Боевое Единство

Глава 1. Возрождение

Доктор убрал стетоскоп от груди ребёнка, взглянув на лежавшие перед ним результаты анализов. Данные были предельно ясны.

– К сожалению, это тяжёлая астма с воспалением не-второго типа.

– Что это значит для него? – спросила мать, крепче сжимая руку ребёнка.

– Это хроническая форма астмы, которая плохо поддаётся лечению препаратами или стероидами. К сожалению, в его случае она, похоже, особенно тяжела. Его лёгкие искалечены, и ему понадобятся регулярные ингаляции через небулайзер, чтобы вести хотя бы подобие нормальной жизни.

Услышав это, она задрожала. Что до мальчика, он не понимал ни слова, но мрачная тревога матери передалась и ему. Он почувствовал, как к горлу подступает ком, а слёзы, наворачиваясь на глаза, грозили хлынуть наружу, несмотря на его отчаянное сопротивление. По мере продолжения разговора его дыхание становилось всё более прерывистым и тяжёлым, а отчаяние матери – всё более ощутимым. Ему казалось, будто он карабкается на гору. Будто его душат подушкой. Будто воздух становится всё разреженнее.

– Мама… – отчаянно выдохнул он, начиная плакать.

– Джон! – Она обхватила его лицо ладонями. Сквозь её дрожащие руки он чувствовал её страх.

– Мне нужно пять миллиграммов альбутерола, срочно, – немедленно вызвал по пейджеру доктор.

– Успокойся, сынок, – тут же спокойно проговорил доктор. – Сделай глубокий вдох, всё в порядке.

Он лгал. Мальчик не знал, откуда, но сердцем чувствовал, что этот человек лжёт. Перед глазами всё покраснело, а сознание начало мутнеть.

– М..а..ма… – прошептал он, из последних сил пытаясь за неё удержаться.

Последним, что он услышал перед потерей сознания, был крик матери, звавшей его по имени.

Джон резко проснулся, тяжело и хрипло дыша, весь в поту. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы вспомнить.

«…Тц, опять этот кошмарный флешбэк…» Худшие кошмары – самые реальные. Он бы предпочёл стереотипный кошмар о свободном падении с крыши здания, но нет! Ему суждено было заново пережить худший день своей жизни. День, когда ему диагностировали тяжёлую хроническую астму – проклятие, которое искалечило его мечты и увлечения, заковав в цепи его тело.

– Сколького я мог бы достичь, если бы не эта проклятая болезнь… – сумел выдавить он, всё ещё хватая ртом воздух. Спорт, физические упражнения, путешествия, походы и, конечно, то, чего он жаждал больше всего:

Боевые искусства.

Джон Фалкен был ценителем боевых искусств. С тех пор как он впервые увидел «Выход Дракона», первый фильм о боевых искусствах в своей жизни, он так и не смог перестать восхищаться ими. Да и как он мог? Их движения завораживали его: стойки, блоки, работа ног, захваты и, конечно же, удары. Он посвятил им всю свою жизнь, хоть и не так, как можно было бы ожидать от любителя боевых искусств.

Он родился с тяжёлой астмой, которая не позволяла ему заниматься какими-либо интенсивными физическими нагрузками, включая боевые искусства. Поэтому вместо того, чтобы практиковать их, он решил посвятить свою жизнь их изучению. Если он не мог изучать боевые искусства как практик, он будет делать это как учёный.

К двадцати пяти годам он получил степень бакалавра физики, диплом по анатомии человека и дополнительную специализацию по статистике и теории вероятностей. Вооружившись знаниями из этих трёх областей как своим фундаментом, он всё своё время посвящал исследованиям боевых искусств и единоборств. Он проводил опросы, исследования и эксперименты с различными боевыми искусствами, собирал данные по множеству их переменных и характеристик, а затем делал на их основе выводы и строил гипотезы, прежде чем публиковать их в уважаемых рецензируемых журналах.

Когда на заре XXI века MMA и UFC превратились в крупную индустрию с огромным рынком развлекательных единоборств, его работы стали основой для современного MMA. Внезапный рост значимости боевых искусств в двадцать первом веке стал для Джона сбывшейся мечтой. Опираясь на это, он публиковал исследования, которые стали хлебом насущным для единоборств.

