- -
- 100%
- +
Мадина изумилась, увидев Айтека, и тут же бросилась к нему. А он остановился и замер, глядя на ту, что была его счастьем, его судьбой.
Многие горянки красивы: великолепные волосы, стройные тела, точеные лица, выразительные глаза не редкость. Но не часто кажется, будто красота — дар высших сил. Даже босая, в простом платье, без украшений Мадина выглядела так, будто спустилась с небес.
— Что случилось?!
— Я встретил твоего отца, он велел мне скакать сюда, чтобы предупредить вас и других людей. Османы! Ливан видел их с гор. Их очень много, целая армия, они идут сюда! Придется сражаться — мы не можем допустить, чтобы они пришли в наш аул!
Глаза Айтека были полны страха — не страха битвы, страха за любимую женщину.
Мадина, задыхаясь, вцепилась в рукав его одежды.
— Что нам делать?!
— Позови Керима. Но прежде… — Айтек вынул небольшой, с ладонь, кинжал, вложил в руку своей невесты и тихо, но твердо произнес: — Возьми. Ты не должна достаться другим мужчинам, не должна стать добычей наших врагов. Беги в горы. Возьми еду и теплое платье. Пережди. Надеюсь, мы сумеем их прогнать, и я вернусь к тебе.
Мадина не успела ответить — к ним подошла непривычно взволнованная Хафиза.
— Что происходит, Айтек?
Молодой человек повторил то, что сказал своей невесте, и прибавил:
— Ливан велел передать, чтобы Керим пока оставался здесь и все остальные тоже. Но… — он сделал паузу. — Мадина пусть идет в горы.
— Мадина? Почему?
— Потому что так решил я.
— Ты? — Темные глаза Хафизы, не мигая, смотрели в лицо юноши. — Пока ты не стал ее мужем, Мадина должна подчиняться отцу.
В глазах Айтека вспыхнул огонь тревожного нетерпения, безудержного волнения и тайной страсти.
— Знаю, — как можно спокойнее произнес он, сдерживая эмоции, — и все же прошу тебя и Керима позволить Мадине поступить так, как велел я. И будет лучше, если ты, Хафиза, и Асият тоже уйдете в горы.
— Ты думаешь… — женщина не осмелилась произнести вслух то, что пришло в голову.
— Их слишком много. И если они придут сюда…
Мадина воскликнула:
— Айтек! Не уходи! Оставайся с нами! Здесь мало мужчин, только Керим и двое слуг, — ты поможешь им защищать усадьбу!
Молодой человек покачал головой. Его губы тронула печальная усмешка. Женщин всегда волнует свой дом и очаг, но он — мужчина, и его долг защитить не только усадьбу, но и свой край, свою родину. Хотя сердце Айтека разрывалось от тревоги за возлюбленную, он был должен уйти.
— Мне нужно вернуться к твоему отцу и братьям, к другим мужчинам. Мы постараемся напасть первыми, с гор, или, быть может, устроим обвал, чтобы преградить османам путь в наш аул.
Айтек не мог сказать то, о чем думал. Их было меньше, чем турков, значительно меньше. Его душа была полна юношеской храбрости и гневного пыла, но он был умен и понимал, чего стоит горстка мужчин перед тучей врагов, для которых война была ремеслом и смыслом жизни. Сам Айтек никогда не видел янычар, но его отец рассказывал о тех немыслимых зверствах, какими славились турецкие воины.
Подошел брат Мадины, Керим, и Айтек попросил его позволить девушке покинуть усадьбу и спрятаться в горах.
— Иначе я не буду знать покоя и стану думать только о ней, — сказал он.
Керим согласился, но прибавил, что мать и младшая сестра останутся в усадьбе.
— Я умру, но ни один враг не войдет в нашу саклю! — храбро заявил восемнадцатилетний юноша.
Видя, что спорить бесполезно, Айтек кивнул. Он не мог обнять Мадину на глазах у ее родных и ограничился тем, что кивнул невесте, а потом повернулся и, не оглядываясь, вышел за ворота усадьбы.
Мадина стояла не двигаясь. Все, что Айтек не имел возможности произнести вслух, она прочитала в его глазах. В них было что-то пугающее, какой-то странный, незнакомый огонь. То было бесстрашие перед смертью, готовность к вечной разлуке и несгибаемое мужество воина. Душа Мадины похолодела. Если он умрет, ей этого не вынести!
