Приют Казановы

1

Он рос очень красивым мальчиком. Его нежным чертам не хватало пока мужественности, и это его не на шутку раздражало. А когда слышал, что кто-то из девчонок называл его красавчиком или, того пуще, «смазливеньким», приходил в бешенство и еле сдерживался, чтобы не наговорить в ответ гадостей. Ведь настоящий мужчина в таких комплиментах не нуждается. В том, что с годами он станет настоящим мужчиной, как отец, сомнений у него не было. Ведь они были так похожи – отец и сын! По крайней мере внешне точно.

Его назвали Александром в честь прадеда, дворянина по происхождению, морского офицера, прожившего недолго, но честно и достойно. На самом деле Саше повезло со всеми родственниками, особенно с родителями. Отец был высокого роста, видный, статный и очень уверенный в себе, настоящий глава семейства – серьезный, умный, ответственный. Мама – спокойная, рассудительная и очень заботливая. Для всех это была образцово-показательная семья, где не было места ссорам и разногласиям, непониманию и обидам, не было ничего, кроме согласия, взаимоуважения и любви.

Иногда Саше казалось, не будь он так похож на отца, мама его меньше любила бы, не уделяла бы ему столько времени, не вкладывала бы в него душу, казалось очень долго, и только повзрослев, он понял, что это была ничем не обоснованная детская ревность.

С ним никогда не было проблем. Учился всегда хорошо. Начитанный и не по годам серьезный, Саша производил приятное впечатление. Взрослые всегда хвалили его и ставили в пример своим отпрыскам. Но ребятам, своим ровесникам, он казался хитрым и странным: они не понимали, о чем он молчит и что недоговаривает. Сразу чувствовалось его превосходство и в манере держаться, и в разговорах, и в сдержанности в спорах, и в том, как умело он уходит от конфликтов. Но трусом Саня не был, хотя и смелостью не бравировал. В нем присутствовали врожденное здравомыслие и умение отличить главное от второстепенного, важное от сиюминутного, надуманного и глупого. Он всегда был в хорошей спортивной форме, бегал по утрам, занимался в секции карате и много времени посвящал физическому и духовному развитию, тем самым раздражая многих ребят. Но открыто враждовать с ним побаивались и старались не связываться.

В том возрасте, когда начал ломаться голос, внутри у него тоже что-то изменилось. Неожиданно Саша почувствовал, что в жизни есть много больше того, что замечал ранее. Он стал обращать внимание на девочек, а сами девочки из кожи вон лезли, чтобы обратить на себя его внимание. Строили глазки, провоцировали, бегали за ним, спорили на него и даже дрались между собой, забывая, что они хрупкие, нежные создания и красит их именно это, а не глупые споры или разборки, похожие на бои без правил. Таким поведением они лишь отталкивали его, вызывая скептическую, презрительную усмешку. Правда, в глубине души ему льстило повышенное внимание. Поддавшись игривому настроению и соблазну, он иногда целовался, щипал за упругие попки, тискал девичьи груди, но дальше идти себе не позволял, хотя некоторые быстро и отчаянно повзрослевшие девчонки были готовы к продолжению.

Девяностые пришлись на его школьные годы. По разговорам в семье, к которым Саня стал чаще прислушиваться, он понял, что в стране царит полная неразбериха: все меняется и куда-то катится. Спокойствие, похоже, покинуло их дом навсегда.

К ним, как и прежде, продолжали приходить гости, чему Саня всегда был рад. Нравилось ему наблюдать за взрослыми и слушать их беседы. Теперь разговоры стали иными. Взрослые много спорили, возмущались и бесконечно дискутировали. Мужчины вновь и вновь устраивали полемику: передел собственности, перепланировка экономики, перепроизводство товаров, перестройка – одни сплошные «пере» всего и вся, что было создано и называлось «СССР». И пока было непонятно, к чему все это приведет и чем закончится. Когда дебаты любимых мужей доходили до пика, женщины из гостиной удалялись в уютную кухню и обсуждали свои приземленные, чисто житейские проблемы. Саня, как правило, предпочитал оставаться в мужской компании, чему София Михайловна часто противилась. Дмитрий Борисович останавливал супругу, с уверенностью полагая, что присутствие сына при серьезных мужских разговорах пойдет ему только на пользу. К тому же не все произносилось вслух и звучало однозначно.