А потом он умер. В возрасте пятидесяти девяти лет его и без того ослабленные лёгкие отказали, и он скончался мирной смертью. Он всю жизнь посвятил своё сердце и душу единственному, что любил, и умер, любя это, но всё ещё проклиная оковы, которые мешали ему по-настояшему воплотить свою страсть.

Но это был не конец.

(«Хм?») – Джон шевельнулся, почувствовав, как его окутывает странное ощущение.

(«Разве я… не умер?»)

Джон не был уверен, что происходит, но был почти убеждён, что должен был умереть, когда в последний раз чувствовал, как в больнице ускользает его сознание, а последним, что он видел, были суетящиеся врачи, вкалывающие ему то одно, то другое.

(«Похоже, что нет? Но, блядь, во что они меня завернули? В презерватив, смазанный желе?»)

Он едва мог пошевелиться, но, тем не менее, чувствовал, что находится в позе эмбриона.

(«Я засужу этих ублюдков так, что им мало не покажется, это ни в какие рамки этики не лезет. Неужели они, блядь, не могут просто дать мне спокойно отдохнуть?») – выругался он.

И тут он почувствовал, как на него что-то давит – сила, казалось, упиралась ему в зад, пытаясь вытолкнуть через какое-то отверстие. В этот момент он был уверен, что что-то определённо не так, но был слишком ошеломлён и напуган, чтобы хотя бы попытаться разобраться в ситуации. Несколько секунд спустя он почувствовал, как его тело выталкивают из отверстия, и вот тогда он запаниковал, зовя на помощь.

– Уа-а-а-а-а-а-а! – вот что на самом деле вырвалось у него изо рта.

(«А?.. Я что, только что… заплакал?»)

Он открыл глаза и увидел держащую его гигантскую женщину.

(«Нет, это не она гигантская… это я маленький!») – в ужасе подумал он, едва сумев взглянуть упрямо полузакрытыми глазами на свои крошечные, сжатые в кулачки ручки.

– Быстрее, займитесь ей! У неё опасно поверхностное дыхание и расширены зрачки.

Далее последовала долгая попытка стабилизировать состояние его биологической матери. Предполагаемые врачи и медсёстры усердно и решительно выполняли различные действия, но, увы, тщетно. Медленно, но верно её глаза теряли свой свет, однако ни на миг не отрывались от Джона.

– Время смерти: 17:42.

Джон не понимал языка, на котором они говорили, но понял, что произошло. Хотя он всё ещё наполовину верил, что это какая-то галлюцинация, он почувствовал укол скорби, даже когда его сознание снова начало уплывать.

(«Твою мать… Пожалуйста, пусть это будет сно…»)

Увы, судьба и на этот раз соизволила проигнорировать его желание.

Он очнулся позже тем же вечером в полузабытьи, но ему хватило одного мгновения, чтобы понять: это не было галлюцинацией. Он действительно переродился в младенца, какой бы абсурдной ни казалась эта мысль. Он лежал в небольшой медицинской палате, укутанный в толстое полотенце, в деревянной колыбели. В комнате было два окна по разным сторонам: одно выходило на улицу, а другое – в коридор, где сквозь прутья колыбели он время от времени видел проходящих врачей и медсестёр. Оглядевшись, он понял, что не один – рядом было ещё несколько таких же младенцев в своих колыбелях.

(«Палата для новорождённых».)

Он вздохнул. Он не имел ни малейшего понятия, где находится, но, судя по иностранному языку, на котором они говорили, а также по различиям в одежде и даже архитектуре, он был далеко, очень далеко от США.

(«Дело не только в этом, технологический уровень этого места очень низок. Подобные палаты для новорождённых напичканы устройствами, отслеживающими жизненные показатели младенцев. Более того, при моих родах тоже не было никакой электроники. Даже в этой комнате нет электрических ламп, только светильники».)

При этом светильники были странными: источником света был не огонь, который бы мерцал, в то время как свет лампы не дрожал. И это определённо было не электричество. На самом деле, насколько он мог судить, в комнате вообще не было электричества. Для человека из XXI века это была поистине ошеломляющая мысль: неужели и впрямь существовала страна с такими примитивными технологиями? Джон не был уверен.