Она оделась легко и удобно, взяла с собой вяленое мясо и лепешки. На ногах были чувяки, в которых можно без труда лазать по горам, голова повязана серым, под цвет камней платком.
Мадина обняла и поцеловала мать, сестру и брата. Тяжелее всего далось прощание с Асият — в последние годы они стали очень близки, к тому же сестренка выглядела такой беспомощной и наивной.
— Все будет хорошо, — сказала Мадина, сжимая руку Асият. — Мужчины прогонят врагов, и мы заживем как прежде.
В больших глазах младшей сестры стояли слезы.
— Я боюсь, Мадина!
— Не бойся. Помни, я скоро вернусь!
Вскоре родная сакля осталась далеко внизу, и Мадина очутилась в царстве каменного океана, чьи навеки застывшие волны, казалось, подпирали небеса. Отсюда можно было увидеть, как по дну ущелья стремительно бежит бурно пенящийся поток горной речки. Когда девушка поднимала голову, то видела птичьи гнезда, что ютились на неприступных вершинах, и самих птиц, медленно и величаво круживших в бездонном небе, а еще жилища диких пчел в маленьких норках на все той же недосягаемой высоте.
Здесь было потрясающе красиво, но в сердце Мадины не утихала тревога. Она побрела по горам в сторону перевала. Айтек велел ей скрываться недалеко от усадьбы, но Мадина не могла сидеть на месте. Быть может, удастся увидеть, что там творится! Потом она вернется обратно и станет наблюдать за родным аулом.
[1] Чувяки — мягкая кожаная обувь без каблуков у народов Передней Азии и Кавказа.
Глава вторая
К середине XVII века Османская империя обладала огромными территориями на трех материках и продолжала вести бесконечные войны, как за завоевание новых земель, так и за удержание прежних. На сей раз турецкая армия отправилась в поход против иранцев, которые претендовали на прикаспийские владения Османской империи. Волею судьбы путь войска пролегал через аул, в котором жила Мадина. Турки не собирались сражаться с черкесами; в худшем случае они забрали бы хороших лошадей и угнали в плен с десяток красивых женщин.
В середине дня войско сделало привал, и вскоре над лагерем заструился ароматный дымок готовящегося плова. Для командиров были раскинуты шатры, простые воины расположились вокруг костров. Молодежь, как водится, сидела отдельно: не оттого, что таков был обычай, просто у молодых янычар были свои интересы, свои разговоры и шутки. Души многих из них пока не огрубели от войны, а в сердцах еще жили юношеские мечты. Кое-кого интересовала не только военная добыча, но и окружающая природа, обычаи тех стран, через которые пролегал их путь.
— Я никогда не видел таких высоких гор, — задумчиво промолвил молодой воин по имени Бекир, глядя на острые зубчатые гребни. — А может, и видел…
— Ты что, не помнишь? — произнес другой, зачерпывая пригоршню горячего рассыпчатого плова и с наслаждением отправляя в рот.
Обычно питание янычар было довольно скудным — вяленая или сушеная баранина, хлеб, лук, да вода, но в сложных, требующих выносливости и сил походах и перед важными битвами их кормили вкусно и сытно.
— Может, и не помню! Разве ты знаешь, Ахмед, о том, где родился и к какому народу принадлежишь? — вполголоса произнес Бекир и опасливо оглянулся.
Об этом не было принято говорить — если его слова услышит ага[1] или его приближенные, наказания не избежать.
Его товарищ равнодушно пожал плечами, но Бекир не успокаивался.
— Вот ты, Мансур! Неужели ты никогда не задумывался о том, кто ты на самом деле? — обратился он к другому янычару, и тот спокойно сказал:
— Я воин Аллаха. Он направил меня на истинный путь и научил всему, чего я не знал.
— Говорить с тобой все равно, что беседовать с муллой[2]! — рассмеялся Бекир и махнул рукой.
