Знак фараона

Глава пятая

Тия вернулась обратно на берег после полночи. Справа и слева от каменной пристани высились заросли тростника, сквозь которые просвечивали яркие огни. Они вспыхивали и метались. Слышались громкие голоса людей, которые сновали по берегу с факелами в руках. Девочка догадалась, что это слуги ее отца, и прошептала Тамиту:

— Высади меня где-нибудь в стороне! Тебя не должны увидеть!

— Что ты им скажешь? — с тревогой спросил мальчик.

— Что-нибудь совру. Скажу, что заблудилась, тогда меня не накажут. Иное дело, если отец узнает, что я была с тобой.

Необходимость заставила Тию говорить правду. Впрочем, Тамит все понимал. Весть о странной дружбе дочери писца и мальчика с болот могла навредить им обоим. Тамит осторожно причалил к берегу. В темноте Тия не видела его глаз и выражения его лица, но на прощание он крепко сжал ее руку, а потом резко оттолкнул лодку и скрылся в ночи. Девочка осталась одна. Тия подбадривала себя, говоря, что отец наверняка сильно обрадуется, узнав, что она жива, и это притупит его гнев. И все же от страха у нее кружилась голова и подгибались ноги. Один из слуг заметил девочку и радостно закричал:

— Господин, она здесь!

Увидев отца, Тия поразилась тому, как он выглядит. Писец Анхор всегда выходил из дома не иначе как в парадном облачении: тяжелом парике, белоснежной гофрированной одежде, ожерелье из покрытых темно-синей глазурью фаянсовых бус и посохом в руках. Сейчас на нем не было парика, перепачканная илом одежда пришла в беспорядок. Он схватил дочь за руку, чуть выше локтя так крепко, что она едва не вскрикнула от боли.

— Где ты была?!

Лицо Анхора было искажено от злости, а глаза горели, как раскаленные угли. Никогда прежде Тия не видела отца в таком состоянии: что бы ни случалось, он умел хранить надменное спокойствие, свойственное мудрым и гордым чиновникам.

— Я решила прогуляться и заблудилась, — прошептала девочка.

Губы отца задрожали от гнева.

— Не лги! Ты была не одна!

Тия поняла, что он знает правду. Наверное, ему рассказала Харуя. Девочка зажмурила глаза от страха за судьбу Тамита. Пусть отец делает с ней что хочет, она не назовет имени своего друга. Только поможет ли это? Анхор не стал выяснять подробности при свидетелях. Он отвел дочь домой и поручил ее заботам женщин. Мать столь сильно переволновалась и была так напугана, что не стала бранить Тию. Пусть Анхор сам вершит судьбу дочери. Любое решение главы семьи окажется справедливым.

Улучив минутку, Харуя шепнула девочке:

— Твой отец все знает! Я молчала, проболтался тот мальчик, которого побил твой друг. Он сам пришел в наш дом и все рассказал.

Хетес! Конечно, это он! Тия закрыла глаза. Все пропало. Отец сумеет сделать так, чтобы она больше никогда не увиделась с Тамитом!

Девочка не спала всю ночь: она вертелась в постели, ей казалось, будто она лежит не на мягких простынях, а на раскаленных угольях. Утром Тия явилась к отцу, поникшая, с бледным, будто присыпанным пеплом лицом. Анхор долго сверлил ослушницу взглядом, потом тяжело произнес:

— Ты лгала мне и матери. Ты валялась в грязи.

— Я не валялась в грязи, — робко возразила Тия и посмотрела на свое белое платье.

— Я говорю о другой грязи. О той, которую не смоешь водой. С одной стороны, она не видна, с другой — ее заметит каждый, кто узнает, что дочь писца водит дружбу с простолюдинами. — И добавил с досадой: — Не думал, что ты способна совершить такую глупость! Удивляюсь, как этот мальчишка посмел с тобой заговорить! Неужели рожденный на болотах не знает своего места?

Взгляд девочки был полон непонимания.

— Разве люди не имеют права желать чего-то большего, чем то, что им дано от рождения?

— Речь не о нем, а о тебе. Ил удобряет наши поля, но нам не приходит в голову мазать им лицо!

По щекам Тии побежали горячие слезы.

— Многие считают меня суровым, — устало заметил Анхор. — На самом деле жесток не я, а жизнь. Я просто делаю то, для чего предназначен, чего требуют наши обычаи. Сегодня этим людям будет приказано сняться с места и отправиться вниз по реке.

