Верность любви

Богиня Кали — в индуистской мифологии одна из грозных ипостасей великой богини-матери, олицетворение разрушения и смерти.

Последователи Кали считали ее способной вызвать в жизни человека глубокие перемены. Она воплощает в себе творение и уничтожение, вызывает любовь и ужас.

Тулси — священное дерево, почитаемое индусами. Согласно поверью, так звали женщину, которая веками молилась в надежде выйти замуж за бога-хранителя Вишну. Ревнивая богиня Лакшми превратила ее в дерево. С тех пор Тулси является воплощением женской верности и самопожертвования.

Начало первой главы может показаться несколько фэнтезийным, но просто героине снится сон.

Глава первая

1753 год, деревня Бала, Индия

Тулси проснулась, будто от толчка, и сразу открыла глаза. Бамбуковая кровать с решеткой из веревок и травы и тонким одеялом, на которой спали ее двоюродные сестры, была пуста. Тетка Рохини тоже исчезла.

Судя по всему, до рассвета еще далеко. Куда они могли пойти в такое время?

Тулси встала, сделала несколько шагов, выглянула в соседнюю комнату и увидела… Девушка хотела закричать, однако не смогла произнести ни звука. Попыталась убежать, но ноги словно приросли к полу. Тулси слышала много страшных рассказов о Кали и все же не подозревала, что она столь ужасна. Ее глаза были налиты кровью, рот хищно разинут: девушка легко могла бы пересчитать ее острые клыки, как и пустые глазницы черепов на ожерелье, украшавшем черную грудь богини.

Наверное, тетка Рохини проснулась первой, успела схватить детей и выскочить из дома. Тулси прижала руки к груди. Что нужно богине? Зачем она явилась в их бедную хижину?

Богиня еще шире раскрыла рот и свесила кроваво-красный язык. Четыре руки медленно шевелились, словно огромные черные змеи; две из них протянулись к Тулси. Девушка в страхе упала на колени и… на сей раз по-настоящему проснулась.

Тулси долго не могла унять дрожь. Она никогда не видела таких ужасных снов! Кто знает, что это могло означать!

Убогая обстановка комнаты тонула в неподвижном сером воздухе. Рохини и девочки спали на своих кроватях. Еще рано, но ей все равно теперь не заснуть. Стараясь не шуметь, Тулси встала, умылась и причесалась, потом взяла кувшин и вышла на улицу. Даже лучше, если она пойдет за водой раньше, чем тетка проснется.

Понемногу Тулси успокоилась. Все равно ей не разгадать, что означал приход богини; главное, это случилось не наяву!

Девушка шла по деревне, одной рукой придерживая кувшин, другой — край ниспадавшего с головы покрывала. Тонкая ткань сари изящно колыхалась вокруг ее стройных ног.

На ясном, безоблачном небе играли нежные краски зари; к тому времени как Тулси дошла до колодца, небеса превратились в прозрачный сияющий купол чистейшей лазури. Вокруг раздавалось оглушительное пение птиц, зелень окружавших деревню джунглей резала глаза своей пронзительной яркостью.

Деревня, в которой жила Тулси, была сравнительно большой; в ней стояло много приземистых одноэтажных домов с земляным полом и тростниковой крышей. Жилища опоясывал частокол для защиты от диких зверей, в центре была окруженная деревьями площадь с колодцем — место, где люди собирались, чтобы решить важные дела, и отмечали многочисленные праздники.

Подойдя к колодцу, Тулси увидела Шармилу. Та сидела на корточках в окружении подружек, и они что-то оживленно обсуждали. Заметив Тулси, все разом повернулись, а Шармила насмешливо скривила губы.

— Посмотрите, кто пришел! Не прибавилось ли у тебя за эту ночь седых волос?

Разумеется, Шармила не могла знать про ее сон, и у Тулси не было и не могло быть ни одного седого волоса, потому что недавно ей исполнилось двадцать лет. Речь шла о другом. Тулси давно достигла брачного возраста, между тем за нее еще ни разу не сватались, и ей даже не шили свадебного покрывала.[1]

Тулси молча поставила кувшин на растрескавшуюся от зноя, твердую как железо землю. Она привыкла и к насмешкам у колодца, и к косым взглядам односельчан, и к разговорам тетки.