– Димочка, он же еще ребенок! – возмущалась София Михайловна. – Зачем ему забивать голову ненужной информацией? Пусть лучше книгу почитает или мяч погоняет во дворе с ребятами. А то наслушается всего, во что не следует вникать ребенку, да напридумывает такого, о чем лучше не думать, не стоит ему во все это углубляться.

– Да уж. Вот оно, чисто женское мнение! Не думать, не роптать, зарыться в песок и ждать у моря погоды. А впрочем, и не женское это дело – углубляться. Тем более в такое. Но хочу тебе напомнить, дорогая, что у нас сын. И из него я точно не хочу растить страуса или, того хуже, барана. Правильные понятия, заложенные с детства, только на пользу пойдут, и вот они-то как раз уберегут парня от необдуманных поступков. Мужской стержень и здравомыслие – вот на что будет опираться наш сын во взрослой и самостоятельной жизни. Так что не переживай, дорогая. Все будет хорошо! Просто доверься мне, – отвечал Дмитрий Борисович, подкрепляя слова снисходительной улыбкой.

– Ой, не знаю, милый, не знаю. Время тревожное – разброд и шатание. Все рассыпается, ломается, в том числе и люди, – не унималась София Михайловна и, схватив мужа за руку, прижимала ее к своей груди, словно надеясь, что он услышит, в каком бешеном ритме бьется ее сердце, и поймет, как сильно она переживает.

– Ничего, Сонечка, прорвемся, Саньку нашего не так просто сломать. – Продолжая успокаивать, мужчина нежно обнимал супругу, зная наверняка, что его объятия успокаивают ее лучше и быстрее всех доводов. – И потом я не я буду, если позволю сыну оступиться, – решительно добавлял он.

В беседах по поводу воспитания сына Дмитрий Борисович был убедителен и бескомпромиссен, но при этом всегда сохранял спокойствие. В чувстве такта ему тоже нельзя было отказать. При всей снисходительности он питал к своей спутнице жизни нежные чувства. София Михайловна, всегда глядя на мужа снизу вверх, не смела настаивать на своем и практически всегда уступала.

Саша благоговел перед отцом, маму любил, но, переняв от отца снисходительную манеру, общался с ней так же, стараясь не обижать. Периодически Дмитрий Борисович заводил разговоры о переезде в столицу. Саню очень радовали планы отца на ближайшее будущее, в отличие от мамы, которая находила множество аргументов, чтобы не покидать родной город. Надежды Сони, что все как-нибудь устроится без переезда, не оправдались. Главой семьи было принято окончательное и бесповоротное решение переехать в Москву, как только сын окончит школу. Все проблемы, связанные с переездом и обустройством на новом месте, Дмитрий Борисович взвалил на себя, отстранив супругу от всякой помощи.

Вскоре Дмитрию Борисовичу Привольскому, известному адвокату не только в своем родном городе, но и за его пределами, несмотря на трудности, все же удалось купить квартиру и открыть собственную адвокатскую контору в столице. Он подсознательно пользовался принципом, на который всю жизнь опирался его собственный отец, – мужчиной надо быть, а не просто слыть по причине своего рождения. Осуществив все задуманное, Дмитрий Борисович в который раз доказывал своими действиями, что он и есть тот самый мужчина, на которого можно положиться в любой ситуации. Хотя его жене давно не требовалось никаких доказательств, она и так была уверена, что у нее идеальный во всех отношениях муж. Тем не менее предстоящий переезд женщину страшил и вводил в уныние. Как бы она ни старалась справиться со своим состоянием, в душе царила непомерная тоска.

