Неподкупная любовь

Глава девятая

В тот день, когда наложницам в очередной раз было позволено отправиться на рынок за покупками, девушки возбужденно перешептывались, хихикали и всплескивали руками. Они помогали друг другу застегнуть пуговицы энтари — богато вышитого, плотно облегавшего спину и расширявшегося книзу платья с длинными рукавами, узкими до локтя, а далее лишенными швов и открывавшими ткань гемлека, поправляли украшения и косы.

Гюльбахар была в красном энтари, обвитом белым шелковым кушаком, Зейнаб — в синем, с поясом из филигранных пластин, а Белгин — в обшитом золотистыми фестонами зеленом. Их кокетливые шапочки-фески украшал пестрый орнамент, отображавший все цветистое великолепие Востока, а тонкие и нежные, как лебяжий пух, вуали, какие носят только в Стамбуле, хотя и не прятали черт лица, но все-таки закрывали его до глаз.

После долгих сборов наложницы и евнухи ушли, и Ханар осталась одна. Если она и отправилась бы с ними, то лишь для того, чтобы попытаться сбежать, но ее, конечно, не взяли. Девушка томилась без дела. Ее чувства были смятенны, а мысли разрознены и тревожны.

Она бродила по саду, когда услышала незнакомые шаги и, быстро обернувшись, увидела приближавшегося к ней Ахмеда эфенди. Судя по всему, он решил воспользоваться отсутствием наложниц и слуг, чтобы поговорить с ней наедине. То была большая честь, но новая невольница этого не знала и потому ничего не поняла.

Вопреки ожиданиям, глаза Ханар не померкли от растерянности и боязни, а напротив, сверкнули, словно в предвкушении битвы. Казалось, дай ей коня, она перемахнет через ограду и поскачет по улицам, сметая на пути навесы и сбивая наземь людей. Она была не из тех, кто жестко привязан к одной роли, ее невзнузданное сердце и распахнутая душа не ведали страха. Ей была свойственна восхитительная и в то же время ставящая в тупик непредсказуемость.

Ахмед эфенди не привык зависеть от женских капризов и воли, если только ему не приходило желание поиграть на любовном ложе. Но и там он чаще всего был господином. Он стоял перед ней в смешной бархатной шапочке с кисточкой и хотя и домашней, но все же не лишенной украшений одежде, и, кажется, впервые не знал, что сказать женщине.

— Я слышал от Ибрагима, что твое обучение проходит успешно, — наконец произнес он.

Ханар могла бы заметить, что учится только тому, чему хочет учиться, однако ответом послужил хмурый взгляд исподлобья. Она была колючей даже на вид: плотно сжатые губы, окаменевшие плечи, замершая в теле сила. Новая нарядная одежда смотрелась на ней нелепо и сидела плохо: девчонку не волновало, как она выглядит, и становилось ясно, что ее расположение не купить никакими подношениями.

— Ты понимаешь, что я тебе говорю? — На сей раз в голосе Ахмеда эфенди прорвалось раздражение.

Ханар вновь промолчала, и мужчина почувствовал, что его выставляют ослом. Где это видано, чтобы дикая девчонка подрывала нерушимый авторитет своего господина! Произнеся еще несколько фраз, Ахмед эфенди, резко повернувшись, ушел, и Ханар поняла, что может праздновать первую крохотную победу. Он не знал, как с ней обходиться и что с нею делать, он не имел против нее никакого оружия, кроме физической силы. Однако в спальне они будут вдвоем, а девушка знала, что отсутствие мускулов можно восполнить дерзостью, ловкостью, ногтями и зубами. Она была уверена в том, что Ахмед эфенди не сумеет ее одолеть.

Когда наложницы вернулись, гарем наполнился радостным гомоном. Диваны и ковры были завалены отрезами тканей, украшениями и безделушками. Гюльбахар примеряла нитку темных, как свернувшая кровь, рубинов, Зейнаб нетерпеливо вдевала в уши серьги с сапфиром под цвет собственных глаз, а Белгин с мечтательным видом разглядывала изумруды, такие же насыщенно зеленые, как луга ее родной Армении. Черкешенка злорадствовала, оттого что Ханар не взяли за покупками и ей ничего не досталось, но курдянка выглядела непритворно равнодушной к драгоценностям и нарядам.