Рохини часто кричала мужу:

— Ты только посмотри на нее, Чарака! Что толку от этой несчастной? Все равно на ней никто не женится!

Дело было не во внешности Тулси: от матери она унаследовала светлый оттенок кожи, что считалось огромным достоинством, большие лучистые глаза и теплую, радостную улыбку. И неважно, что ее родные были бедны: любому бедняку, жизнь которого состоит лишь из работы и сна, нужны жена и дети, и никто не отдаст за него богатую девушку, ибо состоятельные и высокие не должны знаться с нищими и низкими. Причина заключалась в другом.

Кем человек родился, тем он и должен быть по жизни. Змея рождается змеей и живет, как следует жить змее. А если тигру суждено появиться на свет тигром, то он существует так, как только и может существовать тигр. Люди тоже не должны поступать иначе, а если пытаются — то это нарушение не только человеческих, но и высших, священных законов. Единственная возможность изменить свою судьбу — это смерть и перерождение.

Семья матери Тулси принадлежала к касте земледельцев, а ее отец был брахманом, представителем высшей касты, по преданию созданной из головы великого бога Брахмы. Отец, посмев жениться на прекрасной Арундхати, нарушил чистоту сословия — и принес в жертву все, что ему внушали с раннего детства. Ходили слухи, будто Аджит сказал родителям, которые воспротивились браку: «Жизнь не только учит человека быть послушным своей судьбе, но и толкает его на поиски свободы».

Известно, что отступление от долга и желание противиться предначертанному порождает плохую карму. Последствия не заставили ждать. Молодые люди прожили вместе несколько месяцев, отвергаемые всеми и не понимаемые никем, а потом Арундхати умерла во время родов. Аджит исчез, как в воду канул. Поговаривали, что от горя он повредился умом и отправился странствовать, и никто не знал, жив ли Аджит или его прах давно развеян над водами священного Ганга.

Уважаемые люди деревни, посовещавшись, решили, что маленькую Тулси должна воспитать ее тетка Рохини, ближайшая родственница умершей Арундхати, родители которой один за другим сошли в могилу следом за дочерью. О том, чтобы девочка росла в семье родных Аджита, не могло быть и речи. Вечно насмехавшаяся над Тулси Шармила была именно из той семьи. Все эти годы они ненавидели Тулси за ее красоту, живость и приветливый нрав, а больше всего — за то, что она существует на свете.

От тетки девушка тоже видела мало добра. Ее муж жалел племянницу, но Рохини думала только о том, что у нее растут две родные дочери, что Арундхати опозорила семью и что Тулси не суждено выйти замуж.

Девушка спокойно дождалась своей очереди и наполнила кувшин. Легким движением набросила на голову край сари и, ни на кого не глядя, пошла по улице.

Несмотря ни на что, Тулси любила родную деревню. Солнце медленно поднималось по небу, с полей доносился оглушительный треск насекомых, в густой листве деревьев шумно возились птицы. Ниспадавшие с крыш длинные вьющиеся растения придавали невзрачным домикам удивительно живописный вид.

Тулси шла по улице, как вдруг почувствовала сильный толчок и едва не упала. В следующую секунду кувшин разлетелся на десятки осколков, а ее с головы до ног окатило холодной водой. Девушка испуганно вскрикнула. Она увидела Хариша, который бросил в кувшин камень, а теперь стоял, самодовольно и в то же время чуть виновато улыбаясь.

У Тулси перехватило дыхание. Рохини шкуру с нее спустит! Недаром ей снилась богиня Кали!

Между тем Хариш подошел ближе. Как и большинство деревенских юношей, он относился к Тулси свысока. Его семья считалась зажиточной; совсем недавно сестре Хариша сшили на свадьбу сари из прозрачного бенаресского шелка, усыпанного серебряными точками, точно небо — звездами, и привезли из Калькутты чудесные золотые украшения.

У Тулси никогда не было ни украшений, ни хорошей одежды. Разве что простенькие лаковые браслеты с вдавленными в них бисеринками, да дешевое колечко из желтой меди. Девушка почувствовала, что у нее дрожат губы. Мокрое сари облепило тело, с волос капала вода.