Девочка сложила руки в умоляющем жесте.

— Не надо, отец! Я больше не буду встречаться с этим мальчиком!

Анхор усмехнулся, и Тия впервые заметила, какие холодные у него глаза. Вероятно, когда-то они были яркими, однако время стерло краски, и теперь глаза казались бесцветными. Девочка понимала, почему другие люди боятся ее отца. В нем таилась беспощадная, равнодушная сила. Он хорошо изучил окружающий мир и понимал, чем живут человеческие сердца. Анхор занимал в мире определенное место, знал, чего от него ждут боги, царь, номарх, и был слишком ничтожен перед Вечностью, чтобы пытаться добиться своей цели иными средствами. Он жил так, как жили и умирали миллионы смертных.

— Я тебе не верю. За одним ослушанием следует другое — и так до бесконечности. Юные склонны тянуться к запретному. Пройдет время, ты повзрослеешь и поумнеешь, а до той поры лучше обезопасить тебя от неразумных поступков. Эти люди найдут другое место обитания — им не привыкать.

Дочь писца стояла, опустив голову и свесив руки вдоль тела. Ее терзала мысль о том, что друг может подумать, будто это она не выдержала и все рассказала отцу. Вспоминая о днях, проведенных с Тамитом, Тия понимала, что эти дни были лучшими в ее пока еще недолгой жизни. А еще девочка почувствовала, что именно сегодня закончилось ее детство.

На следующий день на болота явились три рослых суровых нубийца с палками в руках и приказали жителям деревни собрать тростниковые хижины и навсегда покинуть окрестности Эффе. Люди болот привыкли повиноваться, они хорошо знали, что те, чьи тела блестят от пота, должны слушаться тех, чья кожа лоснится от ароматного масла. Шеду первым догадался, почему их прогоняют с насиженного места, и подозвал к себе сына. Мальчик ждал, что его отругают и накажут, и очень удивился, когда отец спокойно произнес:

— Я все понимаю.

Тамит замер, не зная, что сказать. Шеду помолчал, будто что-то обдумывая, а после промолвил:

— Я слышал, что судьбу нельзя обогнать. Она всегда опережает человека хотя бы на полшага. Глядя на тебя, я могу сказать, что это означает. В твоей душе горит мятежный огонь: возможно, когда-то он станет причиной пожара, от которого тебе придется спасаться, или превратится в факел, который будет освещать твой путь. Я дам тебе одну вещь, которая должна тебя защитить. Я собирался сделать это позже, но теперь понимаю: поскольку никому не ведомо, что случится завтра, я не должен ждать.

— Что это за вещь? — с любопытством спросил мальчик.

— Сейчас узнаешь.

Отец ушел и вскоре вернулся со свертком, к которому прилипла земля. Он развернул ткань, и Тамит увидел искусно сделанную пектораль[1]. Металл ярко сверкнул, и мальчик понял, что эта вещь из чистого золота.

— Откуда она у тебя? Разве простые люди носят такие украшения? — недоверчиво произнес Тамит.

— Нет.

— Значит, она чужая?

— Не совсем. Я ее нашел. Это случилось спустя год после смерти твоей матери. — Шеду осторожно дотронулся до украшения, и в его голосе прозвучала боль воспоминаний: — Я знал, что боги не напрасно забрали Аби, что ей хорошо там, куда мы все когда-нибудь попадем, и, тем не менее, не находил себе места. Но в тот день я обрел покой и новые силы для того, чтобы продолжать жить.

Тамит молчал. Вещь была невероятно дорогая, необычная, красивая, однако он не мог понять, каким образом она могла утешить отца.

— Я хочу, чтобы ты взял ее себе, — сказал мужчина.

— Ты даришь ее мне?

— Она твоя.

— Я должен ее носить?

— Не надо. Это знак принадлежности к высшему миру. Будет лучше, если ты спрячешь ожерелье. Люди могут подумать, что ты его украл. Просто если ты когда-нибудь пожелаешь изменить свою жизнь, эта вещь может тебе пригодиться.

Мальчик смотрел с недоумением.

— Не ты ли говорил, что нам нельзя думать о переменах!

Шеду сокрушенно покачал головой.

— Если б я знал, как следует поступить! Я никогда не скажу этого старшим сыновьям, но ты не такой, как мы.

— Почему?

— Потому что ты родился другим, — загадочно произнес отец. — И я очень надеюсь, что тебе повезет больше, чем нам.

— Я не знаю, где искать другую судьбу, — заметил Тамит.

