом она подходит к «праздничной» иконе, прикладывается к ней. Затем идет уверенно к боковой стене, где висит икона Святой Блаженной Матроны Московской. Стоит у нее, будто видит, гладит ее рукой, дотрагивается до нее лбом и застывает так, надолго.

СЦЕНА 4. ИНТЕРНАТ. СТОЛОВАЯ. УТРО.

В столовой шумно, завтрак только начался – звон посуды, шаги, голоса, скрип стульев. Настя привычно подходит к своему столу:

– Настя, Игнатьева, – окликает ее воспитательница. – после завтрака сразу к Людмиле Петровне. Поняла?

– Да. Хорошо.

Настя садится к столу.

– Тебя уже спрашивали, – говорит Аня. – Людмила приходила сама, искала тебя…

СЦЕНА 5. ИНТЕРНАТ. КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА. УТРО.

Настя входит в директорский кабинет. Людмила Петровна продолжает говорить по телефону.

– Да. На мое имя. Садись сюда, – говорит она Насте и снова в трубку. – Запишите. Областной женский интернат для слабовидящих при женском монастыре. Да, Святой равноапостольной, пишется вместе. Что? Нет, нет. Все вопросы мы решаем сами. Монастырь только осуществляет шефство. Ну и помещение, конечно. Это предоставили они. Разумеется. Но им тоже нужен ремонт. Так что тут не будет проблем. Да. Звоните. Жду бумаги от вас.

Людмила Петровна отключает телефон и поворачивается к Насте:

– Ну, что, Игнатьева. Подумала? Что решила? Время же идет. Уже вторник. Что ты молчишь?

Настя не отвечает.

– Я не знаю, Людмила Петровна. Не понимаю, как мне быть. – Настя вдруг начинает плакать.

– Так, так, подожди. Что ты не понимаешь? Что? – Людмила Петровна обнимает ее за плечи и садится рядом. – Давай разберемся, спокойно, без лишних эмоций.

– Тебе нужна операция в Германии, чтобы вернуть зрение?

– Да.

– У тебя есть эти деньги, чтобы оплатить лечение?

– Нет, конечно. Откуда.

– Что сказал доктор на комиссии? Еще год-полтора, потом поздно будет делать операцию, так?.. Тебе люди оплачивают лечение – что, не поняла?

– Но там же условие! Почему? Я этого человека не знаю, сам он не появился, кого-то прислал. Скрывается. Почему? Разве так замуж выходят?

– Так. Ты, вообще, представляешь, что такое богатый человек такого уровня?

Людмила Петровна придвинулась ближе к Насте.

– Да, к нему вообще не пробиться… Он сам не появляется нигде так просто. Вместо него ездят помощники, юристы, там их десятки. И вот, такой человек, предлагает тебе стать его женой. Да, миллионы девчонок-красавиц мечтают выйти за олигархов, не получается.

– Но я совсем не мечтала об этом. И потом. Если он хочет сделать добро, Бог ему вернет за его доброту, но зачем ставить условие?

– Ну, влюбился он в тебя. – она понизила голос, – неужели не понятно? Тебе принц явился на белом коне, девочка, просто «Алые паруса» какие-то, а ты носом крутишь. Настя! Опомнись! У тебя есть шанс вернуть зрение. Реальный шанс. Это главное!

– Но вы-то сами. Людмила Петровна. Вы видели его? Скажите хоть что-нибудь. Какой он?

– А вот это – нет. Я слово дала ему. Ты же знаешь, я слово свое держу. Ну, хочет он, чтобы был сюрприз. – она немного замялась, но затем решительно продолжила. – Ну, так что? Давай. Решайся. Тянуть с ответом больше нельзя.

– Можно еще немножко подумать?

– Еще?! Боже мой, я тут с вами с ума сойду. Что тебя пугает? Объясни! Когда-то все равно замуж надо выходить, а тут.

– Матушка Серафима говорит, что он покупает меня как вещь, для своего удовольствия. Что по истине он должен был бы отказаться от своего условия и совершить поступок бескорыстно.

– Да ну?! Должен? Кому он чего должен?!

– Да. и подождать, когда я стану видеть. И только тогда, когда узнаем друг друга, выходить замуж. По благословению, церковным браком.

– Ну, просто проповедь какая-то. Ты знаешь, я в церковь тоже хожу, иногда, но скажу так – лучше будет, если матушка Серафима станет командовать у себя в монастыре, а нашу жизнь, нормальных грешных людей, оставит в покое.