Мансур ничего не ответил. Его считали неразговорчивым и нелюдимым. Нельзя сказать, что он сторонился товарищей, — так или иначе, им приходилось жить в одной казарме, — но никогда не затевал разговоров, и никто не знал, о чем он думает. Он слыл искусным воином: говорили, что выпущенная им стрела летит дальше ружейной пули и что удар его сабли способен разрубить человека на две половинки. Он служил в пехоте, но при этом прекрасно ездил верхом и отлично плавал. Мансур был безжалостен к врагам, неприхотлив и вынослив, как и подобает настоящему янычару, но при этом странно равнодушен к деньгам и военной добыче. Казалось, он воюет лишь для того, чтобы воевать.
Лицо Мансура не было смуглым от природы, но оно загорело и обветрилось в походах. Большие синие глаза под темными ресницами и бровями были бы очень красивы, если б не застывшее в них выражение ледяной отрешенности. Он беспрекословно подчинялся воинской дисциплине, никогда не нарушал приказов. Его нельзя было обвинить в кровожадности — он не убивал стариков и детей, не насиловал женщин. Это был истинный воин, не задающий вопросов о том, какова природа отношений между Богом, человеком и миром, смело и без оглядки идущий вперед и не ищущий для себя иной доли.
— Говорят, здесь живет воинственный народ, — сказал Бекир. — Если так, нам придется нелегко — попробуй-ка, повоюй в незнакомых горах!
— Мы идем сражаться с иранцами, — заметил Ахмед. — Эти земли без того наши. К тому же что тут возьмешь? Посмотрите вокруг! Всюду лишь голый камень… Едва ли в таком месте живут богатые люди!
— Здесь есть то, что есть везде. Женщины! — вкрадчиво произнес Бекир. — Сам ага говорил о том, что горянки дивно хороши!
Янычары любили поговорить о женщинах — как о небесных девах, так и о земных красавицах. Согласно закону, они не имели права жениться, хотя высшие чины, как правило, содержали наложниц и имели детей. Остальные довольствовались случайными связями и нередко брали женщин силой.
Мансур не принимал участия в беседе. Однажды, в Венгрии, он решил последовать примеру товарищей: поймал на улице красивую девушку, приволок в пустой дом и бросил на кровать. Молодой воин был много сильнее и без труда справился бы с ней, но его остановило выражение ее глаз, полное такого отчаяния и страха, какое не способно выразить слово. Увидев взгляд несчастной пленницы, Мансур подумал о том, что на его душу ляжет несмываемая печать угрызений совести. Он разжал руки и отпустил девушку. Позднее, в Стамбуле, вездесущий Бекир показал Мансуру дом молодой христианки, с которой можно легко сговориться за пару десятков акче[3].
Хотя на сей раз все происходило по обоюдному согласию, и молодой янычар заплатил даже больше обычного, проведя с ним нескольких ночей, девушка попросила Мансура больше не приходить в ее дом. В его молчаливости и мрачности ей чудилось что-то пугающее и безжалостное. А Мансур сделал вывод, что не нравится женщинам, и постарался не думать о них, а свои юношеские силы и пыл расходовал в военных упражнениях, походах и битвах.
Вдоволь насытившись, наговорившись о женщинах, янычары принялись устраиваться на ночлег, предварительно договорившись о том, кто и когда будет стоять в карауле. Ночи в горах были холодны, и воины завернулись в овчины.
Мансур долго не мог заснуть, ему казалось, будто он заперт в огромном подземелье, из которого нет выхода. Монотонно шумела река, изредка с высоты срывался камень. В этой горной стране малейший звук рождал раскатистое эхо; даже хлопанье птичьих крыльев звучало угрожающе и зловеще. За время путешествия по горам они не встретили ни одного человека, что было довольно странно. Казалось, люди затаились и наблюдают за ними.
Едва Мансур начал погружаться в сон, как вдруг что-то дрогнуло, загрохотало, обрушилось сокрушительным потоком! Воины вскакивали, хватались за оружие, зажигали факелы, метались, не зная, что делать, где искать невидимого врага. С гор слетела лавина камней, она преградила дальнейший путь, вдобавок часть лагеря оказалась погребенной под валунами — несколько десятков человек погибло, многие были ранены.
Командующий янычарским корпусом Джахангир-ага немедленно собрал совет. Воины гадали, что это — деяния Аллаха, природы или злой человеческий умысел, и думали, как быть дальше. Решили подождать до утра, а пока позаботиться о раненых и похоронить мертвых.