(«Это безумие, это, блядь, просто не может быть правдой. Что, чёрт возьми, происходит?»)

Если предположить, что он переродился, то он не знал, переродился ли он хотя бы в XXI веке. Что, если он попал в антиутопическое будущее? Или в прошлое?

(«Нет, стоп… А это вообще Земля?»)

Он пока не знал, но рано или поздно выяснит – если ему вообще предстоит хоть сколько-нибудь похожая на прежнюю жизнь. Пережитое разрушило его субъективное представление о реальности, и только время покажет, каким станет его новое мировоззрение. Он приготовился – со страхом и отчасти с оттенком волнения – к тому, что уготовило ему будущее.

Глава 2. Исследование

Прошёл почти месяц с тех пор, как Джон переродился, и с тех пор мало что изменилось. Большую часть времени он проводил в своей колыбели, что сводило его с ума от скуки, – новизна перерождения давно улетучилась. Медперсонал кормил его, купал и менял ему подгузники – последнее было особенно унизительно для взрослого, пожилого мужчины. И всё же ему нравилось это ощущение юности. Чувство, когда вдыхаешь полной грудью, и живительный воздух наполняет энергией каждую клеточку тела, поистине затягивало.

Казалось, его переполняла безграничная энергия, которую отчаянно хотелось выплеснуть; разум был свеж, а в теле ощущался приятный комфорт. Дни напролёт он пытался как можно больше двигаться в своей колыбели, но на данном этапе его тело было слишком слабым для чего-либо серьёзного. Он часто размышлял о своём будущем и по крупицам собирал любую доступную информацию.

За это время он даже узнал собственное имя: медсестра всегда называла его Руи. Странное имя, но он понемногу к нему привыкал. Что до окружения, он уже подметил несколько странностей этого места. Во-первых, было совершенно неясно, к какой расе принадлежали встречавшиеся ему люди. Казалось, здесь не было преобладающего цвета кожи: встречались как светлокожие, так и темнокожие мужчины и женщины. Но самым странным было не это, а их волосы.

(«Они их красят? Может, в этой стране такая мода?»)

Он видел волосы едва ли не всех основных и даже дополнительных цветов: красные, синие, жёлтые, зелёные, фиолетовые, белокурые, серебристые, розовые… Для человека из мира, где волосы были в основном чёрными, светлыми и изредка рыжими, это было шокирующее зрелище. По сути, единственным черноволосым человеком, которого он встретил, был он сам. Он к этому привык, ведь и в прошлой жизни у него были чёрные волосы, однако здесь такой цвет был не просто не нормой, а, похоже, исключительной редкостью. За прошедший месяц мимо него по коридору прошли бесчисленные толпы людей, и он не увидел среди них ни одного черноволосого.

Второй не менее странной особенностью оказались глаза. Их цвета также встречались всех возможных оттенков. Как и в случае с волосами, он видел весь спектр, за исключением, опять же, своего собственного цвета – чёрного. Его волосы и глаза были угольно-чёрными, что тоже было странно – они словно втягивали в себя свет. Он подозревал, что эти черты были не просто редкими, но, возможно, даже зловещими, судя по испуганным, а порой и презрительным взглядам, которые на него бросали некоторые люди.

(«Надеюсь, это не так», – вздохнул он.)

(«В любом случае, этот мир – определённо не Земля. Там не было рас с такими волосами и глазами».)

В этот самый момент дверь открылась, и он увидел закреплённую за ним медсестру. Её сопровождала светловолосая женщина лет под сорок, одетая во что-то, напоминавшее гибрид платья и традиционной юкаты. Медсестра подняла его и передала женщине, и они о чём-то заговорили, хотя он не мог разобрать ни слова. Блондинка играла с ним, улыбалась и время от времени задавала медсестре вопросы. Десять минут спустя, подписав, по-видимому, какие-то бумаги, она покинула больницу вместе с ним.

(«Я так и знал, что этот день настанет. Месяц в больнице – это слишком долго», – подумал он, но приветствовал перемены.) Наконец-то он сможет больше узнать об этом мире. Он с любопытством огляделся, жадно впитывая всё вокруг. Первое, что бросилось в глаза, – крайне странные технологии. Они были примитивны по сравнению с двадцать первым веком на Земле, но в то же время загадочны и, казалось, не соответствовали известной ему истории технологического прогресса человечества.

