- -
- 100%
- +
Пытаясь успокоиться, Мадина повторяла, как заклинание: «Я должна во что бы то ни стало вернуться домой и воспитать своего сына в родном ауле, среди народа, к которому он принадлежит». Опасаясь за жизнь ребенка, она оставила мысли о побеге. Оставалось только ждать, ждать, ждать…
Она дождалась. Джахангир-ага приехал с войны. Мадина видела из окна, как слуги и служанки высыпали во двор и угодливо кланялись статному человеку с пышным тюрбаном на голове и богато украшенной саблей на поясе.
Вероятно, Джахангир-ага спросил о ней, потому что девушка слышала, как Шади сказала:
— Эта дрянь родила ребенка. Говорит, от какого-то парня из своего селения. Она очень строптива, не знает никаких обычаев, не признает правил — настоящая дикарка!
— Не твоя ли обязанность научить ее всему, что она должна знать и уметь делать, Шади? — усмехнулся мужчина и приказал: — Приведите девушку!
Ноздри хищно изогнутого носа Джахангира затрепетали, а надменные губы дрогнули, когда Мадина встала перед ним, прямая как, струна, дерзко глядя в его лицо большими блестящими глазами. В выражении ее лица было столько непримиримости и бесстрашия, что мужчина невольно поморщился. Он привык к женской покорности, а эта убившая янычара девушка с легкостью пронзила бы кинжалом любого другого, кто посмел бы посягнуть на ее свободу и честь.
«Нет спасенья тому, кто ее увидел, его сердце не исцелится вовек», — подумал командующий янычарским корпусом. И произнес вслух:
— Мои ожидания не оправдались. Эту девушку придется продать.
— А мальчишка? — спросила Шади.
— Вместе с мальчишкой. По крайней мере, будет сразу понятно, какой товар мы предлагаем. Пусть судьбу и черкешенки, и ребенка решает новый хозяин. В молодости я повидал довольно жесткости, когда мы ездили по городам и селам и отнимали у гяуров[1] детей, и больше не хочу слышать женские вопли!
Джахангир-ага не желал поддаваться искушению стать рабом страсти, ибо это недостойно мужчины и гибельно для воина. Янычар должен со всей силой мысли и предельным напряжением духа стремиться к воинской доблести, а не к победам на ложе любви. Женщина — не первое, а последнее в судьбе истинного воина: это старались помнить его подчиненные, и всегда знал он сам.
С такими мыслями Джахангир-ага махнул рукой и покинул двор, не пожелав повидать ни одну из своих наложниц. А Мадина поняла, что ее ждут новые испытания, куда более неожиданные и страшные, чем прежде.
Янычарские казармы были огромны, одновременно в них могло проживать десять — двенадцать тысяч человек. Не знающие жалости и сомнений, подчиненные строгой дисциплине воины составляли могущество и силу верховной власти Османской империи. Янычары не имели права заводить семьи, заниматься ремеслом и торговлей и все свободное от походов время тратили на военные упражнения. Их судьбой была суровая, полная лишений жизнь, и они едва ли променяли бы ее на другую, ибо их опьяняло сознание собственной незаменимости. Они гордились своей способностью внушать страх и единоверцам, и гяурам.
Последний поход не принес Мансуру удовлетворения. Он знал, что для турецкого войска нет ничего невозможного, что этот огромный, вечно движущийся поток преодолеет любые преграды, сломает, уничтожит и исковеркает все. Он привык спокойно идти на гибель и сеять смерть, чувствуя себя свободным от какой бы то ни было ответственности за то, что совершил.
Однако с некоторых пор Мансур ощущал себя человеком, разом потерявшим то, что ему удалось накопить за всю прожитую жизнь. Это было мучительно, а главное — непонятно. Однажды он поделился своими мыслями с Бекиром, и тот быстро расставил все по местам:
— Просто ты не знаешь, для чего живешь. К деньгам равнодушен, женщины тебя не интересуют, на воинскую карьеру тебе наплевать. Ты будто видишь сон и ждешь, когда наконец проснешься!
Мансур сосредоточенно смотрел в одну точку.
— Мне всегда говорили, что я живу ради войны.
Бекир рассмеялся.
— Кто говорил, Джахангир-ага? Посмотри, какой у него дом, сколько драгоценного оружия, денег, слуг и наложниц! Он получает огромное жалованье! — И подытожил: — Человек не может жить ради войны, он живет для самого себя и служит самому себе.
— Мы служим султану.
— Ты его видел?
— Издалека.
Бекир кивнул.
— Как солнце. Но то, по крайней мере, греет! Султану нет до тебя никакого дела, ты для него — ничто.