Утром послали вперед разведку, которая не обнаружила ничего подозрительного, и через несколько часов, кое-как расчистив завалы, войско двинулось в путь.
Мансур считал, что камни столкнули люди. Прежде Бог не подавал армии знаков поворачивать назад, ибо война священна, и она зовет только вперед. И неважно, если там, впереди, тебя ждет смерть, ибо воин рожден для того, чтобы воевать и умереть в сражении. Такие мысли ему внушали с детства, и он верил, как верил в то, что Аллах един и всесилен и что он даровал ему, Мансуру, единственное и самое прекрасное в мире счастье: знать, для чего ты живешь.
Мадина долго следила за османским войском. Она понимала, что оно движется к родному аулу, и изнывала от тревоги. Девушка догадалась, что ночью мужчины столкнули с гор камни, но этого оказалось недостаточно для того, чтобы заставить турков повернуть назад. Как бы она хотела оказаться рядом с Айтеком, отцом, братьями и другими мужчинами аула! Но Мадина знала, что сейчас мирные горцы превратились в воинов, а война — не женское дело, и ей среди них не место.
Османам всего-то и стоило, что миновать гигантскую теснину, где слева и справа высятся гигантские отвесные, отшлифованные ветрами стены. Конец этого исполинского коридора столь узок, что по нему можно пройти лишь по одному, друг за другом, да и то почти касаясь холодного камня, по тонкой, нависающей над неширокой, но бурной рекою тропинке.
Сразу за тесниной начинался ее родной аул, затем шли другие селения.
Мадина догадывалась, что мужчины аула встретят турков в конце коридора. У ее отца, братьев и еще некоторых горцев имелись массивные кремневые ружья, остальные были вооружены шашками и кинжалами. Что может им помочь? Разве что вера в божью справедливость и осознание того, что за их спиной — маленькая родина, все то, чем жили многие поколения предков.
Девушка присела на камень. Она понимала, для того, чтобы поддержать силы, нужно поесть, и развязала узелок. От лепешек чуть пахло дымом, и девушка с тоской подумала о доме и о своих родных.
Мадина решила вернуться к аулу. Она сама не заметила, как далеко забрела. Обратный путь мог занять едва ли не сутки, тем более идти придется лишь днем: ночью по горам способен путешествовать только безумец!
Горная местность была налита тишиной, камни нагрелись от солнца, которое казалось очень большим и очень близким. Порой Мадине чудилось, будто все, что произошло совсем недавно, всего лишь сон. Она просто ходила в горы собирать целебные травы, а теперь возвращается обратно. Дома ее встретят мать и Асият, вскоре отец и братья вернутся с охоты, продолжится привычная жизнь. А потом она выйдет замуж.
И тут Мадина похолодела. Она начала подозревать, что ничего не сбудется. Мужчины аула против турков — как трава против ветра, тогда как османы — словно туча ворон над телом измученного животного: они захватят аул и уничтожат все, что захотят уничтожить. В том числе ее будущее, ее счастье.
В полдень следующего дня девушка подошла к селению. Она стояла на высоте и пыталась понять, что творится внизу. Вчерашним вечером она слышала крики и выстрелы — их доносило эхо, но Мадина не знала, чем закончился бой.
На свой страх и риск она спустилась ниже и увидела родную усадьбу. Пустой двор, вокруг ни души. Аул был виден плохо, но девушке чудилось, будто она слышит непривычный шум, крики…
Мадина сошла по крутой тропинке и заглянула в ворота. На мгновение отшатнулась, увидев на земле следы крови, а после вихрем ворвалась в дом. Никого! Все перевернуто вверх дном, сундуки открыты, на полу валяются какие-то тряпки.
Девушка побежала в кунацкую[4]. Со стен исчезли драгоценный шашки — гордость отца, лезвием клинка которых можно было разрубить подброшенный в воздух платок, и украшенные серебром кинжалы.
Кто-то увел лошадей и скот и забрал запасы продуктов.
Мадина поняла, что произошло непоправимое. В родной сакле побывали враги, они убили или взяли в плен ее родных и ограбили усадьбу.
Забыв об осторожности, она бросилась в аул и в первом же проулке натолкнулась на старую Гюльджан. Эта женщина жила совершенно одна в горной хижине и приходила в селение только тогда, когда кто-то тяжело заболевал. Односельчане часто сами ходили к ней за амулетами, целебными мазями и отварами или когда хотели истолковать какой-либо сон. Говорили, будто старая знахарка умеет творить чудеса и способна излечивать самые страшные болезни, переломы и раны.