– Зачем вы так.

– Затем! – вспыхнула Людмила Петровна. – Тебе что, теперь всю жизнь незрячей оставаться? Слепой? Так она считает? Чего Бог дал, то человек пусть не разрушает, как она любит говорить? Так что ли?

Настя молчит, затем говорит тихо:

– Я хотела этой осенью идти послушницей в монастырь…

– Чего? Это в твои-то восемнадцать лет? Когда жизни не знаешь, ничего, замуровать себя в четырех стенах? Настя, с ума сошла, что ли?

Людмила Петровна уже криком:

– Опомнись! В конце концов, если тебе дают такой шанс, то это тоже судьба. Тоже от Бога. Может это тебе чудо дается, а ты его отвергаешь. А это грех!

– Думаете?

– Уверена!

Людмила Петровна прижимает Настю к себе.

– Все, все будет чудесно! Вот увидишь! Я это чувствую. Ну? Успокойся, поверь мне. Не делай глупостей, девочка. Упустишь такой шанс – всю жизнь будешь жалеть.

СЦЕНА 6. ИНТЕРНАТ. КОРИДОР. ДЕНЬ.

Настя поднимается по лестнице, дотрагиваясь пальцем до стены, контролируя пространство. На площадке ее догоняет Аня.

Она дергает Настю за рукав.

– Это я, – раздается голос Ани. – Ждала тебя. Ну, что Людмила?

– Время дала еще, до утра.

СЦЕНА 8. УЛИЦЫ БЕЛОДОНСКА. ДЕНЬ. ОСЕНЬ.

Настя шла по шумным улицам города, постукивая палочкой вдоль края тротуара. Доносились голоса, звуки машин. Дорогу, похоже, она хорошо знала, поэтому шла уверенно, не останавливаясь.

Настя прошла вдоль стены, нащупала рукой большую дверь. Видна надпись: «Городская библиотека для слабовидящих и слепых».

СЦЕНА 9. БИБЛИОТЕКА. ДЕНЬ.

Настя уверенно идет по коридору библиотеки, похоже, она здесь часто бывает. На полках вдоль стены видны были книги со шрифтом Брайля.

Настя подходит к стойке библиотекаря.

– Ой, Настенька… Здравствуй. Хорошо, что пришла, – говорит женщина-библиотекарь, Валентина Андреевна. – Привезли много новых книг. Вон список – рядом с тобой. Почитай.

Настя нащупывает список, начинает быстро двигать по строчкам шрифта пальцем.

– Я тебе, кстати, отложила тут кое-что. – доверительно сообщает Валентина Андреевна. – Вот. «Великие романы двадцатого века». Читает Герасимов. Двенадцать часов звучания, не много. Будешь слушать?

– Вообще-то, я хотела. Алые паруса, еще раз.

– Ты же недавно слушала их.

– Ну да. Но я бы еще раз. хотела.

– Хорошо. Бери наушники, садись. Сейчас принесу кассеты.

– Спасибо.

– Да. подожди. Вот возьми бутерброд.

– Нет-нет спасибо, я не голодная.

– Возьми. Знаю я, как вас там кормят в интернате. Всегда голодная ходишь.

– Спасибо.

Настя берет бутерброд, идет к столам, садится за один из них.

СЦЕНА 10. ДВОР ИНТЕРНАТА. ДЕНЬ. ОСЕНЬ.

Настя вошла во двор, направилась, было ко входу в интернат, но остановилась, раздумывая о чем-то, затем повернула в сторону и пошла к монастырю, нащупав поребрик и стараясь идти вдоль него.

СЦЕНА 11. МОНАСТЫРЬ. КЕЛЬЯ НАСТОЯТЕЛЬНИЦЫ И КОРИДОР. ДЕНЬ.

Настя хорошо знала коридоры монастыря, приходила не раз, поэтому уверенно подошла к двери кельи матушки Серафимы. Остановилась, перевела дыхание, осенила себя крестным знамением, только потом постучала. Прочла молитву на пороге, не открывая дверь, как и положено:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас.

– Аминь, – раздался голос в ответ. – Входи.

Настя вошла. Подошла под благословение.

– Садись сюда… Сестры, вот, печенье напекли сегодня, угощайся.

Настя подошла к столу, нащупала стул, села.

– Была на исповеди сегодня?

– Да. Причастилась.

– Поздравляю тебя. Бери печеньки-то, вот они. А я на поздней литургии сегодня была, что-то нездоровится мне.

Серафима подвинула тарелочку ближе к Насте. Молчали.