Последний год перед выпуском пролетел так быстро, как не пролетал до этого ни один. Дорога длиной в одиннадцать школьных лет казалась бесконечно долгой, и, с честью пройдя ее, Саша очень изменился – вырос, окреп, возмужал и выглядел взрослее своего возраста. Да что там он, изменились все! Девчонки, вечно ноющие по пустякам, плетущие заговоры и интриги, ближе к окончанию школы превратились в очаровательных грациозных леди – спокойных, элегантных и немного манерных. А те самые задиры и драчуны, мальчишки, решающие все споры на кулаках, лезшие из кожи вон в доказательство своей взрослости, немного притихли, вытянулись и стали походить на горделивых джентльменов, да смотреть на одноклассниц так, словно видели их впервые.

На выпускном вечере Саша вместе с аттестатом зрелости получил золотую медаль, несколько похвальных грамот и добрые напутственные слова от учителей. После торжественной части начался выпускной бал. Сане не очень хотелось гулять всю ночь, как планировали одноклассники, и, при первой возможности покинув школу, он раньше других отправился домой.

С замиранием сердца Саша ждал переезда. Вещей в квартире оставалось уже совсем мало: все необходимое было собрано в контейнер, отправленный в Москву. От этого родной дом, впитавший атмосферу долгих лет счастливой и размеренной жизни, стал казаться унылым, опустевшим и уже немного чужим.

Накануне отъезда Саня случайно услышал разговор, показавшийся ему до боли пугающим. Его вдруг пронзило ощущение, что недолго продлятся спокойствие и их семейная идиллия: что-то непременно изменится, и перемены будут глобальными. Иногда он неосознанно мог что-то предугадывать, что понять заранее казалось невозможным. Порой эти ощущения были странными, словно продиктованные кем-то, но Саша воспринимал их спокойно, как факт, не сильно беспокоящий и вовсе не мешающий ему жить. Сейчас он стоял и слушал, пытаясь прогнать нехорошее предчувствие.

– Соня! Ну что с тобой? – слышался раздраженный голос отца. – Ты прости, родная, с таким скорбным выражением лица только на эшафот идут. Не могу я тебя понять никак! И не хочу! – отец говорил громко, заметно нервничая. – Можно подумать, мы уезжаем черт знает куда. Я все делаю для вас, чтобы вы жили достойно! А ты? Эх! Мне что, это все одному надо? Подумай хоть о сыне! Он поступит в университет, непременно поступит! После занятий будет возвращаться домой, а не в студенческую общагу, куда возвращался я – по необходимости, а не из-за большого желания. Да об этом многие только мечтают! Разве я неправ?

– Все хорошо, милый, – наконец Саша услышал и мамин голос с плаксивыми нотками. – Ты только не волнуйся и не сердись на меня! Просто такое ощущение, что жизнь раскалывается надвое. Здесь все родное, знакомое, привычное: наши родители, друзья, каштановые аллеи, дожди, солнце, морской прибой. Неужели ты меня не понимаешь, Дима? И потом в Москве столько соблазнов, я за сына переживаю!

– Сонечка, я все прекрасно понимаю! Но пойми и ты: жизнь не стоит на месте. Надо двигаться вперед. Неужели ты не видишь, в Москве совершенно другие перспективы – и у меня, и у Сашки. А что касается родителей, друзей и каштановых аллей, так мы не на Северный полюс уезжаем, а в Москву! Каких-то два часа лету, и мы снова здесь. Ну а если говорить про соблазны, так их везде хватает. Но каждому свое и своя мера ответственности за все.

София Михайловна, казалось, не слышала мужа:

– Ну что там, в этой твоей Москве, я буду делать? Мне уже одиноко и холодно, Димка! – Саша не мог видеть, как поежилась его мать. – Но я справлюсь с собой, обещаю тебе! Ты же знаешь, главное для меня, чтобы у вас с Санечкой все было хорошо.