***

Поздним вечером комната была озарена мерцающим светом керосиновой лампы. Девушки сидели на ковре, и смазанные маслом волосы, окрашенные хной ладони, отполированные ногти, сияющие юные глаза черкешенки, армянки и грузинки несказанно украшали их облик. Слабое освещение скрывало недостатки, и наложницы походили на небесных дев, а само помещение напоминало внутренность выложенной бархатом и наполненной драгоценностями шкатулки.

Коротая время в ожидании зова повелителя, девушки по очереди рассказывали друг другу сказки. Нынешним вечером он задерживался: то ли был занят делами, то ли не мог определиться с выбором. Изредка случалось, что Ахмед эфенди проводил ночь один, но об этом должен был сообщить евнух. И лишь потом наложницам разрешалось разойтись по своим комнатам.

Рассказывать сказки предложила грузинка, в основном для того, чтобы пресечь стремление черкешенки отпускать колкости в адрес Ханар. Несмотря на новые украшения и наряды, Зейнаб была не в духе, недобро сверкала глазами и кривила губы. Возможно, она о чем-то догадывалась или что-то предчувствовала.

И хотя дочь степей воспринимала ее высказывания с поразительным хладнокровием, горянка не унималась, и после каждой истории следовало какое-нибудь язвительное замечание. Благо сейчас здесь не было ни Ибрагима, который немедленно велел бы ей замолчать, ни Эмре, могущего донести о непорядке старшему.

— Если она почти два десятка лет прожила, как собака, без молитв во славу Всевышнего, чего от нее ждать! Она из мира неверных, а цена им равна стоимости песка в пустыне.

— Перестань, — с тяжким вздохом промолвила Гюльбахар, — не надо ссориться. В конце концов, нам приходится жить под одной крышей.

— А я не хочу, чтобы она здесь жила! — воскликнула Зейнаб.

— Если не хочешь, — подала голос Ханар, — тогда помоги мне сбежать отсюда!

— Я бы с радостью распахнула перед тобой все двери, да только после меня зашьют в мешок и бросят в Босфор, — со смехом произнесла Зейнаб, обрадованная тем, что курдянка все же ввязалась в перепалку.

— Туда тебе и дорога.

Черкешенка не поверила своим ушам.

— Что ты сказала?!

— Что слышала. Да, я песок в пустыне, свободно носимый ветром, а ты мнишь себя драгоценным камнем, только этот камень хранится в запертом сундуке и будет лежать там, пока не потускнеет.

Зейнаб угрожающе растопырила пальцы, словно желая вцепиться в глаза соперницы, и тут порог комнаты переступил Ибрагим. Его черное лицо было мрачным, но не из-за цвета кожи, а нижняя губа угрожающе оттопырилась. Старший евнух неодобрительно относился к тому, что господин выбирает женщин разных народностей, которые даже думают каждая на своем языке. Попробуй взять человека, который вырос у воды, и переселить его в пустыню! С последней наложницей было особенно много хлопот, поскольку та успела надышаться вольного степного воздуха.

Ибрагим служил еще у отца Ахмеда эфенди и, что называется, достался последнему в наследство. Евнух ценил, когда к нему обращались за советом, потому не далее как сегодня, в ответ на вопрос господина веско произнес:

— Ханар хорошо учит язык, плохо усваивает манеры, но суть не в этом. Она не привыкнет. Дикая.

— Другие привыкали, — возразил Ахмед эфенди и небрежно заметил: — Куда подевались твои способности, Ибрагим? Ты постарел?

Сдержав обиду, евнух вновь заговорил о новой наложнице:

— Другие девушки жили, не покидая дома. Курдянка другая. Она привыкла перемещаться, идти вслед за солнцем и звездами. Она вечная странница и останется ею. Для нее жизнь не стоит на месте, развивается не по тем законам, к которым привыкли мы.

— Она — женщина, — заметил господин.

— В данном случае это не имеет значения.

Ахмед эфенди усмехнулся.

— Почему ты такой умный, Ибрагим? Отсутствие кое-чего между ног прибавляет тебе мозгов?

Абиссинец столько раз слышал подобные слова, что они уже не были способны его оскорбить.

— Просто я многое повидал.

— Ты всю жизнь провел в гареме.

— Я смотрел не вдаль, а вглубь. Но и я знаю далеко не все. Гарем — это вечная тайна. Никогда не угадаешь, что там происходит на самом деле.

