- -
- 100%
- +
788 год, Багдад, Аббасидский халифат[1]
Человеческая судьба — песчинка, а воля Аллаха — ветер, что несет ее по воздуху.
То, что случилось, когда Амиру исполнилось пять лет, он запомнил на всю жизнь. Эта на первый взгляд обыкновенная житейская история определила его будущее.
Мать мальчика, Зухра[2], чья внешность оправдывала имя, речи были сладки, как мед, а в сердце, как говорили ее служанки, устроили гнездо змеи, происходила из знатного персидского рода. Она была первой женой Хасана ибн Акбар аль Бархи, начальника главного почтового ведомства великого халифа Харун аль-Рашида[3].
Пять лет после замужества и четыре после рождения Амира своенравная, обладающая не по-женски твердым характером Зухра владела сердцем и помыслами мужа. На шестой разразилась трагедия, роковым образом изменившая ее жизнь: Хасан полюбил другую.
Многие халифы не гнушались любовью женщин невысокого происхождения: их сыновья и наследники были рождены от наложниц и рабынь. Потому не было ничего удивительного в том, что, увидев на невольничьем рынке девушку славянской народности с русыми волосами, голубыми с золотистыми искорками глазами и кожей, отливающей перламутровой белизной, словно морская раковина, багдадский чиновник Хасан был поражен в самое сердце. Он немедля купил девушку, сделал своей наложницей, а впоследствии намеревался жениться на ней.
Ночь за ночью проводил Хасан с прекрасной светловолосой пленницей, позабыв о жене. Через год наложница родила мальчика, а спустя десять дней умерла: как говорили, от родильной горячки.
Хасан был неутешен. Он предложил Зухре заменить ребенку мать — она в гневе отказалась. Тогда он впервые ударил жену, ибо Пророк сказал: «Тех жен, непокорности которых вы боитесь, увещайте, и покидайте их на ложе, и ударяйте их».
Хасан не простил Зухре злобного ликования, которое она испытала после смерти соперницы. Позднее у него были другие наложницы, не брезговал он и рабынями. Но сердце Хасана окаменело в тот день, когда навсегда закрылись очи прекрасной невольницы, чье странное имя Млада никто не мог ни запомнить, ни правильно произнести.
В те тревожные дни Амир с удивлением узнал, какими разными оттенками чувств обладает человеческий плач: его слух тревожили горестные рыдания матери, тонкий, как звук свирели, писк новорожденного, глухие, по-мужски тяжелые стенания отца.
В последующие годы Зухра тщетно пыталась вернуть расположение мужа. Сыновья Хасана подрастали: старший Амир, с сердцем, полным скрытой ревности и внушенной матерью жаждой соперничества, и младший Алим, бесхитростный и добрый мальчик.
Зухра ненавидела сына умершей соперницы так же сильно, как любила собственного. Она сумела превратить Амира в верного союзника, сделать из него орудие своих коварных планов. Она желала отомстить и Хасану, и Алиму. Первому — за то, что он ее разлюбил, второму — что посмел появиться на свет.
[1] 750-1258 г.г. — время правления халифов династии Аббасидов, происходившей от Аббаса, дяди пророка Мухаммеда, и сменившей династию Омейядов.
[2] Зухра — красота, блеск.
[3] Харун аль-Рашид (766-809) — пятый багдадский халиф из династии Аббасидов. Герой сказок, содержавшихся в своде «Тысяча и одна ночь». При нем в халифате достигли значительного развития ремесла, торговля и культура.
Глава первая
803 год, Багдад
Зюлейка не помнила своих родителей: она осталась сиротой в раннем возрасте и воспитывалась в семье дяди.
Отец девушки, Джафар, имел редкостную стать и прекрасный голос, больше всего на свете он любил развлечения и праздники, а меньше всего — какую бы то ни было работу. И жену себе выбрал красивую, но ветреную и беспечную.
Их дочери не исполнилось двух лет, когда Джафар погиб в драке на одной из багдадских улиц. Через несколько недель после несчастья его вдова бросила ребенка и уехала с каким-то купцом, а спустя пару дней на берегу Тигра обнаружили ее бездыханное тело.