— Я этого не понимаю, — медленно произнес Мансур.
— В том-то вся и беда! Оглянись вокруг! Война — не цель, а всего лишь средство. Для всех. В том числе и для нас.
Мансур вскинул затуманенный взор.
— Отчего ты думаешь так, а я по-другому?
— Потому как, что бы нам ни говорили, мы все слишком разные. Наши командиры пытались и пытаются сделать солдат одинаковыми, но у них ничего не получится.
— Почему?
— Потому что Аллах сотворил нас каждого в отдельности, — уверенно произнес Бекир и прибавил с иронией, в которой сквозила горечь: — Говорят, человек может жить ради кого-то, но нам такое, к счастью, не грозит. Ни жен, ни детей, ни родителей, ни семьи… Только казарма, соратники и война.
Они сидели возле казармы на большом бревне. Стемнело; иные звезды были бледными и низкими, зато другие пронзали небо яркой желтизной. Мансур молчал. Он думал о покорности и силе. Силе сабли, кинжала и плети и подчинению этой силе — противоположной той сладкой покорности, которую дарует сила любви и какой он до сей поры не изведал.
— Скажи, часто ли ты думал о тех народах, которые завоевывал, о тех людях, которых убивал?
— Нет. Зачем об этом думать?
Мансур согласно кивнул, но сказал:
— Просто я недавно понял, что мы — часть их, а они — часть нашей судьбы.
Они молчали. Их окружала бездна. Бездна ночи, бездна вопросов, на которые нет ответа. Потом Мансур нерешительно промолвил:
— Послушай, Бекир, не мог бы ты узнать о судьбе той черкешенки, что убила Илькера? Кажется, Джахангир-ага собирался отправить ее в Стамбул…
Бекир, славившийся умением разведывать самые немыслимые тайны, едва не подпрыгнул от неожиданности и воскликнул:
— Мансур! К твоим услугам десятки прекрасных пленниц, но нет — тебе понадобилась безумная черкешенка, которая зарезала твоего товарища и наверняка выцарапает глаза тебе!
— Все же я хочу, чтобы ты узнал о том, где она и что с ней, — упрямо произнес молодой воин.
Бекир пожал плечами и ничего не ответил. Прошло несколько дней. Янычарам было выплачено жалованье за несколько месяцев, выданы деньги на новое оружие и одежду. Днем воины совершенствовались в стрельбе из ружья и лука, метании кинжала и владении саблей, а по вечерам собирались вокруг огромных медных котлов, в которых варился плов, и разговаривали — как всегда, о походах, военной добыче, о своих командирах и женщинах.
Все эти дни Мансур томился странным, волнующим, трепетным ожиданием. Если б Бекир сказал, что о судьбе черкешенки ничего не известно, молодой янычар, наверное, смирился бы и постарался ее забыть. Но на исходе шестого дня товарищ подошел к Мансуру и, положив руку на его плечо, небрежно произнес:
— С тебя бакшиш[2]! Черкешенку привезли в гарем Джахангир-аги еще осенью, а зимой она родила ребенка!
Лицо Мансура исказилось.
— Родила?!
— Да. Кто отец — неизвестно. Часом не ты? Впрочем, ты не умеешь пользоваться случаем…
Глаза Мансура из синих сделались стальными, и Бекир поспешно умолк. Его товарищ был не из тех, кто спокойно сносит насмешки. Он мог ударить сразу, без предупреждения, причем не кулаком, а саблей.
— Джахангир-ага был очень удивлен и огорчен и распорядился продать девушку, — продолжил Бекир.
Мансур почувствовал, как во рту пересохло, а объятое невидимым пламенем сердце отчаянно забилось в груди.
— Уже продали?
— Пока нет. Завтра поведут на закрытый невольничий рынок в Эйбе.[3]
— Я пойду туда на рассвете, — твердо произнес Мансур. — Ты дашь мне денег?
— Так ведь нам только что выдали жалованье! Неужели ты думаешь, что тебе не хватит денег?! Строптивая пленница, уже потерявшая невинность, да еще с ребенком, не может дорого стоить! На что она тебе, Мансур, что ты будешь с ней делать? Тебе придется поселить ее где-то и навещать тайком. А что с ней станет, когда ты снова отправишься в поход? — воскликнул Бекир.
— Потому я и прошу у тебя взаймы.
— Ты не сможешь уйти до утренней поверки, а потом нам нужно идти на плац. Джахангир-ага тебя не отпустит.
— Я не стану спрашивать! Уйду и все.
Глаза Мансура неподвижно и упорно смотрели сквозь Бекира на что-то, видимое ему одному, а в голосе звучала железная твердость.