— Я тоже, — ответил Шеду и с сомнением добавил: — Быть может, в большом городе? Я слышал, будто в Фивах боги ближе к людям, чем в местах, в где привыкли жить мы.

— Почему?

Мужчина пожал плечами.

— Зачем Амону[2] болота? Иное дело — богатый город.

Тамит задумчиво разглядывал украшение, жалея о том, что не может разгадать смысл знаков, которые украшали пектораль. Золото сияло и играло на солнце, однако мальчику чудилось, будто людей сближает и разделяет не оно, а что-то другое, и величие, равно как и низость человеческих существ, проявляется не внешне, а как-то иначе. Оставалось надеяться, что когда-нибудь это поймут и другие люди, что однажды боги смилостивятся и позволят ему снова встретиться с дочерью писца.

Прошло несколько лет.

[1] Пектораль – нагрудное украшение, согласно поверью, обладавшее особыми магическими, защитными свойствами, подчеркивающее высокий социальный статус. Обычно декорировалось символическими изображениями, несущими большую смысловую нагрузку.

[2] Амон – в эпоху Нового царства основное божество Древнего Египта, покровитель Фив; отождествлялся с верховным богом Ра.

Глава шестая

Базарный день представлял собой незабываемое зрелище. На пристани толпились знатные горожане в длинных льняных одеждах, крестьяне в набедренных повязках и голые рабы. Возле позеленевшего от времени каменного причала теснились деревянные барки богатых людей и тростниковые лодочки бедняков. Среди разношерстной толпы выделялись две молодые женщины в узких белоснежных платьях, явно не знавшие, что такое тяжелая работа и нелегкая жизнь. За ними следовала рабыня с тростниковой корзинкой, в которую красавицы складывали многочисленные покупки.

Это были Тия и Харуя. Дочери писца Анхора исполнилось шестнадцать лет; как и многие египтянки, она обладала стройной фигурой и правильными чертами лица. Девушка привлекала к себе внимание необычными переливчатыми глазами: в зависимости от настроения, освещения или погоды они становились изумрудными, бирюзовыми или лазурными. Харуя находилась в расцвете женской красоты, которая могла показаться слишком яркой, если бы не выражение кротости и некоторого разочарования жизнью, затаившееся в глубине глаз, подведенных свинцовым и малахитовым блеском.

Тия знала, что мать, чья молодость клонилась к закату, не слишком рада тесной дружбе дочери с молодой наложницей своего мужа, которую считала легкомысленной. Однако при всем желании Небет не могла этому помешать. Анхор бы только пожал плечами и не стал бы вмешиваться в женские дела. Вполне естественно, что взрослая девушка интересуется косметикой и нарядами и тянется к Харуе, которая давно овладела тайнами украшения лица и тела.

Тия увидела, что навстречу по пристани идет Хетес, и отвернулась. За минувшие годы она ни разу не заговорила с ним и даже не поздоровалась, хотя, случалось, он приходил в их дом и приносил лекарства для Анхора. При виде Хетеса Тия вспоминала слова отца о невидимой грязи, которую нельзя смыть водой. Ей казалось, что она видит на красивом лице юноши клеймо предателя.

Он, в свою очередь, подчеркнуто не обратил внимания на Тию, зато проводил взглядом Харую. Хетесу исполнилось восемнадцать лет, он возмужал и заглядывался не на своих ровесниц, а на женщин постарше.

— Хетес стал совсем взрослым, — заметила Харуя, когда молодой человек прошел мимо.

Тия приподняла брови.

— Терпеть не могу этого мальчишку! Никогда не забуду, как он рассказал отцу о моих встречах с Тамитом.

— Мальчишку? — повторила Харуя и улыбнулась своим тайным мыслям.

Тия тихо вздохнула. За прошедшие годы она сполна прочувствовала, что значит жить воспоминаниями и мечтами. Она вела себя примерно и ничем не заслужила недовольство отца. Анхор не упоминал о мальчике с болот, и девушка решила, что отец позабыл о ее проступке. Сама Тия часто вспоминала Тамита, хотя это ничего не меняло. Друг ее детства навсегда покинул окрестности Эффе и вряд ли когда-нибудь вернется назад. Впрочем, временами Тия говорила себе, что не стоит думать об этом мальчике. Рука невидимого бога давно провела между ними незримую черту. Она повзрослела, Тамит вырос, детские мечты и забавы остались в прошлом. Едва ли они найдут, о чем говорить, а возможно, и не узнают друг друга.