– Решила что-то? – наконец спросила Серафима о главном.

– Еще нет. Мне время директриса наша дала до утра. Я просила.

– Значит, похоже, что уже решила. Только боишься признаться себе в этом.

Настя помолчала, затем тихо сказала:

– Не знаю. Может быть. Наверное.

– Все, что я могла тебе сказать, Настя, я сказала. Я тоже грешный человек, могу и ошибаться. Тебе решать. Я только тебе тогда расскажу кое-что. Не хотела я тебе рассказывать этого, видит Бог. Ну, да видно придется. Десять лет назад, может ты и не помнишь, приезжала к нам в монастырь, только открылись мы, на освящение, Пелагея Сибирская, провидица. Вот стоим мы с ней в храме, а она вдруг мне и говорит: «Что ж, Серафима, большая власть у тебя будет над сестрами на долгие годы, а только думать все ж уже сразу надо, кому передашь ее, кого воспитаешь.». Я говорю ей, ты что, Пелагея, вроде как рано мне еще думать о замене. «Да, нет, говорит, вон она уже стоит, твоя замена, причащается. Вот она и будет настоятельницей после тебя. А еще много чудес совершит и монастырь прославит, со всей страны приезжать к ней будут паломники, будет и целительница, и провидица, куда мне до нее.». Я говорю ей, да, девочка эта. незрячая она. Думаю, может, не разглядела Пелагея. «Вижу я, что незрячая,» – отвечает она, – «да только видеть она будет так, как мало кому дано, внутренним взором. Вон он, росточек славы Божией стоит, храни ее Господь.»

Серафима замолчала, задумалась:

– Так и сказала, росточек. Было тебе тогда восемь лет. Вот и все, Настя. Теперь знаешь. Я потом много думала об этом. А ведь правда, особую судьбу тебе Господь дал… Росла при монастыре, в целомудрии и в девстве. вдали от мира.

В восемнадцать лет, по зрелости, решила идти в монастырь послушницей, а там, глядишь, вскорости и постриглась бы в монахини, стала бы невестой Христовой.

И вот, смотри, как решила ты это, так тут же, сразу, считай на следующий день, появляется соблазн, да еще какой. Зрение, богатство немыслимое, все удовольствия мира. только в монастырь не ходи. Не странно ли?

– Почему же это соблазн?! – вдруг резко возразила Настя. – Может чудо мне дает Господь, исцеление. А разве человек этот не может просто полюбить? Брак тоже освящается Церковью.

– О, как ты заговорила. Да, – вздохнула Серафима. – Видно уже решила ты все. Тогда что говорить, бесполезно.

– Я не хочу больше быть калекой, слепой! Не хочу! Можно Бога прославлять и зрячими глазами.

– Можно. Но тебе дали другой путь, такой, как Матроне Московской, святой, праведной и блаженной.

– У нее был свой путь, у меня будет свой.

– Будет свой, – грустно повторила Серафима. – Ну что ж, иди с миром. Благословлять тебя на твое решение я не буду, не лежит душа, а на дорогу благословлю. Молиться о тебе буду усердно, и я, и сестры. Это обещаю. Ну, храни тебя Господь.

СЦЕНА 12. ИНТЕРНАТ. ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ВОСПИТАННИЦ. СОВМ.С КОМБ. НОЧЬ. ОСЕНЬ.

Настя сидит у окна, о чем-то думает. К ней подходит Аня.

– Ну что ты опять не спишь? – шепчет она. – Ведь уже все решила, так? Что опять такое?

Настя помолчала, потом дотронулась до руки подруги:

– Ты знаешь, мне кажется, я знаю, кто этот человек.

– Как?!

– Ты помнишь, в прошлом году, когда пел сводный хор. ну, когда студенты приходили. Я помню, рядом со мной в хоре парень стоял, смешной такой. Он вдруг взял почему-то мою руку и приложил к своему лицу. Может, чтоб познакомиться, может. не знаю. Лицо его я запомнила, просто увидела даже.

СЦЕНА 12-А. МОНАСТЫРЬ. ЦЕРКОВЬ. ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ РЕПЕТИЦИЙ ХОРА. ДЕНЬ.

Руководительница хора, строго одетая женщина, перекладывает на пульте ноты.

Чуть поодаль, перед ней уже стоит, выстроившись хор: девочки интерната и несколько ребят, приглашенных для партий мужских голосов.

– Так, новенькие… – командует Руководительница, – пожалуйста, станьте все во второй ряд между девочками. Тихо, ребята, тихо.