Бекир покачал головой.
— Я буду молиться, чтобы тебя покинуло это безумие!
Мансур тихо сказал:
— Лучше помолись за мое сердце.
[1] Гяур — у исповедующих ислам название всех немусульман.
[2] Бакшиш — подарок, деньги на чай, взятка.
[3] Один из районов Стамбула.
Глава пятая
Глава пятая
Бекир оказался прав: Мансуру не удалось выбраться в город до полудня, и теперь он почти бежал по узким улочкам Стамбула.
С холма открывался великолепный вид на залитый солнцем пейзаж. Покрытые свинцом купола сералей[1] и позолоченные верхушки напоминавших огромные стрелы минаретов ярко сверкали на светло-синем фоне бухты, носящей название Золотой Рог. С моря дул освежающий бриз, серебристые листья деревьев на набережной трепетали в неистовом танце, а водную гладь весело бороздили каики[2].
Брови Мансура были нахмурены, глаза сверкали, губы были плотно сжаты, ноздри вздрагивали. Так он обычно выглядел перед боем.
Сейчас молодой янычар ощущал себя по-другому: беспомощным, встревоженным и ранимым — потому что не знал, с кем и с чем придется бороться. Он находился во власти несгибаемой решимости и вместе с тем испытывал смятение оттого, что поддался искушению своей души, своего сердца.
Мансур очень хотел и в то же время боялся увидеть девушку и беспрестанно терзался самыми разными мыслями. Что если ее уже купили и увели? Как ему отыскать черкешенку, ведь он даже не знает ее имени! А если, узнав его, она снова плюнет ему в лицо? А если она его не вспомнит? Порой Мансуру чудилось, будто он не посмеет встретить взгляд девушки и не решится вымолвить ни единого слова.
Эта часть города была ему незнакома; то и дело приходилось останавливаться и спрашивать дорогу. Наконец Мансур добрался до рынка, на котором продавались невольницы.
Согласно закону, рабынями могли признаваться только захваченные на войне немусульманки, но выгода от торговли красивыми девушками была столь велика, что и продавцы, и покупатели закрывали глаза на то, что не меньше половины невольниц исповедовали ислам.
Мансур вошел в квадратный двор, где собралось более полусотни покупателей, которые разглядывали живой товар. Иные девушки были в покрывалах, лица других оставались открытыми. Невольницы неподвижно сидели в тени большого портика, склонив головы и не поднимая глаз. Кожа некоторых из них была почти белой; встречались и очень темные, почти черные.
Среди неспешно прогуливающихся по двору мужчин было немало пожилых и дородных, облаченных в дорогие тяжелые одежды. Увидев многочисленную, хорошо вооруженную охрану, Мансур испытал досаду, поскольку в случае неудачи с покупкой надеялся решить вопрос силой.
Янычар принялся искать девушку. Он надеялся, что ее лицо открыто. К тому же она должна быть не одна.
Он почти отчаялся увидеть черкешенку, как вдруг она появилась из глубины портика, подгоняемая безжалостными толчками в спину. Мансур замер. Девушка осталась такой же прекрасной, хотя выглядела намного взрослее, чем тогда, когда Мансур впервые встретил ее в горах Кавказа. Ее яркий наряд играл красками и переливался на солнце, но лицо было замкнутым и суровым, а в настороженном взгляде больших карих глаз сквозила непримиримость и сияла тайная надежда. Она не казалась ни беспомощной, ни покорной, она была готова к борьбе за свою судьбу и свободу.
Юная черкешенка бережно прижимала к груди небольшой продолговатый сверток. Ребенок! Душу Мансура обожгла ревность. Кому могла отдаться эта гордая девушка? Может быть, ее взяли силой? Он невольно стиснул челюсти и сжал кулаки.
Мансур искал взглядом человека, у которого можно спросить о цене невольницы, когда внезапно заметил высокого представительного мужчину, который подошел к девушке, по-хозяйски приподнял ее голову за подбородок и что-то спросил. Черкешенка не ответила, только крепче прижала к себе ребенка.
Янычар понял, что опоздал и что девушка продана. Обуреваемый отчаянием, он резко устремился вперед и отрывисто произнес:
— Эфенди[3]! Зачем она вам?! Отдайте ее мне! Я заплачу любую цену!
Человек медленно повернулся и впился холодным взглядом в пылающее лицо Мансура. Тут же к нему приблизились четыре вооруженных до зубов охранника. Янычар почувствовал себя беспомощным, чего никогда не случалось на войне.