Саше надоело стоять под дверью и подслушивать. Он решил прервать этот затянувшийся и, как ему показалось, еще и опасный диалог. Он решительно открыл дверь и вошел в комнату в тот момент, когда у родителей, похоже, иссякли все аргументы для убеждения друг друга. В воздухе повисла пауза, напоминающая затишье перед бурей. Мама, увидев его, сразу отвернулась, пытаясь скрыть слезы. Но больше всего Саню поразил взгляд отца – холодный, чужой и разочарованный.

Во всем, что сейчас происходило, было столько неуютного, непонятного, неправильного, что сковывало все мысли и навевало дурное предчувствие. Но тогда трудно было предугадать, как может измениться их жизнь. Разразится ли буря. Чему придет конец. Какое будет начало. Саше до боли не хотелось сейчас верить, что вскоре все в их жизни будет делиться на до и после. Хотя, с другой стороны, стоит ли задумываться о том, что будет. Кому-кому, а не ему точно. Лично он был настроен на все лучшее и связывал это с переездом в столицу. Саша был уверен в том, что у него все сложится хорошо и быть по-другому не может.

2

Самолет, выполняющей рейс «Калининград – Москва», шел на посадку. Командир воздушного судна, пожелав всем удачи, любезно проинформировал пассажиров о погоде в столице. На выходе Саша поймал на себе заинтересованный взгляд стюардессы. Увидел ее кокетливую и, как ему показалось, призывную улыбку, улыбнулся в ответ, отметив, что сейчас ему хорошо и спокойно, ничего не давит изнутри, и нет места привычному скепсису.

Семья Привольских, получив свой багаж, двинулась с перегруженными тележками к выходу из здания аэропорта. Бесцеремонные таксисты, перекрикивая друг друга, предлагали свои услуги. Дмитрий Борисович выбрал наиболее приятного и менее назойливого. С трудом разместив в багажнике чемоданы и баулы, часть из которых пришлось втискивать в салон старенькой «Волги», они двинулись в путь.

Саню охватил восторг. В Москве он бывал и раньше, как, впрочем, и в других городах, но приезжать на экскурсию – это одно, а жить, тем более в столице, – совсем другое. На протяжении всего пути, не отрываясь, он смотрел в окно, пытаясь впитать и запомнить новые ощущения, сознавая, что некоторые эмоции можно испытать лишь однажды. Проезжая мимо легендарной сталинской высотки, Саня замер от восторга, еще с трудом принимая факт, что теперь и он является жителем столицы.

Всю дорогу Дмитрий Борисович что-то рассказывал и показывал, активно жестикулируя, смеялся. София Михайловна, искусственно улыбаясь, кивала в ответ, отвечала, изо всех сил пытаясь соответствовать общему настрою. Саня все это подмечал, но, наслаждаясь собственными ощущениями, думал о своем. Мысли были разные: и светлые, и правильные, и те, от которых шли мурашки по коже, – до конца не оформленные, томные, волнующие.

Ему сразу понравился многоэтажный кирпичный дом, возле которого остановилась машина. Благоустроенный зеленый двор, просторный холл в подъезде, вместительный грузовой лифт, быстро поднявший их на нужный этаж, и вот они уже в собственной квартире, еще хранящей запахи свежего ремонта. Саша быстро пробежался по всем комнатам. Большая обставленная добротной мебелью квартира пришлась ему по душе, и возникло ощущение, что он жил здесь всегда и другого дома у него не было. Закончив беглый осмотр, он плюхнулся на огромный кожаный диван в гостиной, вальяжно раскинул руки на высокой спинке и, широко улыбаясь, произнес:

– Лепота!

– Ты, новосел, давай-ка совсем не расслабляйся, надо еще все разобрать, – довольный реакцией сына, заметил Дмитрий Борисович, распределяя чемоданы, – помоги матери, а я пока в магазин за продуктами сгоняю. Война войной, а обед по расписанию. Ладно, мои дорогие, разбирайтесь тут потихоньку. Я скоро.

Пока София Михайловна с торжественным трепетом знакомилась с новым жилищем, медленно перемещаясь из комнаты в комнату, коих в доме имелось три, не считая совсем небольшой, оборудованной под кабинет, и заглядывала во все шкафчики, машинально вытирая ладошкой появившуюся на полках пыль, Саня направился в свою, на которую ему сразу указал отец.