— Я не хотел, так получилось, — с неловкой усмешкой произнес Хариш. — Я давно хотел с тобой поговорить.

Тулси вскинула на него большие темные глаза, в которых затаился гнев.

— О чем? — натянуто спросила она.

Он улыбнулся — на сей раз, по-другому, приветливо и открыто.

— О тебе.

— Мне нужно домой.

— Я недолго. Здесь говорить нельзя — нас могут увидеть. Давай выйдем за ворота. А потом, обещаю, я принесу тебе новый кувшин.

В окружавшей деревню ограде было четверо ворот, которые запирались при помощи больших деревянных решеток. Почти сразу за ними начинались джунгли.

Тулси боялась возвращаться домой без кувшина: тетка начнет проклинать ее на чем свет стоит, может и ударить. Хариш истолковал ее молчание как согласие и направился к воротам. Девушка нехотя пошла за ним.

Они вступили в царство джунглей, под сень громадных сводов зелени, испещренных пятнами солнечного света там, где он мог проникнуть сквозь перистые метелки, ползучие стебли и причудливо изогнутые стволы. Юноша остановился и, повернувшись к Тулси, сказал:

— Зря Рохини говорит про тебя гадости. Как-никак ты дочь брахмана, об этом не стоит забывать. Ты всегда казалась мне необычной. Другие делают то, что надо и верят, что так надо. А вот ты — нет. — Он усмехнулся и прибавил: — Я видел, с каким интересом ты смотрела на иностранных солдат!

Тулси вздрогнула. Чуть больше месяца назад в деревню пришли чужеземные солдаты, все одинаково одетые, говорящие на странном языке, с непонятным оружием в руках. Как и другие девушки, Тулси спряталась в доме. Однако солдаты вели себя дружелюбно, они не собирались грабить деревню, убивать мужчин и насиловать женщин. Наполовину жестами, наполовину на ломаном языке они дали понять, чего хотят. Солдаты предлагали мужчинам поступить на службу, обещали обучить воинскому искусству и хорошо платить. Староста деревни, жрец и другие влиятельные люди приняли их с должным уважением и даже помогали убеждать односельчан. В конце концов почти все жители Балы высыпали на площадь и с любопытством разглядывали иностранцев.

Поступить на службу согласилось всего трое мужчин; среди них — муж Рохини, Чарака. Сколько Рохини ни вопила и, валяясь на земле, ни цеплялась за его дхоти, Чарака остался непреклонен и не изменил своего решения. Тулси его понимала. Несмотря на то что дядя родился земледельцем и не мог заниматься ничем другим, он не любил ковыряться в земле. К тому же Чарака был вынужден терпеть скверный характер Рохини. Он сказал, что заработает денег на приданое дочерям, подмигнул Тулси и ушел вместе с солдатами. С тех пор Рохини не знала, ждать ли ей мужа или считать себя вдовой. Женщина была готова ко всему, кроме последнего. Даже если вдова не взойдет на погребальный костер мужа, она обречена носить траур, срок которого — вся оставшаяся жизнь. Ее будет окружать множество запретов, и она не найдет в своем существовании ничего, кроме горя.

Когда солдаты вошли в их двор, Тулси смотрела на них с величайшим любопытством и… надеждой. Мудрые люди говорят: в мире нет ничего, что не существовало бы прежде, но в этот миг девушке чудилось, будто она видит перед собою нечто такое, чего еще не знал белый свет.

Раньше Тулси понятия не имела, что на свете существуют люди, столь сильно отличавшиеся от тех, которые окружали ее с детства. Среди солдат было немало мужчин со светлыми глазами и волосами, иного телосложения и роста, чем те, кого Тулси знала с ранних лет.

Девушка смело ответила Харишу:

— Да, потому что они не такие как мы! Они пришли и разговаривали со всеми одинаково, потому что, мне кажется, они не знают, что такое касты. Они судят о людях по-другому: берут в воины того, кто способен воевать, и оставляют пахать землю того, кто не мыслит для себя иной доли!