Господин нахмурился.

— Значит, ты признаешь, что не сможешь сломать Ханар?

— Женщин не ломают, господин, их взращивают и лелеют, как цветы.

— Я приму твой совет и воспользуюсь им нынешней ночью, — развязно произнес Ахмед эфенди. — Что толку обучать ее дальше, если она все равно не изменится. Я не намерен ждать. Можешь не готовить ее для ложа. Пусть пахнет степью, необузданностью, дикостью. Тем, за что я ее и купил.

Евнух помедлил, прикидывая, чем он рискует, если скажет правду, потом все же решился:

— А если вы с ней не сладите?

Хозяин вперил в него холодный и властный взор.

— Я еще не встречал женщины, с коей бы не сумел справиться мужчина. Такое возможно только в легендах и сказках, где в руки слабого пола попадают волшебные предметы.

Поскольку Ибрагим молчал, Ахмед эфенди раздраженно произнес:

— Если я ее продам, то тем самым признаю свое поражение.

Евнух решил, что на старости лет ему не видать покоя, о котором он мечтал. Однообразная, размеренная жизнь в гареме была возможна с тремя другими наложницами, но только не с Ханар.

— Эта девушка способна внести смуту в гарем. Зейнаб бесит одно ее присутствие.

Хозяин рассмеялся.

— Так веселее жить! Пусть в наложницах заиграет кровь, не то они застоялись, как лошади в конюшне. Зейнаб получит свое в моих объятиях. А пока заставь ее замолчать.

Поняв, что ему не удастся переубедить господина, Ибрагим отправился исполнять приказание. Обычно старший евнух не утруждал себя тем, чтобы позвать к Ахмеду эфенди очередную наложницу, — это делал Эмре, но сегодня Ибрагим сам явился в покои девушек и заявил:

— Ханар, господин хочет видеть тебя. Можешь не наряжаться и не причесываться.

Остальные наложницы онемели. Они посвящали кучу времени уходу за телом и выбору подходящей одежды, тогда как эту девчонку господин был готов взять как есть!

Тишину прорезал голос курдянки:

— Я никуда не пойду.

— Господин хочет тебя.

— Зато я его — нет.

— Он купил тебя.

— Я не вещь.

Ибрагим запаниковал. Если он не сумеет привести Ханар в покои Ахмеда эфенди, его репутация идеального слуги будет поставлена под угрозу. Старший евнух привык приказывать девушкам, а просить не умел: это подорвало бы то единственное достоинство, какое ему оставила судьба. Даже в султанском дворце многое держится на евнухах, умеющих и проследить за кем надо, и вовремя шепнуть нужное словечко, а уж в маленьком гареме Ахмеда эфенди Ибрагим и подавно чувствовал себя царьком.

Когда он повернулся и вышел, Зейнаб расхохоталась до слез. Неожиданное развлечение! Скандал в гареме! Будет на что посмотреть!

— Тебе конец! — заявила она курдянке. — Ибрагима тоже накажут. Так ему и надо: это собьет с него спесь!

В комнату вошел обладавший грацией танцора, легконогий и стройный Эмре в желтых шальварах, белой муслиновой рубашке, шитой по вороту жемчугом, и парчовом жилете. Золотой цвет красиво оттенял его ореховую кожу, но юношу портила маска покорности, вечной готовности к повиновению, застывшая на миловидном лице.

Осторожно взяв Ханар под локоть, он вывел ее в соседнее помещение. Поскольку Эмре был на удивление ненавязчивым, деликатным, она не стала противиться. Такими оказались и его речи.

— Прошу тебя пойти со мной. Если ты этого не сделаешь, у Ибрагима-аги будут большие неприятности.

— Какое мне до него дело?

— Пожалей его, — прошептал Эмре.

— Мне жаль не Ибрагима, а свою мать, которая не знает, где я и не может меня обнять! — отрезала Ханар.

— Ахмед эфенди все равно добьется своего. При этом попадет всем. Сопротивление бесполезно. Умоляю тебя, покорись судьбе! Иначе будет хуже.

Ханар смерила его взглядом.

— Ты покорился?

В глубине черных глаз юноши блеснула прежде гасимая печалью непонятная искра.

— А что мне остается?

—Значит, я, женщина, должна защищать мужчин от хозяйского гнева? — с усмешкой промолвила Ханар, и Эмре тихо напомнил:

— Я не мужчина. Я евнух.