Его комната была просторной, светлой и выглядела солидно: рабочий стол с надстройкой, на столе новенький компьютер, удобное рабочее кресло, открытый высокий многофункциональный стеллаж, диван-кровать в обивке под замшу, низкая тумба, на ней лампа с регулируемым светом, встроенная гардеробная с зеркалом внутри, современные гравюры на стенах, выкрашенных в спокойный светло-серый цвет; несмотря на придирчивость натуры, его все устраивало. Наконец Саня подошел к большому окну и распахнул его. Вид завораживал. Все, что он сейчас видел, слышал, было для него новым, манящим, а самое главное, настраивало на что-то подспудное из тайных желаний, пусть даже не совсем осознанных пока. Он и у отца, несмотря на усталость, видел нечто схожее – невероятное возбуждение и нацеленность на новую, интересную, активную жизнь.

Позже, когда вся семья сидела на кухне за большим обеденным столом, Соня не удержалась от вопроса:

– Димочка, в голове не укладывается! Как тебе это удалось, да так быстро еще? Неужели все сам? Какая чудесная квартира, и ремонт, и мебель. Возможно ли такое? Не прошло, как говорится, и года. Просто поразительно! – в словах Софии Михайловны, казалось бы, восторженных, появились те неприятные нотки грусти и душевного замешательства, которые уже раздражали не только мужа, но и сына.

Дмитрий Борисович сделал вид, что не замечает противоречивых эмоций супруги: вроде и рада она, кажется счастливой или только вид делает, и тут же ее настроение ползет вниз. Он пытался оправдать эту тревогу, хорошо зная консервативную натуру жены и ее нелюбовь к переменам. Сделав акцент на вопросе, который ранее ее почему-то не сильно беспокоил, он надеялся, что со временем все наладится и супруга непременно примет новые обстоятельства, о чем тут же заявил, стараясь сохранить спокойствие:

– Сонечка, на войне как на войне! За лучшую жизнь надо бороться, дорогая, и принимать ее без страха и упрека. А мужик тем более обязан всегда быть бойцом. Ну а что касается твоего вопроса, то если бы я все делал сам, давно бы уже рухнул и наш переезд вряд ли бы состоялся. Хотя для тебя это было бы… – Дмитрий Борисович, не закончив фразу, рассмеялся.

Соня улыбнулась, заправила в пучок выбившуюся прядь, покраснела и опустила глаза. В моменты отчаяния у нее была привычка вытаскивать из пучка две-три шпильки и тут же возвращать их на место. Сегодня Соня остановилась на собственной неловкости без присущего ей отчаяния.

– Но, слава богу, – продолжил Дмитрий Борисович, – в Москве появились конторы с толковыми дизайнерами. Их, главное, направить в нужное русло, составить проект, утвердить смету, и пойдет дело как по маслу, главное, на шарлатанов не нарваться, их расплодилась сейчас тьма тьмущая. Помнишь, Сонечка, я тебе говорил, что Володьку Савельева здесь встретил? Очень он мне помог. Да-а-а, – призадумавшись о чем-то, нараспев произнес Дмитрий, – вот как ни крути, а настоящая дружба не ржавеет. Можно годами не видеться, а, встретившись, кажется, что не расставались вовсе.

– Конечно, помню! – с улыбкой ответила Соня. – Володеньку в принципе невозможно забыть. Мне всегда нравились мужчины содержательные и наполненные. А Володенька, несмотря на свою постоянную веселость и напускное легкомыслие, именно такой – глубокий, интересный, со своей историей. Вы с ним в чем-то похожи, поэтому и дружите всю жизнь, и никакие расстояния вас не разлучают. И что он, Володя, все такой же? Так и не женился?