Это было неслыханно! Хариш посмотрел на нее как на сумасшедшую, потом убежденно произнес:

— Касты существуют везде. Иначе как человек может узнать, как ему жить, чем заниматься, как одеваться, молиться, с кем дружить и на ком жениться? Впрочем… — Он прищурил глаза. — Я понимаю, почему ты так рассуждаешь и, честно говоря, мне это подходит.

С этими словами молодой человек приблизился к Тулси и обнял ее за плечи.

— В самом деле, к чему нам разрешения и запреты! Стань моей здесь и сейчас, и я принесу тебе не только новый кувшин, но и все, что пожелаешь, все, чего у тебя сроду не было и не будет!

Хариш схватил конец ее сари, резко дернул, потом потянул. Мгновение — и девушка осталась в нижней юбке и короткой, туго зашнурованной на спине кофточке. Молодой человек повалил Тулси на спину, а сам набросился сверху. Он больно стиснул пальцами ее грудь, разорвал ткань и жадно припал губами к нежной трепещущей плоти. Его жесткое колено грубо уперлось между ног девушки. Тулси беспомощно трепыхалась, словно рыба в сетях.

Собрав все усилия, она сделала резкое движение и сбросила с себя Хариша. Тот он дико вскрикнул, его тело внезапно ослабло, и он повалился навзничь, судорожно хватая ртом воздух.

Тулси вскочила на ноги. Она успела заметить уползавшую в траву тонкую серебристую ленту. Говорят, после укуса этой змеи тело человека пронзает огненная боль и нет средств, которые бы помогли несчастному избежать смерти!

Лицо Хариша посинело. Девушка помчалась в деревню, думая только о том, как спасти парня, который едва не навлек на нее несмываемый позор. Она прибежала на площадь в разорванном сари, с растрепанными волосами и принялась звать на помощь. Отовсюду бежали люди и взволнованно спрашивали, что случилось.

Несколько мужчин отправились в джунгли. Они принесли Хариша на самодельных носилках, бледного и бездыханного. Рыдающая мать юноши при всей деревне дала Тулси пощечину. Никто не хотел слушать ее объяснений, все считали ее виновной в смерти Хариша. Староста учинил ей допрос, после чего по деревне поползли слухи. Многие видели разорванное сари девушки и теперь стали болтать, будто Тулси лишилась невинности. Кто-то вспомнил, что в свое время Арундхати и Аджита хотели выгнать из деревни; жители Балы не сделали этого только потому, что Аджит был из уважаемой и богатой семьи. Теперь эти люди предлагали побить камнями его дочь.

Тетка таскала племянницу за волосы и била ногами. Крики Рохини разносились по всей деревне. Тулси молчала. Она не могла понять одного: любого мужчину, посмевшего обесчестить девушку, односельчане немедля повесили бы на дереве, так почему они осуждают ее и защищают Хариша? Неужели она в самом деле проклята до конца своих дней?!

Когда на следующее утро Рохини вытолкала Тулси на улицу и велела лепить кизяки, девушка покорно взялась за работу. Она впала в оцепенение и двигалась, словно во сне. Тулси привычно смешивала коровий навоз, солому и воду и смотрела на мир остановившимися глазами. Глубоко в душе застыл отчаянный, безмолвный, обращенный неведомо к кому вопль: «Прошу тебя, приди! Умоляю, спаси! Забери меня отсюда!»

[1] Свадебное покрывало индийской девушки начинали вышивать, когда невеста еще не вышла из раннего детского возраста. Обычно девушки выходили замуж в 13-14 лет.

Глава вторая

1753 год, Париж

Генрих де Лаваль нетерпеливо прогуливался вдоль улицы Розье, бывшей одним из самых оживленных мест в аристократическом квартале Марэ. Над высокой крепостной стеной, построенной еще во времена тамплиеров, поднимался густой аромат сотен розовых кустов, в честь которых и была названа улица.

На занятия со своими учениками, особенно если они были из состоятельных семейств, молодой человек, как водится, приходил в строгом наряде — темном шелковом камзоле, белых чулках, черных башмаках с пряжками, перчатках и напудренном парике.

Сейчас, когда на нем был простой, расстегнутый на груди камзол поверх полотняной сорочки, а блестящие русые волосы трепал теплый весенний ветер, Генрих, или Анри — так его называли родные и друзья, — выглядел удивительно открытым и юным.