Ходили слухи, что судьба Гюльджан сложилась подобным образом из-за одной трагической истории. Много лет назад, когда она была девушкой, ее полюбили два молодых горца. Они вступили в поединок, и оба погибли, сражаясь за любовь прекрасной черкешенки. После она так и не вышла замуж и уединилась в горах.
Увидев Мадину, Гюльджан испуганно махнула рукой.
— Откуда ты взялась?! Уходи! Беги в горы! Там твои родные!
Сердце девушки подпрыгнуло от радости.
— Я видела Хафизу и Асият — они взбирались по склону, — продолжила старая женщина. — Кажется, турки их не догнали. Но они побывали в вашей усадьбе. Убили слуг и Керима. Кто-то из наших мужчин, тех, что остались в ауле, забрал тела, чтобы их никто не осквернил.
Мадина вскрикнула и закрыла рот рукой. Из глаз хлынули слезы.
Гюльджан покачала головой и сурово произнесла:
— Не плачь. Это всего лишь первая потеря. Их будет много. Никогда не знаешь, кого и что придется оплакивать в жизни!
— А где мой отец, другие братья и… жених?
— Мужчины пытались преградить путь в аул, они сражались не на жизнь, а на смерть, но враги все равно вошли в Фахам. Говорят, среди наших много убитых. Кто-то сумел укрыться в горах. — Старуха покачала головой. — Земля полита кровью, будто дождем, и вода в реке стала алой, как пламя!
— А что в ауле? — с трудом справившись с собой, спросила Мадина.
— Османы бросились грабить дома, но много ли возьмешь с наших людей! Говорят, им приказано не трогать женщин, — все-таки мы люди одной веры! — но не думаю, что этих волков так просто остановить. А потому не вздумай показываться им на глаза. Ты слишком красива! Иди обратно в горы, попытайся найти своих. Османы не останутся тут навсегда, пойдут дальше, и тогда ты вернешься обратно.
Девушка поблагодарила Гюльджан и поспешила наверх, туда, где небо будто ощерилось огромными острыми зубами. Как жаль, что ни горы, ни камни, ни небо, ни солнце не способны помочь жителям аула в их беде! И как плохо, что порою могущество и сила бывают так далеки от справедливости!
В горах существовали свои незаметные, тайные, неведомые чужестранцам пути и укрытия. Через некоторое время Мадина нашла покрытую густой травой небольшую лощину. Здесь обычно встречались охотники, когда возвращались домой с добычей.
Девушка не ошиблась. Она увидела братьев и других мужчин аула. Всего их было человек двадцать, не больше. Неужели остальные погибли?! Мадина не заметила среди усталых измученных воинов ни отца, ни Айтека.
— Мадина! — один из братьев, Азиз, узнал девушку и помахал рукой. — Иди скорее!
Она подбежала, и молодой человек обнял ее за плечи.
— Откуда ты?
— Я скрывалась в горах, потом побывала в ауле.
Мужчины принялись расспрашивать о том, что происходит в селении. Мадина рассказала то, что узнала от Гюльджан.
— Надеюсь, маме и Асият удалось укрыться. Но Керима… Керима убили. Усадьбу ограбили. Гюльджан сказала, османы заняли весь аул и туда нельзя возвращаться, — тяжело произнесла она.
Азиз резко разрубил рукой воздух и горестно покачал головой.
— Нужно сообщить отцу.
— Он здесь?!
— Да. Он ранен. Пойдем.
Ливан лежал на овчине и тяжело дышал. Когда он увидел Мадину, его лицо просветлело.
— Хвала Аллаху! Ты жива и невредима! Успела убежать?
— Айтек велел мне идти в горы прежде, чем османы подошли к Фахаму. Как вы, отец?
Он сурово кивнул.
— Думаю, все обойдется. Лучше расскажи, что ты знаешь.
Девушка присела рядом и повторила то, что говорила Азизу и другим мужчинам. Она увидела, как дрогнуло лицо отца, когда он услышал о гибели Керима. Ливан стиснул зубы и помотал головой.