Ребенка нашли в доме: Зюлейка ползала по грязному полу и надрывалась от плача.
Все родственники под благовидным предлогом отказались взять девочку к себе. Что бы они ни говорили, истинная причина была ясна: Джафар не оставил после себя никакого имущества, а легко ли прокормить лишнего ребенка! К тому же, когда девочка вырастет, ей потребуется приданое. И пусть воля Аллаха сокрыта от людей, на роду Зюлейки явно лежало проклятие, которое могло перейти в семьи усыновителей.
У старшего брата Джафара, Касима, была добрая душа. Он рассудил, что там, где есть пятеро детей, найдется место и для шестого, а истинное богатство человека — в щедрости его сердца. Аллах всевидящ и мудр: он дарует счастье тому, кто пожалел слабого.
Касим не стал слушать возражений родных и принял Зюлейку в семью. Его жена Надия так и не смогла полюбить девочку. Она держала племянницу в строгости и не в меру загружала работой. Несмотря на это, Зюлейка выросла жизнерадостной, покладистой и веселой. Любила дядю, слушалась Надию, прекрасно ладила с двоюродными братьями и сестрами.
Семья Касима жила на левом берегу Тигра, где располагались ремесленные кварталы и было много оживленных базаров. Дядя Зюлейки держал лавку, в которой продавались не только грубые кожаные сандалии, предохранявшие ступни бедняков от ожогов при ходьбе по накаленным солнцем камням и песку. Там были туфли из отлично выделанного цветного сафьяна, украшенные узорами из шелковых, золотых и серебряных нитей, расшитые бисером или блестящими бусинами.
Торговля шла хорошо; нередко Касим возвращался из лавки поздно вечером, усталый, но довольный. Ему посчастливилось найти место на одном из крупнейших багдадских рынков, который посещало немало богатых и знатных людей.
Однажды Надия сказала Зюлейке:
— Отнеси дяде обед. Да смотри, не заглядывайся по сторонам, не то закончишь свои дни так же, как твоя мать!
Последнюю фразу тетки девушка пропустила мимо ушей. У Зюлейки был легкий нрав, она не обращала внимания на дурные слова и легко прощала обиду.
В те далекие времена лишь замужние женщины прятались под покрывалом — бурко, лица девушек оставались открытыми. Стоял полдень, солнце слепило глаза, стены домов из сырцового кирпича источали жар, и Зюлейка вышла из дома в полотняной рубашке и наброшенной на волосы легкой шали.
Девушке нравились такие прогулки, она любила свободу и ощущение новизны, властно проникающее в душу всякий раз, когда она шла по городу, напоминающему бурлящее цветистое море.
Багдад обладал чарующей силой. Неважно, что местами он был грязен, криклив, опасен и беден. Это был мир, в котором стоит жить.
Зюлейка шла по улицам, где ютились ремесленники, извилистым и узким, словно след змеи, и любовалась далекими минаретами, вытянутыми ввысь, будто гигантские копья, и похожими на огромные чалмы куполами дворцов. Очутившись в богатом квартале, гадала, что за таинственные, могущественные люди живут за высокими стенами садов, окованными железом воротами и узкими, забранными решетками окнами.
В этот час народу на улицах было немного. Над землей висела неподвижная душная дымка; синева неба заметно поблекла, и только солнце победоносно блистало в зените.
Касим обрадовался приходу Зюлейки и в первую очередь припал к тыквенной фляге с холодной водой. Утолив жажду, сказал племяннице:
— Сейчас покупателей нет. Побудь немного в лавке вместе с Икрамом, мне надо отлучиться по делам.
Икрамом звали двенадцатилетнего сына Касима, который обычно помогал отцу. Касим не хотел оставлять его одного: мальчишка был непоседливый и беспечный — того и гляди убежит на улицу, бросив товар и забыв о торговле.
Едва отец скрылся из виду, Икрам обратился к Зюлейке, сверкая быстрыми, черными, как угольки, глазами:
— Отпусти меня в лавку, где продаются сладости. У меня есть немного денег, и я хочу купить халвы. Только не говори отцу!
— Иди, но не задерживайся, а то попадет нам обоим! — со смехом ответила Зюлейка и потрепала его по волосам.