Он смотрел на нежно-золотой закат, озарявший лица прохожих, на сияющие в солнечных лучах скаты крыш, на переливающееся красками небо и улыбался взволнованной, радостной улыбкой. Анри был охвачен безудержным пылом молодости, когда кажется, что все нипочем и все еще впереди. В ту пору его любимым изречением были слова Руссо: «Истинная любовь — всепожирающий огонь, он воспламеняет другие чувства и вдыхает в них новые силы. Вот почему говорят, что любовь создает героев».

В жизни Анри де Лаваля не случалось ничего героического. Его отец увлекался ранними сочинениями Монтескье, выступал за политическую свободу и просвещенное государство, знал несколько языков и сочинял статьи. От него сыну передался интерес к чтению книг и изучению языков, а больше наследовать было нечего: после смерти Шарля де Лаваля в дом явилась толпа кредиторов, и ошеломленный Анри и его несчастная мать потратили остатки состояния на уплату долгов.

Отец и мать любили друг друга и любили Анри, но в те страшные дни молодой человек понял, что для Шарля де Лаваля жизнь была прекрасной, захватывающей иллюзией. Он думал о чем угодно и делал, что хотел; пространство и время не были для него чем-то определенным и четким, над ним не висели обязательства, и его не тяготил долг. Он наслаждался книгами и писал заметки, позволял жене носить нарядные платья, а Анри отправил учиться в знаменитый Наваррский коллеж.

После смерти отца коллеж пришлось бросить, дорогие вещи — продать, переехать в маленький домик на окраине Парижа и начать зарабатывать на жизнь. Анри стал давать уроки отпрыскам богатых семейств, благо он был дворянином и знал английский, немецкий, латынь и основы древнегреческого. Юноша мечтал изучить какой-нибудь необычный, редкий язык, но мечты пришлось оставить в прошлом.

Постепенно Анри приспособился к новому положению, а вот его мать — нет. После смерти мужа в ее поведении начали проявляться странности: она могла подолгу сидеть, уставившись в одну точку, иногда говорила сама с собой, порой пела. Временами она узнавала сына, а случалось, что нет. Она вела себя тихо, но находиться в ее присутствии было безмерно тяжело. Добрые люди предлагали Анри отправить Матильду де Лаваль в лечебницу, но он не хотел слышать об этом. Молодой человек нанял сиделку, которая наблюдала за матерью днем, а по ночам сам вставал, чтобы дать ей лекарство, после чего, случалось, до утра сидел рядом и держал ее руку в своей.

В такие минуты Анри де Лаваль с пронзительной болью в душе осознавал, сколь велика и мучительна разница между прошлым и настоящим, и понимал: возврата к прежней жизни нет и быть не может. Изредка он позволял себе вспоминать о бесконечном, неспешном, счастливом течении дней, не пронзенных осколками горя, не нарушаемых осознанием несбыточности желаний и бесполезности чувств.

Ученики и ученицы Анри были разного возраста; девочки постарше легко влюблялись в молодого красивого учителя, но Анри был строг и ни разу не допустил ни вольной улыбки, ни неподобающего тона.

А потом его пригласили к Урсуле Гранден, двадцатилетней дочери заместителя председателя совета директоров широко известной в те времена компании Восточной Индии, которая занималась колониальной торговлей. Держателями акций этого предприятия являлись многие видные люди, в том числе сам король Людовик XV. Леопольд Гранден считал себя просвещенным человеком и желал, чтобы дочь знала латынь, а также английский, язык конкурирующей с Францией страны.

Увидев Урсулу, Анри понял, что означают слова «жить — значит любить». В ней было столько женственности, страстного любопытства, милого лукавства и скрытого задора!

Эта девушка принадлежала к другому миру, миру, который не цеплялся за прошлое, а жил настоящим и был уверен в будущем. Предки Урсулы были обычными торговцами, и ее семья гордилась не благородством происхождения, а осознанием того, что они оседлали непокорную судьбу и победили жестокую жизнь.