Между тем Хетес прошел в тот конец пристани, где покачивались построенные из иноземной сосны и выкрашенные в небесно-синий или изумрудно-зеленый цвет суда, принадлежавшие богатым, чаще заезжим людям. За главной мачтой, как правило, располагалась каюта, огороженная красиво сплетенными циновками. Хетес не раз воображал, как отдыхает в такой каюте, и не один, а со страстной красавицей, чья кожа подобна шелку, а объятия жгут огнем, в то время как корабль медленно скользит по сверкающим от лунного света волнам ночного Нила.

Молодой человек подумал о женщине, которая прогуливалась в базарной толпе вместе с Тией. Она была еще молода и красива и завораживала взглядом, походкой, голосом. Кажется, она обратила на него внимание! Вот бы встретиться с ней тайком! Неважно, что она наложница властного и высокомерного Анхора.

Отец Хетеса желал, чтобы его сын тоже стал лекарем, научился готовить болеутоляющие, заживляющие и слабительные лекарства, а также делать операции, которые зачастую приносили больше вреда, чем пользы. Слушая его наставления, юноша зевал во весь рот. Когда Хетес спросил Бату, возможно ли применять иные средства, чем те, что использовались веками, тот строго ответил, что на свете существует только то, что записано в старинных книгах, а о новом не стоит и помышлять. Между тем сын видел, что порой отец не знает, как и чем лечить своих пациентов, и с важным видом прописывает им бесполезные отвары и настойки в надежде на милость богов. Уже не раз Хетес ловил себя на желании уехать в большой город, например, в Фивы, где было больше возможностей отыскать свое истинное предназначение.

Юноша стоял на краю причала и мечтал, как вдруг увидел проплывавший мимо папирусный челн, в котором стоял человек с длинным шестом в руках. Он был юн, не старше Хетеса, и выглядел как бедняк, но при этом на его груди сверкало золотое украшение. Сын лекаря напряг зрение. На редкость богато выглядевшая пектораль необыкновенно красиво смотрелось на загорелой коже и удивительно шла к золотистым глазам юноши.

Хетес замер. Что-то подсказывало, что он знает этого человека. Прошло не меньше пяти-шести лет… Нет, не может быть! Его сердце резанула зависть. Презренный мальчишка не сгнил в болотах, он подрос и осмелился явиться в Эффе, да еще в золотом ожерелье, какие носят знатные и состоятельные люди, военачальники и едва ли не сам фараон! Хетес не вытерпел и побежал на берег. Дождался, когда Тамит привяжет лодку и выйдет на сушу, встал перед ним и произнес с неприкрытой враждебностью:

— Откуда ты взялся? Зачем сюда приплыл? Разве тебе позволено появляться в Эффе? И что это за штука у тебя на груди? Откуда ты ее взял? Украл?

— А тебе какое дело?

Тамит подошел ближе, и Хетес с удивлением заметил, что юноша может померяться с ним и ростом, и шириной плеч. Хетес вспомнил, как мальчишка с болот некогда победил его в драке, и на всякий случай отступил на шаг; при этом он пожирал украшение глазами. Даже ребенку известно, что амулеты из золота — самые действенные на свете, они отпугивают врагов, охраняют жизнь, возвышают человека над остальными смертными. А все потому, что золото — царь металлов и металл богов. Затвердевший луч солнца. Плоть бессмертных.

Тамит подумал о том, что, пожалуй, зря надел пектораль. Собираясь в путь, юноша решил, что амулет придаст ему уверенности в себе, а оказалось, он привлекал нежелательное внимание таких людей, как этот злой и высокомерный парень. А еще… еще он надеялся, что, быть может, случайно встретит на пристани Тию и она увидит его в необычном украшении, какие носят те, кто принадлежит к высшему миру.

— Просто я подумал, что ты кого-то ищешь. Хочу предупредить, что если ты украл эту вещь, тебя могут бросить в тюрьму! — примирительно произнес Хетес.

— Я никого не ищу. Я приехал сюда по делам. И украшение не украл, а нашел, — спокойно проговорил юноша.

— Значит, оно не твое! Ты должен найти хозяина и вернуть ему эту вещь.

— Когда найду — верну, — пообещал Тамит и спросил: — Теперь я могу идти?

В его тоне сквозила насмешка, и Хетес это почувствовал.