– Такой, да другой! Женился! Представляешь? И вообще, теперь он ого-го – воротила! По всей Москве строит и дальше рвется. К себе звал. Так что, как говорится, будем теперь дружить семьями. Но главное, Сонечка, что у нас все получилось. Теперь только жить и радоваться! Ты согласна, дорогая? – с нежностью глядя супруге в глаза, Дмитрий взял ее руку, подержал, несильно сжимая, словно хотел приободрить, медленно поднес к губам, поцеловал и поспешно произнес: – Ну все, спасибо за ужин, я отдыхать. Завтра будет насыщенный день.

Соня, оставшись на кухне в одиночестве, некоторое время сидела неподвижно, задумчиво рассматривая свою тарелку с едой, к которой она едва притронулась, и пыталась проникнуться настроением своих любимых мужчин; получилось немного, но с трудом. Неспокойно было в душе, непонятно. «Видно, мне просто нужно чуть больше времени, чтобы освоиться здесь, – размышляла она, – и, как сказал Димочка, будем жить и радоваться!»

Лето! Было тепло и комфортно, еще без изнуряющей жары. Впереди экзамены. Саша не сомневался, что поступит в университет, как-никак он добросовестно готовился еще дома, тем не менее волновался. Нервничали и родители. Еще раз садиться и зубрить не было больше ни сил, ни желания. Ведь, как говорил отец, любитель пословиц и поговорок, перед смертью не надышишься. А вот подышать хоть и достаточно загазованным воздухом московских улиц, не спеша побродить по ним, чтобы сильнее прочувствовать жизнь огромного мегаполиса, казалось Саше наиболее подходящим сейчас.

Просыпался он обычно рано: так привык. В воспоминаниях о детстве, о Калининграде, где они жили в большом кирпичном доме, спроектированном архитектором-немцем, осталось много чего, что в то время сильно раздражало и обижало до слез, а сейчас вызывало улыбку. Отец, едва проснувшись, кричал на весь дом, не заходя к нему в детскую, призывая его проснуться:

– Сынок, подъем! Нас ждут дела великие. Но нельзя браться за дела без хорошей разминки. Санька! Подъем! Подъем!

И он просыпался, хныкал, затыкал уши, чтоб не слышать похожий на боевой клич громкий голос родителя, который раздражал в то время больше будильника. Понимая, что спорить с отцом бесполезно, вставал и, кряхтя да что-то бубня себе под нос, присоединялся к отцу, и уже вместе с ним делал зарядку. Спускаясь по лестнице на первый этаж, слышал, как мама выговаривала отцу, стараясь защитить сыночка:

– Димочка, ну пусть ребенок хоть в выходной день поспит подольше! Пожалей ты его. Вот тебе неймется.

– Поспит? А с какой стати? Он что, перетрудился или от этого умней да здоровей станет? Он лентяем станет и соней! Нам и одной Сони хватает, – отец начинал громко смеяться, не забывая обнять и прижать к себе мать-защитницу.

– Соня, говоришь?! Так ваша Соня раньше вас встает и завтрак вам готовит! Всем бы таких сонь, – отвечала мама без всякой обиды, но все же с небольшим, хотя и шуточным укором.

Много времени прошло с той поры, но Саша усвоил и принял в свою жизнь множество уроков, которые ему преподал отец. Вот и здесь и сейчас, привыкший к устоявшемуся распорядку дня, он начинал каждое утро с хорошей разминки дома, затем отправлялся на пробежку, невзирая на непогоду. Это стало для него незыблемым правилом, которое он нарушал крайне редко.

Обычно, пробежавшись в парке неподалеку, возвращался домой, отправлялся в душ, затем плотно завтракал и покидал дом практически на весь день. Ему хотелось увидеть и узнать Москву по-новому, установить с ней личный контакт и чувствовать город так, как могут только коренные жители. С того возраста, когда начал анализировать и размышлять, ему нравилось разгадывать ребусы, в том числе связанные с историей. Вот и сейчас в первую очередь его интересовала Москва, хранящая тайны прошлого, порой мистические, пугающие, ушедшие в небытие. В конце концов ему хотелось взглянуть на град столичный так, как видели его Гиляровский, Пушкин, любимый им Михаил Булгаков.