Янычар и Мадина

Мысли о жителях селения отвлекли внимание Мансура, потому он не сразу заметил внезапно возникшую на повороте девичью фигурку. Увидев янычар, девушка на мгновенье замерла, затем бросилась бежать. Она явно пришла не со стороны Фахама, должно быть, скрывалась в горах. Джахангир-ага дал команду, и его воины бросились ловить беглянку.

Девушка неслась по тропинке, как ветер, рискуя сорваться в реку; ее длинные волосы развевались плащом, а ноги мелькали так быстро, что казалось, они не касаются земли.

Возможно, ей удалось бы убежать, если б она не споткнулась о камень и не упала.

Девушка не успела подняться; один из янычар по имени Илькер в несколько прыжков нагнал ее и навалился сверху, пытаясь скрутить беглянку. Мгновенье спустя обмяк и распластался на тропе, дико вытаращив глаза и захлебываясь кровью, которая хлестала из пронзенного лезвием горла.

Черкешенка повернулась к преследователям. Мансур навсегда запомнил этот миг. Темные глаза полны ярости и вместе с тем какого-то отчаянного, пронзительного света, губы крепко сжаты, волосы разметались по плечам, а рука сжимает окровавленный кинжал. Именно такой янычар впервые увидел Мадину.

Девушка вновь бросилась бежать; на сей раз она принялась спускаться по каменистой осыпи к узкой береговой кромке. Вероятно, рассчитывала скрыться за загромождавшими берег большими камнями.

Тогда Ахмед натянул лук. Джахангир-ага одобрительно кивнул — эта дикарка зарезала их воина, стало быть, заслуживает смерти. Возможно, он не стал бы ее казнить, женщину можно наказать по-другому, но нельзя допустить, чтобы она сбежала!

Стрела сорвалась с тетивы и просвистела в воздухе. И тут же вторая, проделав кратчайший путь, сбила первую и бессильно упала на землю.

Стоявший рядом с Мансуром Бекир восхищенно присвистнул. Возмущенный ага не успел произнести ни слова: в следующий миг Мансур кинулся вниз, за беглянкой.

Девушка ловко петляла меж камней, пока путь не преградила огромная глыба, которую нельзя было ни перелезть, ни обойти. Тогда Мадина, не колеблясь, вошла в реку. Черкешенка ни о чем не думала, ничего не видела и слышала только биение своего юного, неутомимого сердца.

Она по-прежнему не выпускала из рук кинжал. Никогда прежде Мадина не лишала человека жизни, она сделала это впервые и не испытывала ни сомнений, ни страха, ни угрызений совести, только безрассудную решимость и холодную, как сталь, ненависть. Давая ей оружие, Айтек не сказал, что она должна сделать, чтобы не достаться османам, убить себя или врага, но пока у Мадины оставалась хотя бы капля надежды на то, что ее жених жив, она не могла пронзить себя кинжалом.

Со всех сторон ее окружали холодные упругие струи, но девушка не боялась. Быть может, турки не кинутся за ней в реку, и ей удастся переплыть на другой берег! Быстро оглянувшись, Мадина поняла, что ошиблась: османский воин по-прежнему гнался за ней, он молча вошел в воду и брел среди камней, не отводя от девушки сосредоточенного, сурового взгляда.

Как и многие горянки, Мадина умела плавать; правда, прежде она делала это в глубокой, тихой заводи между скалами, а не в быстрой реке. Однако сейчас у нее не было выбора.

Кое-где течение рассекалось большими камнями, вода бурлила вокруг них с яростным шипением, образуя водовороты. Мадина не рассчитала сил, и река понесла ее вперед, ударяя о камни; несколько раз девушка окуналась с головой, беспомощно взмахивая руками и судорожно ловя ртом воздух. Она почти тонула, как вдруг ее подхватили чьи-то сильные руки, вытолкнули на поверхность, а после помогали держаться на воде.

Девушка очнулась на каменистой отмели. Тело болело, кожа была покрыта царапинами и ссадинами, платье изорвано об острые камни. Мадине было холодно в мокрой одежде. Она попыталась встать и застонала; руки и ноги были как ватные, у нее совсем не осталось сил.

Лежавший рядом человек пошевелился и через мгновение склонился над ней. На долю секунды Мадине почудилось, будто это Айтек, но потом она поняла, что видит перед собой того самого турецкого воина, который бросился за ней в погоню. Девушка рванулась в сторону, но Мансур схватил ее, поднял на руки и понес.

В ней вновь пробудились силы, она вырывалась, царапалась и кусалась, но он терпел и не выпускал ее из рук. Противоположный берег темнел вдали, и фигурки янычар на тропе казались игрушечными. Внезапно Мансура посетила странная мысль: не возвращаться назад, подняться по склону, уйти в горы вместе со своей добычей, затеряться там, среди мрачных сосен и гранитных глыб.

Прижимая к груди тонкое и легкое девичье тело, он вдруг ощутил жгучее желание обладать этой девушкой. Мансур понимал, что хочет взять ее не так, как хотел взять ту венгерку, а по-другому, с иным чувством: бережно опустить на землю, осторожно раздеть, нежно и страстно ласкать до бесчувствия, до обморока, до потери разума.