Курдянку охватило странное чувство. Ей стало жаль не Ибрагима, а именно Эмре. Она не знала, почему его настигла такая судьба. Наверное, у нее все-таки был выбор. А вот у юного евнуха его, похоже, не осталось.

— Хорошо, — ответила девушка, — я пойду. Ты прав, к чему пытаться убежать от судьбы? Если она предлагает мне схватиться с ней сейчас, так тому и быть.

Когда Эмре увел Ханар, Зейнаб набросилась на остальных наложниц:

— Чего вы молчите?! Ты, — она ткнула пальцем в Гюльбахар, — холодная, как змея, а ты, — черкешенка кивнула на Белгин, — глупая и трусливая, как овца! А та и вовсе грязная дикарка! Только я смогу занять место законной жены моего господина!

Грузинка и армянка молчали. Первая понимала, что в данном случае слова бесполезны, а вторая вспоминала свою первую ночь с почти незнакомым, а главное — нелюбимым мужчиной. Что Белгин могла сказать Ханар? Что, в конце концов, все это можно стерпеть, особенно зная, что господин редко проводит с одной и той же наложницей две ночи подряд? Что скуку можно заедать сладостями — тогда она не покажется такой горькой, а тоску разгонять блеском и звоном украшений?

В это время Ханар переступила порог спальни господина, а Эмре, поклонившись почти до земли, задернул за ней занавеску и быстро исчез. Ахмед эфенди смотрел на девушку через комнату. Он лежал на постели, в небольшом круге света, за пределами которого комната тонула во тьме. Ханар не двигалась и не произносила ни слова.

— Ты желаешь властвовать, а не покоряться? — промолвил Ахмед эфенди. — А тебе не приходило в голову, что женщина может царствовать на ложе? Покажи, на что ты способна.

Девушка нахмурилась.

— Я не собираюсь ничего делать. Я явилась сюда не по своей воле.

— Знаю. По моей. Подойди ближе.

— Мне хорошо слышно отсюда.

— Я позвал тебя не для разговоров.

Ахмед эфенди начал терять терпение. Он никогда не уговаривал женщин: это было обязанностью евнухов. Похоже, Ибрагим напрасно ест свой хлеб!

Впрочем, абиссинец предупреждал. Предупреждал, что он, Ахмед эфенди, мужчина, коему Аллах изначально дал власть над женщиной, не справится с девчонкой, с ее силенками полевой мыши и умишком плоским, как степь, по которой кочевало ее дикое племя!

Резко поднявшись с ложа, он схватил ее за руку и сжал. Ханар затрепыхалась. Его рука была сильной, и она не могла вырваться. Девушка видела, как в глазах мужчины, возомнившего себя ее хозяином, зажглось торжество, как вздулась жила у него на лбу и задергались губы. В следующий миг по дому разнесся рев, схожий с ревом смертельно раненого дикого зверя. Ханар вцепилась в руку господина зубами и не разжимала их до тех пор, пока Ахмед эфенди со всей силы не ударил ее кулаком по голове.

Глава десятая

Над городом разносился призыв муэдзина. И Айнур, и Айше любили первую молитву, когда чудилось, будто звук голоса, доносящегося с вершины ближайшего минарета, вливается прямо в душу, до предела обостряя чувства и словно открывая в ней некие потайные двери.

Шуршал молитвенный коврик, чело касалось пола, губы тихо повторяли привычные слова. Минуты будто вмещали в себя тысячелетия, а слово Аллаха оставляло в сердцах невидимый отпечаток истины и любви. После смерти отца брат и сестра всегда молились вместе. Потом Айше варила кофе, и они молча пили его, наблюдая в окно, как занимается рассвет, спадает туман, солнце встает над куполами мечетей, и прежде казавшиеся серыми холмы на глазах одеваются зеленью. Потом Айнур собирался на службу, а Айше оставалась дома.

В середине июня султан Мустафа IV был коронован, а сын Юсуфа Хамида эфенди приступил к своим новым обязанностям. Они были несложными, и иногда Айнуру казалось, что эта служба придумана Ахмедом эфенди специально для него. Это было унизительно, но юноша уговаривал себя потерпеть.