— Что делать, отец? — в отчаянии прошептала Мадина.
— Мы не можем их остановить. Мужчины других аулов — тоже. Турки хорошо вооружены, и их очень много! Впервые в жизни я ощущаю бессилие, — помолчав, промолвил Ливан.
— Остается ждать? — тихо спросил Азиз, и отец сурово ответил:
— Да.
— Где Айтек? — робко спросила Мадина. Сердце девушки замерло. Ей казалось, оно никогда не забьется.
— Айтек… Не знаю, дочка. Боюсь, с ним случилось самое страшное, — тяжело произнес Ливан. Но его глаза тут же загорелись неистовым огнем, и он прибавил: — Впрочем, нет, умереть в бою за свою землю — далеко не худшая судьба для воина!
Мадина дрожала мелкой дрожью. Сердце билось часто, сильно и больно. Но слез не было. Потому что горе было слишком внезапным, невыносимым? Или потому что она… не поверила?
— Вы видели его… мертвым, отец? — собравшись с силами, спросила девушка.
Ливан начал говорить, осторожно подбирая слова:
— Айтек был очень смел, до безрассудства, он кидался на врагов, как дикий зверь, и один убил, наверное, пятерых. Мы все бились, как одержимые, но… янычар было слишком много! Они шли на нас тучей, стеной! Я видел, как твоего жениха ранили саблей и проклятый осман столкнул его в реку. Я не мог помочь, я сражался, меня окружали враги. Потом нам пришлось отступить…
Мадина замерла. Само по себе падение в реку, в бурлящий поток, на острые камни, грозило гибелью.
Внезапно девушка выпрямилась во весь рост и произнесла срывающимся голосом:
— Я… я буду искать его отец, буду искать, пока не найду!
— Нет, Мадина, — твердо проговорил Ливан, — ты останешься с нами. Я не могу отпустить тебя одну. Кругом враги. Уж если мы не рискуем трогаться с места… Не теряй голову. Надо немного подождать. Пройдет время, и мы все узнаем.
«Как можно ждать, когда Айтек, быть может, умирает, беспомощный и покинутый всеми!» — хотела воскликнуть девушка и вдруг прочитала в глазах отца его мысли. Ливан был твердо уверен в том, что Айтек погиб, и хотел смягчить ее горе, сделать так, чтобы она постепенно свыклась с неизбежным и осознала непоправимое.
— Я пойду, пойду! — закричала она, цепляясь за остатки надежды и веру в справедливость судьбы.
Хлынули слезы — жгучие, бурные, неудержимые. Мадина побежала прочь, не слушая окриков, ослепленная горем, надеждой, отчаянием и любовью.
[1] Ага — начальник янычарского корпуса. Титул армейского командира или высокого чиновника на гражданской службе.
[2] Мулла — руководитель мусульманской общины, мечети; знаток богословия.
[3] Акче — серебряная монета, основная денежная единица в Османской империи до конца XVII века.
[4] Кунацкая — комната в доме или отдельная постройка для гостей в усадьбе у народов Кавказа.
Глава третья
Глава третья
Командующий янычарским корпусом Джахангир-ага лично выехал на поиски укрывшегося в горах противника, взяв с собой довольно большой отряд из наиболее толковых и смелых воинов. Следовало преподать горцам хороший урок и обезопасить себя от повторного нападения.
Янычары молча двигались по узкому карнизу, время от времени поглядывая то наверх, на зубчатую стену гор, то вниз, туда, где скалы уходили отвесом в бурную реку. Если сверху снова обрушатся камни, им несдобровать!
Но вокруг было тихо и пусто; только птицы кружили в вышине, распластав легкие крылья. Дикая, величественная красота этих мест невольно завораживала взор, заставляла забыть обо всем на свете!
Мансур не привык любоваться красотами природы. У него было сосредеточенное выражение лица, он зорко осматривался, готовый к любым неожиданностям. Он уже понял, что здешний народ не склонен к смирению и покорности. Пожалуй, еще нигде он не сталкивался со столь бешеным проявлением ненависти и гордости! Когда янычары вошли в аул, глаза горянок сверкали огнем, их лица были каменно суровы, и любое слово звучало как проклятие. Даже древние старики и малые дети смотрели так, будто вот-вот выхватят из-за пазухи кинжал!