Он перенес Мадину по подвесному мосту, хотя это было нелегко, поскольку черкешенка продолжала сопротивляться. Мансур вовремя отнял у нее кинжал, а без кинжала она была не опасна, потому, выбравшись на берег, он уронил ее на камни, упал рядом, прижал плечи девушки к земле и приник губами к ее губам, стремясь утолить прежде не испытанный, чудовищный, неодолимый порыв.

Губы пленницы были мягкими, как лепестки цветка, и нежными, как шелк; этот поцелуй мог стать первым поцелуем любви в жизни Мансура. Однако черкешенка плюнула ему в лицо, и он увидел в ее глазах такое отвращение и ненависть, что его сердце вновь превратилось в камень.

Мансур приволок Мадину к поджидавшим на тропе товарищам и бросил им под ноги.

— Она тебя не убила? — усмехнулся Бекир.

Мансур взглянул на свои искусанные руки.

— Нет.

Джахангир-ага похвалил его. Девчонка могла знать, где скрываются другие горцы. Ее следовало допросить сейчас же. Пленницу поставили на ноги и приставили к шее саблю. Руки связали за спиной. Ага жестами объяснил, чего от нее хотят. Девушка молчала. В ее презрительной гордости ощущалась несгибаемая сила. Ага ударил ее по лицу, но пленница продолжала смело и дерзко смотреть ему в глаза. В этот миг Мансуру хотелось отрубить своему командиру руку или размозжить его череп о камни!

Он не понимал себя. Что-то нарушилось в его душе, какое-то невидимое равновесие, сила внезапно вспыхнувших чувств начала преобладать не только над разумом, а над той казавшейся незыблемой верой, какая внушалась ему с раннего детства. Молодой янычар впервые подумал о войне, как о непоправимом несчастье, как о страшном горе — для тех, по чьим землям волею судьбы пролегают ее кровавые тропы.

— Наверное, она ничего не знает, — услышал Мансур свой собственный голос. — Должно быть, убежала в горы одна и просто хотела вернуться в аул.

— Она убила нашего воина и заслуживает серьезного наказания, — сурово изрек Джахангир-ага.

— Отдайте ее нам, господин, — произнес стоявший рядом Бекир.

— Вам? Нет. После насилия она потеряет цену, — задумчиво промолвил ага, разглядывая черкешенку. — Я отправлю ее в Стамбул. Такая красавица, если суметь привести ее к покорности, сделает честь гарему самого султана, да будут благословенны дни его жизни!

Мансур сжал челюсти. Он понял замысел своего командира. Джахангир-ага содержал в столице собственный гарем, по большей части состоявший из захваченных на войне пленниц.

— Я отошлю ее в Стамбул вместе с тяжелоранеными воинами и ценными вещами. — Командир сообщил своим подчиненным то, что пожелал нужным сообщить. — Возвращаемся в лагерь. Скоро стемнеет. Продолжим поиски завтра.

Девушку привели в аул и заперли под охраной. Джахангир-ага вновь, уже через толмача, попытался выведать у пленницы, где скрываются непокорные горцы, но она не промолвила ни единого слова.

Больше Мансур не видел черкешенку. Ему удалось узнать, что ее отправили в Стамбул вместе с частью обоза.

Вскоре османы покинули аул и двинулись дальше, на север. Кинжал, данный Мадине Айтеком, остался у Мансура. Случалось, молодой воин вынимал его и разглядывал костяную рукоятку и тонкое лезвие. Мансур знал, что никогда не встретит эту девушку, а потому не сумеет загладить свою вину, и все-таки часто думал… нет, не о том, правильно ли он с ней поступил, а о том, мог ли поступить иначе.

Иногда черкешенка, имени которой ему не довелось узнать, приходила к нему во сне, и Мансур гладил ее густые волосы, ласкал юное тело и говорил слова, какие едва ли был способен произнести в реальности и которые девушка все равно не смогла бы понять, поскольку не говорила на его языке.

Молодой янычар еще не понял, что полюбил, полюбил впервые в жизни, той роковой любовью, что способна как возвысить, так и унизить, как подарить неземное наслаждение, так и ввергнуть в пучину горестей и утраты последних надежд.

Айтек очнулся на пустынном берегу и сразу понял, что жив. Было тяжело дышать, раны болели, тело пробирал озноб. Высоко над головой виднелась полоска синего неба, кое-где заслоняемая хмурыми глыбами гор.

Над ним склонилось тонкое, нежное девичье лицо.

— Мадина! — прошептал юноша.

— Мама, он очнулся!

Асият проворно вскочила на ноги и бросилась к реке. Сложила ладони ковшиком, зачерпнула холодной воды и напоила Айтека.

Подошла Хафиза и присела рядом. Нужно как можно скорее доставить юношу к людям, домой, в тепло, ибо он находился между жизнью и смертью. Однако они с Асият не знали, покинули ли османы аул, как не ведали судьбы своих близких. Они убежали в горы и блуждали там, питаясь ягодами, кореньями и диким медом, пока однажды не увидели лежащего на отмели человека. На свой страх и риск спустились вниз и узнали Айтека. Хафиза промыла и перевязала его раны, приложив к ним пучки целебных трав, и укрыла юношу своим кафтаном.