Мальчишка выскользнул из-под навеса и через мгновение был таков.
Оставшись одна, девушка принялась перебирать сафьяновые туфли, любуясь тщательной выделкой кожи и изящной вышивкой. Она всегда носила простые сандалии из сыромятной кожи и теперь думала о том, какого совершенства, должно быть, достигло искусство одеваться у тех, кто может позволить себе купить такую обувь. Зюлейка привыкла довольствоваться малым и не мечтала о красивых нарядах. Девушка хорошо знала, каково ее положение в семье, и была благодарна дяде хотя бы за то, что он давал ей пищу и кров.
Задумавшись, Зюлейка не заметила, как в лавку вошел покупатель.
— Нет ли здесь туфель, похожих на те, какие носит супруга нашего великого халифа?
Услыхав мужской голос, девушка вздрогнула от неожиданности и обернулась.
Покупатель, наверное, шутит! Откуда такая обувь в обычной базарной лавке? Зюлейка слышала, как Касим говорил о том, что туфли любимой жены халифа Харун аль-Рашида, прекрасной Зубайды, расшиты драгоценными камнями и сделаны из дивно тонкой и нежной кожи, напоминающей лепестки роз.
Девушка подняла глаза. Перед ней стоял красивый молодой человек в богатом одеянии с шелковым поясом и украшенным золотыми насечками кинжалом. Касим относился к таким покупателям, как к редким птицам, случайно угодившим в силки.
У юноши были пристальный, почти без выражения взгляд, непроницаемое лицо и плотно сжатые губы. Казалось, он держит свои чувства глубоко в тайниках души, как держат золото в крепко запертых сундуках.
Зюлейка перевела дыхание и почтительно поклонилась.
— Таких туфель нет, господин, но есть другие, они тоже красивы.
Она взяла в ладони нежно-розовые, как заря, туфельки без задника с изящно загнутыми узкими носами. Украшавшие их прозрачные мелкие жемчужины сверкали, словно капли росы на поверхности цветочного лепестка.
Молодой человек посмотрел на туфли, потом — на девушку. Загорелая кожа, рубашка грубого полотна, никаких украшений. При этом нежнейшие черты, огромные пленительные глаза, прелестный нос с тонкими крыльями и четко обрисованные губы.
Красота этой девушки казалась совершенной и вместе с тем удивительно естественной. То было создание, любовно вылепленное невидимыми руками всесильного Аллаха.
— Моей матери больше подойдут другие, например, эти. — Покупатель указал на темно-синие с серебристым узором туфли, взгляд на которые рождал мысли о многозвездных багдадских ночах.
Мгновенная радость пополам со смущением и растерянностью промелькнула в лице Зюлейки. Она думала, что юноша хочет сделать подарок своей жене, невесте или наложнице.
Девушка вновь поклонилась.
— Господин прав.
— Я их беру, — небрежно произнес покупатель и спросил: — А где хозяин лавки?
— Он скоро вернется.
Молодой человек слегка склонил голову набок. У него были большие, блестящие золотисто-карие глаза. Ресницы казались такими шелковистыми и длинными, что их хотелось потрогать руками.
— Ты его дочь?
Зюлейка почувствовала, как лицо предательски заалело под пристальным, испытующим взглядом незнакомца. Девушка быстро ответила:
— Племянница. — И зачем-то добавила: — Мои родители давно умерли.
Покупатель отсчитал дирхемы[1], не спросив о цене. У него были изящные, легкие, унизанные кольцами пальцы.
Получив деньги и пересчитав их, Зюлейка простодушно произнесла:
— Вы дали слишком много дирхемов, господин!
Юноша впервые улыбнулся, снисходительно и вместе с тем добродушно и нежно.
— Знаю. Отдай дяде, сколько считаешь нужным, а остальное оставь себе.
— Я не могу. Не могу обманывать дядю, — просто сказала Зюлейка и протянула покупателю деньги.
Он пожал плечами.
— Тогда отдай ему все. — Потом спросил: — Когда ты снова придешь в лавку?
— Не знаю, — взволнованно проговорила Зюлейка, чувствуя, что разговор принимает неожиданный оборот. — Сегодня я принесла дяде обед…
— Ты можешь сделать это и завтра, — властно произнес он. — Как тебя зовут?