— Если ты надеешься увидеть Тию, дочь писца Анхора, то знай: она уже не живет в Эффе. Два года назад ее отца перевели в другой ном, — с подчеркнутой небрежностью бросил он и внимательно посмотрел на собеседника.

Хетес обрадовался, увидев, как лицо Тамита исказилось от разочарования и боли, а яркие глаза потускнели. Сын лекаря Баты не любил ни дочь писца, ни мальчишку с болот и был рад им насолить. Тамит понял бессмысленность своей затеи и решил, что зря обманул отца, когда сказал, что поедет в другое место, а сам отправился в Эффе. А Хетес, увидев, как глупый простолюдин забирается обратно в лодку и отчаливает от берега, едва сдержал торжествующую усмешку. Он бы не стал столь безоглядно доверять чужим словам! Хетес вздохнул с облегчением. Когда он стоял лицом к лицу с Тамитом, ему почудилось, что мальчишка с болот много выше его по рождению, ибо в осанке и взгляде юноши было нечто такое, что не находило объяснения: гордое спокойствие, тень превосходства. Сын лекаря досадливо тряхнул головой. Виной всему эта сверкающая штука! Вот бы узнать, откуда простолюдин ее взял?! Но Хетес решил пока никому не рассказывать об этой странной встрече.

Глава седьмая

Наступила пора сбора винограда, в чем принимали участие все женщины, время, когда Тия всегда ощущала душевный подъем. Ей нравились многолюдье и суета во дворе их чинного дома, нравилось расхаживать под сводами виноградных лоз и осторожно срывать тяжелые гроздья, постепенно наполняя ими корзины из пальмовых листьев. Она любила по-приятельски болтать с молодыми служанками, особенно когда этого не видела мать, с удовольствием слушала их рассказы и песни. Небет обычно присматривала за рабынями, которые приносили полные корзины к большому чану, стоявшему в пивоварне, и строго отчитывала тех, кто умудрился раздавить ягоды и потерять драгоценный сок.

Для хозяйской дочери сбор урожая был скорее развлечением, чем работой. Тия предвкушала, как будет любоваться пронизанными солнцем упругими ягодами, игрой солнечных бликов на глянцевых листьях, растирать пальцами восковой налет, наслаждаться ароматом прозрачного липкого сока и думать о том, как неповторима и прекрасна жизнь.

Эте, робкая и тихая подруга детства, приходила помогать; девушки переодевались в простую одежду, повязывали волосы платками, снимали обувь, брали в руки корзины, становились рядом со служанками и… ощущали себя удивительно счастливыми и свободными. Как правило, в такие дни Анхор пропадал в полях, подсчитывая урожай зерновых, — отчего всем дышалось еще привольнее и легче.

Обычно Харуя работала вместе с ними, весело болтая, как беззаботная девчонка. Но сегодня отцовская наложница выглядела встревоженной, молчаливой. Сначала Тия пыталась ее разговорить, а потом оставила в покое. Возможно, женщина устала от забот с мальчишками? В отличие от спокойного, рассудительного Тимеса, сыновья Харуи росли сорванцами и порой приводили свою мать в отчаяние. Когда корзины были почти полны, молодая женщина неожиданно остановилась и сдавленно произнесла:

— Что-то я себя неважно чувствую…

Она старалась не смотреть на девушек, однако Тия заметила, что в темно-карих глазах Харуи то вспыхивали, то гасли золотистые точки, лицо покрывали красные пятна, а грудь вздымалась от частого, неровного дыхания.

— Иди в дом, приляг и отдохни, — участливо произнесла Тия. — Я отнесу твою корзину.

Харуя не стала отказываться, поставила корзину на землю и скрылась за стеной зелени.

— Что это с ней? — несмело спросила Эте.

Тия пожала плечами.

— Возможно, она ждет ребенка?

Дочь писца заметила, что подруга покраснела. Сама Тия не испытывала неловкости, когда говорила о тайнах пола. Как любая египтянка, она с детства привыкла видеть тела людей в том виде, в каком их создала природа, и наслушалась болтовни служанок о таких естественных состояниях, как ежемесячное женское недомогание, беременность и роды. Девушки не спеша переходили от куста к кусту, болтая о том о сем. Стояла жара, платья пропитались потом, а руки стали липкими от виноградного сока. Они так увлеклись работой, что не заметили, как изумрудно-зеленая листва сделалась темной, а на небе начали загораться звезды. Тия устало распрямила плечи и потянулась всем телом, изогнувшись, как тетива лука. Она собиралась что-то сказать, но в это время раздался пронзительный детский плач.