— Если я приобрел товар, значит, он мне нужен. Я заплатил столько, сколько заплатил, и не собираюсь перепродавать эту девушку, — отрезал мужчина.
Мансур перевел взгляд на прекрасную невольницу. Узнала ли она его? Едва ли… Для нее он был одним из многих чужих и враждебных людей.
Купивший черкешенку господин вышел за ворота, сел на коня и уехал в сопровождении двоих охранников, а пешие слуги повели девушку по улицам. Мансур пошел следом. Он двигался на расстоянии, чтобы не привлекать внимания, и сам не знал, на что надеется.
Ладонь крепко сжимала эфес сабли. Молодой янычар с детства привык считать ее частью своей жизни, частью себя. Она помогала ему жить, выживать, идти вперед и не теряться в этом мире.
Глаза невольно искали наиболее удачное для нападения место, и оно нашлось — в узком, темном и безлюдном переулке.
Мансур напал яростно и внезапно, не задумываясь ни о последствиях своего безумного поступка, ни о численном превосходстве противника. Скрестились и зазвенели клинки. Взвилась вверх тонкая белая, поднятая ногами пыль.
Черкешенка испуганно отпрянула и прижалась к стене. Пара сильных и точных ударов — Мансур освободил путь и очутился возле девушки. На разговоры и объяснения не было времени, но янычар надеялся, что пленница его поймет, а главное — поверит в то, что он желает ей помочь.
Их взгляды встретились всего на секунду. Мансур увидел в глазах черкешенки если не понимание, то смелость, согласие, готовность рискнуть.
— Бежим!
Он схватил ее за руку и потянул за собой. Ошеломленные неожиданным нападением противники Мансура бросились следом.
Девушке мешала длинная одежда, да еще живая ноша, и она едва поспевала за Мансуром. А он сжимал ее нежную прохладную ладонь с таким чувством, словно поймал нить судьбы.
Из-за поворота выскочили вооруженные люди — это была городская стража. Привлеченные шумом воины ринулись навстречу янычару и черкешенке. Мансур издал сдавленный полурык-полустон. Он отпустил руку девушки и оглянулся. Из переулка доносился бурный топот преследователей. Янычар понял, что через несколько мгновений его или схватят, или убьют. Бежать было некуда. Оставалось принять бой, сдаться или… взмыть в небо и улететь!
Мансур поднял глаза и в следующую секунду решил, что сумеет взобраться на крышу ближайшего дома, зацепившись за решетку выступающего над нижним этажом балкона. Потом посмотрел на девушку так, будто его покидала жизнь.
Янычар не успел сказать черкешенке ни слова, только сунул ей в руку оружие, короткий кинжал с резной костяной рукояткой. То был черкесский кинжал. Кинжал Айтека.
Мадина стояла посреди улочки, ошеломленная, испуганная, с затуманенным взором — героиня и жертва дикого смерча, в который внезапно превратилась действительность. Ее первым желанием и мыслью было защитить и успокоить расплакавшегося ребенка, и она прижала его к груди, баюкая и целуя.
Мужчины, обнаружив, что девушка невредима, успокоились и повели ее обратно. По дороге пытались узнать, откуда взялся этот бешеный янычар и что ему было нужно. Мадина молчала, как молчала уже несколько дней — с тех пор, как узнала, что ее и сына хотят продать и продадут, словно вещи или скот.
Все это время пленница убеждала себя в том, что готова снести что угодно, лишь бы ее не разлучили с ребенком, но сейчас, ощутив в ладони холодную сталь, поняла, что покорность подобна смерти.
Она спрятала кинжал в рукаве. Мадина не разглядывала оружие — ей было не до этого. Она так же не задавалась вопросом, чего хотел от нее неизвестный воин, почему стремился похитить. Желал ли освободить и спасти или стремился вовлечь в новый плен? Кто его послал?
Девушку подвели к массивным каменным воротам, возле которых дремали два стражника. Глядя на высокие серые стены, было невозможно сделать вывод о богатстве и статусе того, кто жил внутри.
Между тем это был далеко не последний в столице Оманской империи человек, эмин[4] Асфандияр-ага.
Асфандияр-ага принадлежал к тому огромному количеству людей, что живут сознанием своей исключительности, но при этом существуют под гнетом множества обязанностей по отношению к государству и власти и не являются хозяевами своей жизни. К тем, чей мир есть мир лицемерия, дурных привычек, пустых грез, ненужных сомнений — темница для разума и души.
Асфандияр-ага родился в Стамбуле, свою приносящую немалую выгоду должность унаследовал от отца, жил в большом и богатом доме, в окружении дорогих вещей, прекрасных наложниц и угодливых слуг. И, как ни странно, порою ощущал себя несчастным.