— Где Мадина? — из последних сил прошептал молодой человек.

Женщина покачала головой.

— Мы не знаем.

Услышав ее ответ, Айтек вновь потерял сознание.

Потом он очнулся в другом месте, под крышей сакли, в постели с разноцветными войлоками и пестрыми шерстяными подушками. На деревянном потолке были вырезаны изречения из Корана. Повернув голову, юноша увидел украшенное красивой резьбой окно, а в нем — кусок голубого неба, пересеченный качавшимися на ветру ветвями деревьев.

Над ним вновь склонилось девичье лицо, и на этот раз Айтек не позволил себе обмануться.

— Асият! Где Мадина?

От волнения девушка затаила дыхание и не сразу смогла заговорить.

— Мы не знаем, Айтек. Она исчезла. Последний раз ее видели в Фахаме перед уходом османов. Говорят, она выглядела измученной, быть может, ее пытали! Турецкие воины заперли Мадину, а потом увели неведомо куда!

Айтек попытался подняться и не смог.

— Что со мной?

— Ты выздоравливаешь, — мягко промолвила девушка.

Ее глаза сияли. Они были такими же большими и яркими, как у сестры, только их выражение казалось куда более простодушным и наивным. И личико выглядело почти детским. Ну да, ей всего четырнадцать лет! А Мадине шестнадцать, но она уже стала женщиной. Его женщиной. Айтек заскрипел зубами. Куда ее увели, что сделали с ней?!

— Твой отец жив, Асият?

— Да. И братья тоже. Все, кроме Керима.

Айтек попросил:

— Позови отца.

Асият тихо отошла от его постели, втайне обиженная тем, что он не произнес ни единого слова благодарности. Не она ли ночи напролет просиживала возле постели Айтека, не она ли поила его целебными отварами! Последнее время девушку одолевало неосознанное томление, непонятное беспокойство, похожее на неведомую болезнь. Об этом никто не знал, и никто не мог дать ей совет. Асият молчала, она хорошо понимала, как много горестей и забот у ее родных — у матери, потерявшей младшего сына, у отца, который всеми силами пытался восстановить разрушенную и разграбленную усадьбу.

Ливан подошел; его походка была тяжела, и он отводил взгляд. Отец Мадины должен был сообщить Айтеку о многом. О том, что его отец погиб в бою с османами, а мать, не выдержав горя, думая, что лишилась и мужа, и сына, бросилась с балкона сакли и разбилась насмерть и отныне усадьба стоит пустая. О том, что, вероятнее всего, Мадина никогда не вернется в родной аул.

Услышав страшные новости, Айтек на мгновение закрыл глаза. Внезапно молодому человеку почудилось, будто ему привиделся жуткий сон, и эти слова, эти люди — всего лишь часть кошмара, который исчезнет, едва настанет утро.

Однако кошмар не исчез, и оставалось только жить с тем, что он узнал, с тем, чего не мог изменить.

Когда Айтек первый раз вышел во двор, ему показалось, будто солнце потускнело, а деревья качаются больше обычного. Молодой человек пошатнулся. Он не понимал, для чего остался жить, и его взор был полон отчаяния. Вчера Айтек сказал Ливану, что пойдет искать Мадину, но отец девушки возразил:

— Не стоит. Мою дочь увели в неведомые края, и искать ее — все равно, что искать в воздушном океане невидимый ключ. Если ты веришь в то, что она жива, верь. Даже капля веры способна проложить путь к спасению. Как и капля любви. Мы тоже будем верить в то, что когда-нибудь Мадина вернется домой!

Юноша промолчал, тогда Ливан добавил:

— Оставайся у нас сколько захочешь. Отныне наш дом — твой дом, и ты нам как сын.

— Спасибо, — тяжело обронил Айтек. — Я поживу у вас до тех пор, пока окончательно не выздоровею, а потом мне надо идти к себе.

Он знал, что отец Мадины прав. Жизнь любого смертного подобна плаванию в безбрежном океане неведомо откуда и куда и не стоит стремиться изменить судьбу, ибо все в руках Аллаха. Долг человека заботиться о том, что находится рядом с ним: ему нужно вернуться в свою усадьбу, возделывать поля, восстанавливать имущество и ни в коем случае не поддаваться унынию. Бог, держащий его сердце в невидимых ладонях, должен даровать ему успокоение и надежду.

Асият смотрела Айтеку в глаза, пытаясь утешить, если не словом, то взглядом. Но он не видел девушку, перед его взором стояла Мадина в золотистой шапочке на густых каштановых волосах, красном платье, облегающем юное тело, выглядывающих из-под подола сафьяновых туфельках, со светлой улыбкой на алых губах и сверкающими темными глазами.

Они принадлежали друг другу шесть дней, и эти дни стали для Айтека истинной жизнью. Все остальное — и прошлое и будущее — казалось прахом и не имело никакого значения.