Девушка смущенно назвала себя.
— У тебя хорошее имя. Задорное и нежное, как ты сама. Где ты живешь?
Зюлейка ответила, и высокий гладкий лоб ее собеседника прорезала тонкая морщинка. Едва ли нога молодого господина хотя бы однажды ступала по улицам бедного ремесленного квартала!
— Направляясь в лавку, ты проходишь мимо мечети Джами’ ал-Мансур?
Зюлейка кивнула.
— В полдень я буду ждать тебя у входа в мечеть.
С этими словами он забрал покупку и вышел на улицу.
Вскоре прибежал Икрам, потом вернулся Касим, и девушка отдала дяде деньги за туфли, сказав, что их приобрел состоятельный господин для своей матери. Касим не стал ругать племянницу за то, что она беседовала с посторонним мужчиной, ибо ей удалось продать товар по очень выгодной цене.
Зюлейка покинула лавку и медленно побрела по жаркой улице. Кровь гулко стучала в висках, взор застилал туман. Она поговорила с незнакомцем несколько минут, но ей чудилось, будто минула вечность, потому что эта беседа перевернула ее душу.
Этот человек был не первым мужчиной, которого она увидела, и не единственным, с кем ей пришлось разговаривать. Но еще ни разу в душе девушки не пробуждалось желание нарушить установленные правила!
Зюлейка слышала слова, якобы произнесенные пророком Мухаммедом: «Отделяйте мужчин от женщин, ибо когда они видят друг друга и встречаются, возникает болезнь, от которой нет лекарства».
Никто не говорил ей о том, что эта болезнь может возникнуть от одного единственного взгляда!
Зюлейка пыталась внушить себе жестокую истину: этот богатый и знатный незнакомец никогда на ней не женится, значит, встречаться с ним не просто бессмысленно, а даже опасно. Девушка не может оставаться наедине с мужчиной, даже если это ее жених. И ни один человек, чьи намерения чисты и честны, не станет побуждать ее к этому.
Вместе с тем сердце Зюлейки исподволь подтачивало желание покориться воле незнакомца. Она представляла, как его теплые сильные руки станут сжимать ее голые локти, а в бархатистом голосе будет звучать ласка. При мысли об этом колени слабели, ноги подкашивались, со дна души поднималась тревожная жаркая волна.
Между тем Амир ибн Хасан аль Бархи неспеша шел по улице. У него не было никаких неотложных дел в городе, просто сегодня он решил пораньше вырваться из дома и как можно позднее вернуться обратно.
Его мать, Зухра, была умной женщиной и вместе с тем порой вела себя как капризный ребенок. Утром она встала не в духе и без конца повторяла, что ей давным-давно не дарили дорогих подарков. Мимоходом упомянула о туфлях любимой жены халифа Зубайды.
Амир понятия не имел, где можно купить такую обувь. Он случайно зашел в лавку, где продавались сафьяновые изделия, обнаружил там молоденькую девушку и шутки ради обратился к ней с вопросом.
Девушка оказалась прелестной. Более того, она не знала цены своей красоты, как не ведала ценности ни жемчуга, ни злата.
Воспитанный матерью, Амир вырос не в меру изнеженным и капризным, с легко возбуждаемой чувственностью. Он не стремился к прочным узам, зато легко загорался страстью, увидев новую рабыню или служанку матери. В его постели их перебывало немало, и он пресытился ими.
Молодому человеку очень понравилась Зюлейка; она показалась ему искренней, бескорыстной и чистой.
Взор этой девушки обещал подарить Амиру то, чего он еще не изведал: любовь, пламенную и нежную, как взращенный Аллахом цветок.
Амир был искушенным любовником: он сразу понял, что Зюлейка ответит на его порыв и в полдень придет к мечети Джами’ ал-Мансур. А после покорится его воле. Недаром в Коране сказано: «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество над другими».
Он был избалован и не умел противиться своим желаниям. У Амира не возникало мысли о том, что он может погубить девушку. Думая о ней, он слышал страстные вздохи, чувствовал, будто наяву, запах неповторимых соков, которые источает ее плоть. Ощущал бархатистость ее кожи, представлял, какие слова она скажет ему, когда испытает неповторимое наслаждение, и какими ответит он.