Жизнь должна приносить удовлетворение, пища — радовать вкусом, любовь — изумлять новизной. Ничего этого не было: к тридцати годам Асфандияр-ага знал все и все испробовал, его тошнило от денег, а любовные объятия навевали скуку. Он слишком хорошо знал, что нужно от него женщинам, а ему — от них, и устал от притворного сладострастия и покорности. Надежда на наслаждения в «садах Аллаха»[5] тоже не вдохновляла. Человеческая вера в блаженство души после смерти проистекает из неудовлетворенности тем, что имеешь в земной жизни, а Асфандияр-ага имел все или почти все. По крайней мере, он не мог ответить на вопрос, что бы еще хотел получить, какие блага помогли бы ему вернуть интерес к собственному существованию.
Когда он посещал хамам для избранных и, возлежа на диване после расслабляющего массажа, пил с приятелями кофе и курил кальян, то убеждался, что некоторые из них так же пресытились и богатством, и властью, и женщинами.
— Даже красивые женщины могут быть до ужаса одинаковыми, и даже самые искусные из них могут надоесть. Увы, наше тело, как и наша душа, — есть сосуд, который нельзя наполнять до бесконечности, — сказал недавно один из них на дружеской вечеринке.
— Я привез с войны девушку, которая показалась мне непохожей на остальных, — небрежно заметил командир янычар Джахангир-ага, человек, с которым эмин считал нужным поддерживать приятельские отношения. — Но она успела потерять невинность, кроме того, умудрилась зарезать одного из моих воинов.
— Она мусульманка?
— Да. Черкешенка.
— И чем она отличается от остальных женщин? Тем, что способна убить? — поинтересовался Асфандияр-ага.
— Я не знаю, как это можно объяснить. Ее нужно увидеть. Она очень красива, кажется воплощением соблазна и вызывает острое, как нож, желание обладать ею. Но в последний момент вдруг понимаешь, что испытывать к ней страсть все равно, что падать в темный колодец, не имеющий дна. Она не покорится. А брать ее силой не хочется.
— И что вы намерены с ней сделать?
— Продам на невольничьем рынке вместе с мальчишкой, которого она родила неизвестно от кого. Уже договорился с посредником. Продаю не ради выгоды, а чтобы избавиться и забыть.
Асфандияр-ага недоуменно пожал плечами, и командир янычар прибавил:
— В нашей жизни без того немало искушений.
Чем больше искушений, тем интересней и слаще жизнь! Эмин не понял собеседника, но возражать не стал. А на следующий день отправился на рынок в Эйбе. Девушка правда оказалась очень красивой, даже на взгляд знатока женских прелестей; взор ее ярких карих глаз завораживал и отчасти пугал. При каждом движении прикрытые тонкой рубашкой груди колыхались под одеждой, словно бутоны колеблемых ветром роз, талию можно было обхватить ладонями, а волосы напоминали спутанный шелк.
Пленница недорого стоила, потому Асфандияр-ага не стал торговаться и купил ее вместе с младенцем. Он спросил ее имя, но черкешенка не ответила. В молчании невольницы таилась дерзость.
Эмин разозлился, но не подал вида. Он решил, что ляжет с девушкой сегодня же ночью, а если она не захочет подпускать его к себе, пригрозит тем, что отнимет у нее ребенка. Асфандияр-ага сразу понял: ее бесполезно приручать, нет смысла возлагать надежду на долгое ожидание и дорогие подарки.
Эмин не считал себя жестоким, просто он обладал особым чувством справедливости, свойственным человеку, облеченному большой властью. Он судил Мадину так, как судил бы мытаря[6], который утаил деньги, да еще посмел бы заявить, что это его право!
Новую наложницу привели в убранную роскошными тканями комнату с мягкой софой, этажерками расписного дерева и забранным жалюзи окном. Мадина развернула мокрые пеленки и попросила тихую, как тень, служанку принести каких-нибудь тряпок. Та молча исполнила просьбу и тотчас ушла.
Мадина перепеленала и покормила сына, потом осторожно опустила спящего ребенка на диван. Она измучилась, переволновалась, устала и с удовольствием прилегла бы сама, но знала, что нужно быть начеку.
Девушка вынула из рукава кинжал, который дал ей воин, и обомлела. Изящное узкое лезвие, костяная рукоятка, украшенная любовно вырезанным узором! Кинжал Айтека! Ее испуг был таким сильным, что оружие выскользнуло из дрожащих пальцев и упало на пол. Мадина рухнула на колени, изумленная и испуганная чудесным знамением.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.