Источники освещения оставались для него тайной, медицина тоже была странной: ухаживая за ним, они использовали непонятные снадобья и аппараты. Ему не с чем было их сравнить, потому что он не мог припомнить никаких аналогов в истории Земли.

(«Да, этот мир определённо устроен совсем по-другому».)

Меньшинство людей несло свои пожитки в узелках из ткани, большинство же, казалось, пользовалось сумками или другими приспособлениями для переноски вещей. Мода была странной: смесь средневековой западной и восточной одежды. И мужчины, и женщины носили наряды, которые, как правило, полностью скрывали тело. Такая тенденция обычно существовала до Промышленной революции, которая позволила наладить производство одежды более сложного и изощрённого покроя.

Это говорило о низком уровне их технологий, однако архитектура зданий была весьма добротной, учитывая, что большинство из них были жилыми домами или небольшими лавками – совсем не то, что он ожидал бы увидеть в средневековье на Земле. Эти странности сбивали его с толку, и он не был уверен, как оценить уровень их технологического развития.

Погода была прекрасной: солнце светило ярко, но достаточное количество облаков защищало землю от его палящего зноя.

Дул прохладный ветерок, шелестя листвой и цветами вишни на деревьях, росших вдоль тротуаров. Для Руи это было поистине живописное зрелище, которое редко встретишь на современной Земле.

Каменные улицы были полны оживлённо снующих горожан, перемещавшихся между небольшими палатками и лавками, которые, казалось, образовывали ярмарку всевозможных товаров и услуг.

Пока он любовался окрестностями, светловолосая женщина взмахнула рукой и подозвала мужчину, тянувшего рикшу. Перекинувшись с извозчиком парой слов, она быстро села, усадив Руи к себе, и рикша быстрым шагом повёз их прочь.

(«Хм, доступный способ заработка с низким порогом вхождения», – отметил он.) Он заметил множество рикш, сновавших по городу. Они ехали всё дальше и дальше от шумных рынков, пока вскоре не достигли дома с огромным забором и не сошли. Руи заметил, что женщина расплатилась с извозчиком чем-то похожим на бронзовую монету.

(«Поразительно сложная чеканка… Как их самая ходовая монета может быть такой искусной, если у них нет электричества? Возможно, я и вправду недооценил это место».)

Дом был немного ветхим. Краска местами облупилась, а на стенах виднелись сколы и трещины, хоть и не настолько большие, чтобы представлять опасность. Тем не менее, сад вокруг дома выглядел ухоженным, и в целом картина создавала ощущение домашнего уюта. Светловолосая женщина поднесла Руи ко входу и постучала.

– Да? – молодая рыжеволосая девушка приоткрыла дверь и, увидев женщину с младенцем, тут же просияла от радости.

– Мать Лашара!

(«Лашара? Так её зовут?») – подумал Руи.

– Алиса, – улыбнулась в ответ Лашара.

– С возвращением, – ответила Алиса, а затем с любопытством повернулась к Руи. – Так вот он какой? Черноволосый, черноглазый малыш, которого целый месяц не брал ни один приют?

– Да, бедный ребёнок провёл в одиночестве самые первые, самые важные мгновения своей жизни. Я просто не смогла удержаться, когда увидела, какой он милашка.

Алиса умилилась, взяла его на руки и, прижав к себе, понесла показывать остальным.

(«Значит, теперь я буду жить здесь, да?») – размышлял Руи.

(«К этому… к этому я смогу привыкнуть».)

Глава 3. Шокирующее откровение

– Скажи «а-а-ам», – улыбнулась Алиса, поднося ложку с кашей ко рту Руи. С тех пор как Руи родился, прошло одиннадцать месяцев. Он привык к обыденной, хоть и приятной жизни, которую вёл последние десять месяцев. И всё же, хотя у него, одиннадцатимесячного, было совсем мало невзгод, он начал замечать, что состояние приюта было далеко не таким благополучным, как можно было бы предположить, глядя на его собственную комфортную жизнь.