Остальное не имело значения.
Начальник главного почтового ведомства Багдада, Хасан ибн Акбар аль Бархи любил свой домашний кабинет. Здесь стоял украшенный перламутром письменный столик с круглым пеналом для перьев и серебряной чернильницей, удобный широкий диван. На полу лежал роскошный, приглушенных оттенков ковер. В стенной нише хранились книги и дорогие сосуды. Узкие, с тонким резным переплетом окна выходили в затененный уголок сада, потому даже в жаркие летние дни в кабинете было прохладно.
Тяжело вздохнув, Хасан поднялся из-за стола. Она знал, что сегодня привычный покой будет нарушен: в комнате станет жарко от споров, а блаженную тишину прорежет высокий голос его жены Зухры.
Хасан вызвал ее в кабинет, чтобы сообщить важную новость. Будет лучше, если Зухра узнает ее первой и — от него. Хасан знал наперед, что она скажет, и чувствовал, как нелегко ему будет выслушать бурные и отчасти справедливые обвинения жены.
Она вошла, звеня браслетами, все еще красивая и стройная в свои тридцать семь лет. На Зухре была рубашка тонкого египетского полотна; черные, заплетенные в косички волосы унизаны мелкими украшениями из листового золота в виде крошечных розеток, кружков и звездочек, глаза ярко подведены темной тушью, а кончики пальцев окрашены хной.
От нее исходило ощущение несгибаемого достоинства, уверенности в себе и, пожалуй, высокомерия. Взгляд непроницаемо черных миндалевидных глаз Зухры обладал способностью проникать сквозь внешние покровы и заглядывать в душу собеседника.
Знающий эту особенность, Хасан чувствовал себя скованно, неуютно и потому произнес нарочито властно и громко:
— Входи и садись. Предстоит важный разговор.
Зухра склонилась перед ним, как примерная жена, потом сделала несколько шагов и опустилась на диван.
Хасан провел рукою по бороде, черноту которой до сих пор не пронизала ни одна серебряная нить, кашлянул, затем начал — не столь решительно и непринужденно, как ему хотелось:
— Речь пойдет о нашем многомудром халифе и его преемниках. Надеюсь, ты помнишь, что несколько лет назад Харун аль-Рашид назначил Мухаммеда, сына, рожденного любимой женой Зубайдой, своим первым, а старшего, Абдаллаха, подаренного персидской наложницей, вторым наследником.
Зухра молча слушала. Эта история была хорошо известна всем, кто хотя бы немного интересовался тем, что происходит в халифате. Закон был на стороне Абдаллаха аль-Мамуна, но халиф не сделал сына рабыни первым наследником в угоду своей любимой супруге и отдал предпочтение младшему, Мухаммеду аль-Амину. Год назад, во время паломничества в Мекку, оба брата торжественно поклялись уважать решение отца и не воевать друг с другом.
— В прошлом году Харун аль-Рашид назначил аль-Мамуна бессменным правителем Хорасана[2], — продолжал Хасан. — Недавно я узнал, что халиф едет туда вместе с принцем. Вполне возможно, аль-Мамун останется в столице Хорасана, Мерве. Вчера я получил лестное предложение: один из моих сыновей может сопровождать халифа и принца и остаться на службе у правителя главной провинции Ирана. Разумеется, я ответил согласием. Поездка состоится через два-три месяца.
Зухра подняла брови.
— Мудрое решение. Твой младший сын сможет занять положение, какого едва ли сумел бы добиться, оставаясь в Багдаде.
Немного помолчав, Хасан медленно произнес:
— Я намерен отправить в Хорасан не Алима, а Амира.
— Что?!
Пальцы Зухры вцепились в обивку дивана. Чувство гнева и оскорбленной гордости было столь сильно, что на мгновение приглушило сердечную боль.
Амира, ее любимца, союзника, опору, старшего сына и первого наследника — в ссылку?! Это было немыслимо. Зухра отказывалась верить в то, что услышала.