Когда Ахмед эфенди сказал, что дом остается за ними, Айнуру ничего не оставалось, как поблагодарить его. После того, как он получил первое жалованье, они с сестрой смогли нанять служанку, женщину, недавно пришедшую из деревни. Домашних дел было немного, но девушке из благородного семейства не пристало заниматься грязной работой и одной ходить на рынок.

Айнур понимал, что Айше скучает, но он не знал, как и чем оживить ее дни. Иногда юноша навещал Энвера, который успешно поправлялся, но еще не вполне выздоровел. Он был искренне рад видеть своего спасителя. Айнура так и подмывало спросить о новой наложнице Ахмеда эфенди, но это было немыслимо. Личная жизнь правоверного есть его личная жизнь. Мужчина, не соблюдающий приличий, не следующий правилам и нормам ислама, преследует низменные цели, порочит себя и свою родню.

В свою очередь Энвер, которому хотелось разузнать, как поживает Айше, тоже не знал, как это сделать. Сестра — не жена, о ней можно спросить, но юноша не знал, чем объяснить свой интерес к почти незнакомой девушке. Так они и сидели друг против друга, томясь каждый своим тайным желанием. А потом Айнуру пришла в голову одна мысль.

Айше давно говорила, что тоже хочет приносить какую-то пользу, кроме работы по дому. Говорила печально и грустно, как о чем-то несбыточном. Брат подумал о том, что если сможет исполнить желание сестры, то, возможно, сделает ее счастливее. А заодно достигнет собственной цели. Айше в самом деле хорошо вышивала. Это занятие считалось благородным, оно приветствовалось даже в султанском дворце. Вышивкой украшалось буквально все: одежда и обувь, головные уборы, чехлы для Корана, кошельки, кисеты и сумки, простыни, подушки и занавеси. Существовало множество способов вышивания, и Айше с успехом овладела многими из них.

В очередной раз встретившись с Энвером, Айнур со смущением произнес:

— Моя сестра ищет возможность немного подработать. Она умная девушка, и ей скучно дома. Айше великолепно вышивает и будет рада выполнить чей-то заказ. Вы не знаете приличных людей, к которым она могла бы обратиться?

С трудом сумев скрыть радость, Энвер осторожно произнес:

— В гареме моего отца четыре наложницы. Мне кажется, они заинтересуются таким предложением.

Сердце Айнура возбужденно забилось.

— О, это было бы неплохо!

— Я спрошу, а потом скажу вам.

В тот день деревья для обоих молодых людей зеленели ярче, птицы пели громче, а воды пролива сверкали, как волшебное зеркало, в коем можно разглядеть свою судьбу.

Энвер решил не обращаться к отцу: в последние дни тот ходил раздраженный и злой. Подкараулив Ибрагима, юноша изложил свою просьбу. Евнух знал: заручиться чьей-то поддержкой никогда не бывает лишним (особенно в свете последних событий, когда новая наложница искусала хозяина), потому охотно рассказал девушкам о предложении молодого господина. Как и следовало ожидать, наложницы пришли в восторг. Появление любого постороннего лица в гареме было сродни глотку свежего воздуха. Ахмед эфенди, не подозревавший о том, что вышивальщица — сестра Айнура, тоже не стал возражать.

Айше очень обрадовалась. Для нее это было вроде выхода в свет. Впервые сняв траур после гибели отца, юная турчанка облачилась в расшитые жемчугом одежды цвета зари, сложила в мешок образцы вышивки и, позвав служанку, направилась к дому человека, которому отныне служил ее брат.

***

Айше шла под кронами каштанов с величавыми бугристыми стволами и мощными ветвями, смыкавшимися над головой изумрудным шатром. Недавно поднявшееся солнце нежно сияло, подобно молодому рубину, а волны залива катили волны, словно колеблемые чьим-то мягким дыханием. Звуки, даже далекие, раздавались четко, точно удар кузнечного молота, прозрачные, длинные тени протянулись в разные стороны, будто чьи-то призрачные руки.

Ибрагим провел молодую турчанку в гарем. Наложницы Ахмеда эфенди отнеслись к ней приветливо и с любопытством разглядывали вышивку в виде падающих звезд, каракуля, чешуи, бухарскую вышивку и вышивку чини, изделия, расшитые шелковыми или металлическими нитями, а также тесьмой. Гюльбахар, Зейнаб и Белгин завалили Айше заказами, и она обещала прийти через неделю и принести часть работы.