Жизнь была трудной. В 21-м веке был самый высокий уровень жизни за всю историю Земли, и с каждым годом он становился всё лучше и лучше благодаря развитию технологий. Но этот мир находился в своём Средневековье, где даже базовые потребности, которые он принимал как должное на Земле, – лёгкий доступ к еде, крову и безопасности, – было трудно получить и ещё труднее сохранить для низших слоёв среднего класса и бедняков, а риски и последствия неудачи были куда суровее.

Он видел, что финансовое положение приюта было плачевным, а его состояние оставляло желать лучшего. Он не знал, где приют умудрялся наскрести необходимые деньги на своё содержание, но был уверен, что это было далеко не просто. Приюты – некоммерческие организации, они обычно сводили концы с концами за счёт пожертвований или, в редких случаях, субсидий.

С которыми этот приют, очевидно, испытывал трудности. Сёстры часто отказывались от еды, чтобы дети в приюте могли наесться досыта. Он чувствовал тревогу, скрытую за их улыбчивыми лицами, когда они кормили голодных детей.

(«Эх… чтобы накормить такого беспомощного и бесполезного младенца, как я, они многим жертвуют, многое терпят».) Он не мог не чувствовать себя виноватым.

(«Когда я вырасту, возможно, я смогу использовать свои знания, чтобы заработать много денег. Я сам буду их обеспечивать. В конце концов, они и так уже считают меня гением».)

Будучи мысленно взрослым, Руи осваивал язык намного быстрее благодаря активному обучению. Сначала он быстро запомнил имена всех, затем – основные приветствия и слова, которые слышал чаще всего, например «еда» и «есть», прежде чем освоить значительную часть общего языка. К десяти месяцам он уже мог строить простые связные предложения, а к одиннадцати стал говорить на них увереннее и беглее. В приюте его считали гением – ведь какой младенец может так хорошо говорить, не достигнув и года?

Темп развития его речи более чем в три раза превышал средний показатель у обычного ребёнка. Конечно, будучи взрослым, Руи не считал себя особо умным: десять месяцев непрерывной практики, чтобы заговорить на уровне четырёхлетнего ребёнка – это было даже довольно неловко. Но ведь это всё без какой-либо активной помощи или учебных материалов, а исключительно путём наблюдения и дедукции. Но он мог использовать этот темп развития, чтобы в будущем найти высокооплачиваемую работу и обеспечивать свою новую семью.

А пока он налегал на еду, которая была нужна его телу, чтобы вырасти сильным.

– Как тебе каша, Руи? Вкусно? Я добавила побольше перца, как ты и хотел, – улыбнулась Алиса, протягивая ему ещё одну ложку.

– Очень вкусно, сестра, – ответил Руи со всей искренностью, какую только мог изобразить. На самом деле он ненавидел кашу. Как выходец из среднего класса страны первого мира, он привык к еде намного лучше каши, но это приготовила для него лично Алиса, с большой любовью и заботой, и он не смел ранить её чувства из-за своего привилегированного прошлого.

К тому же ему нужно было есть. В его возрасте питание было самым важным, а недоедание в худшем случае могло искалечить его на всю жизнь. С этим он мириться не мог, особенно как человек, всю жизнь страдавший от слабого здоровья. Как бывшему пациенту с хронической астмой, ощущение, как воздух врывается в его лёгкие, наполняя энергией каждую клетку тела, приносило пьянящее удовлетворение.

(«Это также значит, что в этом мире я смогу заниматься боевыми искусствами!») – с волнением напомнил он себе. С самого перерождения он осознал, что его тело, кажется, не страдает ни от каких недугов, а значит, он может делать всё то, чего никогда не мог раньше, и первым пунктом в его списке стояли боевые искусства.

(«Я также смогу завершить незаконченный исследовательский проект из прошлой жизни!»)

(«Чёрт, ДА! Это, безусловно, самая захватывающая часть перерождения!») Он с нетерпением ждал, когда станет достаточно взрослым, чтобы начать заниматься боевыми искусствами.

– Алиса, пришёл Сквайр, которого ты вызвала, чтобы убрать упавший ствол дерева, перегородивший чёрный ход, – сообщила Карин, ещё одна воспитательница приюта.

– …Сквайр? – с любопытством переспросил Руи. До этого он ни разу не слышал, чтобы кто-то упоминал это слово.

– А, ты ещё не знаешь. Что ж, хочешь пойти посмотреть? – Алиса поставила миску с кашей и жестом пригласила его пойти за ней, что он из любопытства и сделал.