— Да, — твердо произнес Хасан. — Так будет лучше. По-моему мнению, Амир слишком жаждет развлечений. Он легкомыслен и не обладает достаточной силой воли. Служба в Мерве, вдали от багдадской роскоши, под началом сдержанного и вдумчивого аль-Мамуна пойдет ему на пользу.
При этом подумал: «Заодно Амир наконец-то избавится от твоего влияния!»
Зухра взвилась.
— Аль-Мамун — сын рабыни!
Хасан нахмурился.
— Он сын халифа. Тебе известно, что по мусульманским законам, ребенок рабыни, если он признан своим отцом, получает те же права, что и дети, рожденные законной женой, — сказал он и заметил: — К тому же аль-Мамун наполовину перс, как и Амир. Будет неплохо, если твой сын сблизится с иранской аристократией. Это поможет ему продвинуться по службе.
Зухра вскинула голову. Ее глаза засверкали, а в голосе зазвучал металл.
— Ты не полагаешься на природный талант Амира?
— Насколько мне известно, он никогда не проявлял прилежания в науках.
— А как же место твоего преемника в Багдаде? — Зухра осмелилась задать животрепещущий вопрос. Осмелилась — не потому что боялась мужа, а потому что заранее знала ответ, способный ранить в самое сердце.
Чуть помедлив, Хасан сурово изрек:
— Его займет Алим.
Алим! Алим, сын безродной рабыни, будет представлен ко двору, вхож во дворец, получит наследственную должность! Тогда как ее сын будет сослан в далекий оазис, сделается прислужником человека, который никогда не станет халифом!
— О нет! Ты не сможешь так поступить! — в отчаянии воскликнула Зухра и внезапно замолчала.
Резкий холодный луч здравого смысла вспыхнул в ее мозгу и привел в порядок чувства. Ненависть придала хладнокровия и сил. Бесполезно спорить с мужем, нужно исподволь заставить его изменить решение. Необходимо ему помешать.
Женщина встала и выпрямила спину.
— Ты уже говорил с сыновьями?
— Еще нет. Ты сослужишь мне службу, если пришлешь сюда Амира. За Алимом я пошлю сам.
Через четверть часа оба стояли в кабинете Хасана.
Алим унаследовал от своей матери-иноземки русые волосы и ярко-голубые глаза, от отца, чистокровного араба, — красивого оттенка кожу, черные брови и ресницы и по-восточному тонкие черты лица. Он смотрел доверчиво и серьезно, тогда как Амир внутренне извивался от противоречивых чувств. Мать только что сообщила ему тревожные новости. Голос Зухры звучал глухо, тогда как в глазах пылал неистребимый огонь, огонь ненависти, которая давным-давно пустила корни в ее душе, пошла в рост и наполнила собой все ее существо.
Алим поклонился первым и ответил:
— Я подчиняюсь твоему решению, отец.
Амир незаметно усмехнулся. Как будто мальчишка мог сказать что-то другое!
Молодой человек помедлил. Он не мог ответить «нет» и был не в силах произнести «да». Он молчал, и в этом молчании таился своего рода протест.
Отчасти он был готов освободиться от власти матери. Многие годы Зухра жила только им, она привыкла ощущать их единым существом. Просила у него отчета в каждом жесте, в каждой мысли. В то же время Амир не желал уступать свои привилегии младшему брату, не хотел удаляться в изгнание, уезжать в безвестный оазис Мерв, тогда как Алим будет процветать в полном чудес и удовольствий Багдаде.
Взгляд отца был непримирим и суров, и старшему сыну пришлось ответить «да». Хасан сказал, что поездка состоится не раньше чем через два месяца. Что ж, у него, Амира ибн Хасан аль Бархи, есть время подумать о том, как избежать козней судьбы.
Когда братья покинули кабинет, Амир повернулся к Алиму и угрожающе произнес:
— Думаешь, выиграл? В тебе слишком много дурной крови, чтобы ты мог меня побороть!
Алим вскинул ясный взор.
— Зачем ты так? Я просто выполняю волю отца.
Старший брат усмехнулся.
— Это легко, когда она вершится в твою пользу!
— Я не знаю, почему отец принял такое решение. В отличие от тебя я готов отправиться в Мерв вместе с принцем аль-Мамуном.