Обстоятельства не позволяли Анри открыто выражать свои чувства, но Урсула первой дала понять, что он ей нравится, и с тех пор молодые люди наслаждались быстрыми взглядами, жгучими пожатиями рук, приносящими куда больше наслаждения, чем могли бы доставить самые страстные объятия. У них было мало времени — тем откровеннее была каждая произнесенная фраза, тем больше любви излучала мимолетная улыбка.

По окончании обучения перед ними встал неизбежный вопрос: как быть дальше? Урсула рассуждала с присущей юной девушке неопытностью: ее отец богат, они с Анри любят друг друга, так почему бы им не пожениться? Отец выделит любимой дочери хорошее приданое и средства на жизнь, а от Анри она получит дворянскую фамилию и доступ в высший свет.

Она поведала любимому о своих планах, и он сказал, что для того, чтобы вращаться в светском обществе, недостаточно иметь дворянское происхождение, образование и хорошие манеры, нужны еще и средства. Но он не собирается существовать на деньги ее отца, потому что не приемлет брак по расчету. Единственное, что он может ей предложить, — это жизнь в маленьком домике вместе с его больной матерью и без особой надежды когда-либо выбраться из безвестности и бедности.

Круг замкнулся. Анри страстно желал этого брака, но не был уверен в том, что мечта может осуществиться. Он предлагал подумать и подождать. А Урсула, словно норовистая лошадка, стремилась поскорее перепрыгнуть через препятствие. Она сказала, что сама поговорит с отцом и попытается заручиться его согласием.

В конце улицы появилась знакомая фигурка, и Анри быстро пошел навстречу.

Глава третья

Урсула была в платье голубого атласа с облегающим корсажем, обшитым узким белым кружевом, и пышной юбкой. Туго завитые темно-каштановые локоны собраны на затылке и повязаны широкой белой лентой. Ее нежное лицо порозовело, полные лукавства глаза мягко сияли.

Анри взял ее руки в свои и поцеловал. Потом с обожанием посмотрел в лицо девушки, такое одухотворенное и прекрасное в косых лучах закатного солнца, и сполна ощутил, что значит быть счастливым.

— Я говорила с отцом, — с ходу начала Урсула. Ее грудь вздымалась от волнения и быстрой ходьбы. — Ты был прав: он против нашего брака. Он сказал, что для него главное не фамилия, а умение твердо стоять на ногах. И еще, — девушка нахмурилась, — он вспоминал о твоей матушке…

Анри вздрогнул. Он не подозревал о том, что Леопольд Гранден наводил о нем справки еще до того, как пригласил обучать свою дочь. Тогда его вполне удовлетворили полученные сведения. Скромный молодой человек, обедневший дворянин, трогательно заботящийся о матери, которая повредилась рассудком, — чем не рекомендация для учителя!

— Что он говорил? — сдавленно произнес молодой человек.

— Что такие вещи передаются по наследству и что наши дети могут быть не… не вполне нормальными.

Она с надеждой смотрела на Анри, и он уверенно сказал:

— То, что случилось с моей матерью, явилось следствием смерти отца и того, что наша жизнь так ужасно и резко изменилась. Я молод, и я мужчина, потому мне удалось справиться с потрясением, а ей — нет. Она… не смогла смириться с утратой той бездумной и легкой жизни, к которой привыкла за долгие годы, и потому… просто ушла от реальности.

— Почему твой отец имел деньги, а у тебя их не стало?

— Потому что он жил в долг, занимал у одних и отдавал другим — и так до бесконечности. Мы с матерью ничего не знали, мы просто не задумывались об этом. А я так не могу, не могу повернуться спиной к жизни и не смотреть правде в лицо. У меня нет связей, которые позволили бы мне заниматься чем-то другим, потому пока я вынужден делать то, что делаю.

— Ты хочешь жениться на мне, Анри?

Хотел ли он? Среди сумбура мыслей, неопределенности жизни и шаткости будущего это желание оставалось единственно понятным и ясным. Когда он видел глаза и улыбку Урсулы, ее девичью грудь, скромно прикрытую шелковой косынкой, на него накатывала жаркая тревожная волна и он забывал о горестях и заботах.

— Конечно, хочу!

— Чем ты готов пожертвовать?