Рядом с Настей становится молодой парень.

– Скажи, – обращается он к Насте, чуть повернувшись, – у вас обычно эти репетиции долго? А то мне надо в три уходить.

– Не знаю. часа два, наверно.

Парень теперь замечает, что рядом с ним совершенно слепая девушка.

Он берет ее руку и проводит ею по своему лицу.

– Я Андрей, – тихо говорит он.

Настя не успевает ответить – раздается строгий окрик Руководительницы:

– Приготовились! Тихо.

На мгновение еще раз беззвучно возникает лицо юноши. Ладонь Насти скользит по его лицу.

СЦЕНА 12. (ПРОД.) ИНТЕРНАТ. ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ВОСПИТАННИЦ. СОВМ.С КОМБ. НОЧЬ.

– Я голос тоже запомнила. Такой непривычный тембр, мягкий. – продолжает Настя.

– Ты думаешь, это он?

– А кому еще быть?

Настя замолчала, задумалась и вдруг спросила:

– Аня, может правда, это судьба?

СЦЕНА 13. ИНТЕРНАТ. КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА И КОРИДОР. УТРО.

Настя быстро и решительно идет по коридору, входит в приемную и, не останавливаясь, сразу направляется к двери кабинета:

– Ты куда, Игнатьева?! Людмила Петровна занята! – удивленно восклицает секретарь.

– Мне срочно, – Настя решительно открывает дверь и почти сразу говорит, с порога: – Я решилась, Людмила Петровна! Я согласна!

СЦЕНА 14. КАБИНА МАШИНЫ. СОВМ. С КОМБ. ДЕНЬ. ОСЕНЬ.

В машине негромко играет музыка, приятный джаз. Настя сидит у окна лимузина. Рядом с ней сидит Марина, личный секретарь Острового. Его «правая рука», средних лет, довольно симпатичная и очень активная женщина.

– Что там? – спрашивает Настя, дотрагиваясь рукой до окна.

– Дома… Улица… Теперь шоссе в аэропорт, – отвечает Марина. – Ты, кстати, Настя, можешь меня называть просто Марина, без отчества. Я помощница и секретарь у Михаила Александровича.

– Да, кстати, Настя, – продолжает она, – я твой брачный договор пока оставлю у себя, если ты не против. Как только Михаил Александрович подпишет, сразу верну. Хорошо?

– Ну. да. конечно.

– Ну, вот, почти приехали уже, – говорит Марина. – Скоро аэропорт. Мы сегодня летим в личном самолете Михаила Александровича.

СЦЕНА 16. САЛОН САМОЛЕТА. ВЕЧЕР. ОСЕНЬ.

– Садись сюда, пристегнись, – Марина помогает Насте устроится в кресле.

Гудят двигатели, самолет выруливает на полосу. Шуршат вентиляторы, обдувая лица Насти и Марины. Они сидят рядом.

– Мы уже летим? – спрашивает Настя.

– Нет, что ты. Я тебе скажу, когда.

Двигатели начинают гудеть активнее, набирая обороты.

– Вот сейчас мы взлетаем, чувствуешь? – говорит Марина.

– Да, да, чувствую. Мы летим?

– Летим. Вот уже как высоко, облака красивые.

Насте кажется, что она летит, схватившись за руку Марины, ветер обдувает их лица.

– Хорошо? – спрашивает Марина.

– Очень… Ведь так птицы летают?

– Что? Ну, да, птицы, конечно. Смешная какая ты.

СЦЕНА 17. АЭРОПОРТ. БЕЛОДОНСК. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. ОСЕНЬ.

С земли видно, как самолет, мигая огнями, поднимается все выше и выше в облака. Отблески сигнальных огней еще какое-то время мерцают, затем пропадают.

СЦЕНА 18. ПАЛАТА КЛИНИКИ В ГЕРМАНИИ. ДЕНЬ. ОСЕНЬ. СОВМ. С КОМБ. ИНТ.

Темный коридор, очень длинный, похожий на трубу или туннель, в самом конце которого появляется точка света. Она начинает медленно приближаться. Чем ближе к свету, тем яснее становятся слышны голоса на незнакомом Насте немецком языке. Цветовое пятно становится все шире и шире, наконец, оно полностью заполняет собой все пространство. И через эту светящуюся пелену начинает проступать большая белая комната – палата клиники, окно, залитое ярким солнечным светом. Вокруг стоят врачи, улыбаются, что-то говорят по-немецки, обращаясь к Насте.