Мужчина, ждавший снаружи дома, был чрезвычайно высок и до смешного мускулист. На нём было что-то похожее на ги, напоминающее тренировочную форму, но его мышцы невозможно было скрыть даже под свободной мешковатой одеждой. Часть его головы была чисто выбрита, а оставшиеся волосы были аккуратно заплетены в один длинный хвост.

(«Секундочку».) Глаза Руи загорелись.

(«Это что, мастер боевых искус-»)

– А, вот там, – Алиса провела его назад, где огромный ствол дерева упал и перегородил ворота.

– Ясно. Прошу вас отойти на несколько шагов, – кивнул мужчина, оглядев место, прежде чем принять боевую стойку. Он встал перед упавшим деревом, выставив левую ногу вперёд, а правую – назад. Он согнул левую руку и вывел её вперёд, так что предплечье стало перпендикулярно земле, а кулак был направлен в небо. Это была обычная стойка для нанесения прямого удара правой в большинстве боевых искусств. Однако, казалось, мужчина намеревался использовать её, чтобы… убрать дерево?

При этом зрелище глаза Руи широко распахнулись.

– Что он пыта-

– Стиль Кулака Парящего Тигра: Ревущий Удар, – прошептал мужчина.

То, что последовало дальше, потрясло Руи с головы до ног. Каждая клетка его тела замерла, словно желая стать свидетелем последовавшего чуда. Он думал, что его уже ничем не удивить, но он ошибался. Это было лишь начало.

Тело мужчины исчезло. Когда он начал движение, Руи видел лишь размытое пятно, а затем оно и вовсе исчезло из его поля зрения, когда мужчина провернул корпус, создавая достаточный крутящий момент и вкладывая всю эту инерцию в свой кулак.

Следующим, что услышал Руи, была мощная ударная волна, которая ударила его с небольшой силой даже на расстоянии более десяти метров. Затем раздался глухой удар, а за ним – треск ломающегося дерева. Ударная волна подняла в воздух пыль и древесные опилки, которые не давали ему увидеть непосредственные последствия удара. Но когда она осела, его потрясение лишь усилилось.

Ствол дерева разлетелся в щепки! Этот мужчина одним ударом едва ли не испепелил огромный ствол!

Мужчина обернулся и невозмутимо взглянул на Руи и Алису.

– Что-нибудь ещё?

Глава 4. Приют

Лашара вздохнула, закончив подбивать счета сиротского приюта Куаррьер. В этом месяце с деньгами было туго. У приюта было много расходов, и самой обременительной статьёй была еда. Было непросто достать достаточно денег, чтобы прокормить шестнадцать детей и шестерых взрослых. И хотя пятеро из шести взрослых зарабатывали, им едва хватало на всех, и это несмотря на налоговые льготы, которые приюты получали от правительства, и редкие пожертвования от доброжелательных богатых покровителей.

Их ежемесячные расходы включали в себя еду, одежду (дети постоянно росли, и при шестнадцати воспитанниках каждый месяц кто-то из чего-то вырастал), санитарно-гигиенические средства, льготный налог, содержание здания и множество других, по отдельности небольших, нужд и поблажек, которые в итоге складывались в пугающую ежемесячную сумму.

Сиротский приют Куаррьер был основан ею двадцать три года назад. Тогда она была единственной воспитательницей и взяла к себе пятерых детей. Обычно семьи, желающие усыновить ребёнка, обращались в более крупные и известные приюты, а не в такие маленькие, как её, поэтому тех пятерых детей так и не усыновили. Она вырастила их как собственных.

Эти пятеро детей – Алиса, Карин, Депп, Мира и Кента – выросли и решили поддерживать приют и свою мать. Вместе они и стали теми шестью взрослыми воспитателями, что управляли сиротским приютом Куаррьер.

Лашара проводила в приюте всё своё время, в то время как пятеро других воспитателей подрабатывали, чтобы содержать его. Обычно у них было от четырнадцати до шестнадцати детей – это был их предел, учитывая вместимость приюта, его финансовые возможности, а также соотношение числа воспитателей и детей. Хотя семьи предпочитали усыновлять маленьких детей, обычно до года, так что большинство ребят постарше оставались в приюте.