Наследник, которого не должно быть

Глава 1

Глава 1 — «Последний рубеж»

Я умер красиво.

Проблема в том, что красиво умирают в балладах, а в реальности это выглядит как: ты стоишь по колено в грязи, по локоть — в крови (в основном чужой), а у тебя в голове только одна мысль — лишь бы они успели уйти.

Небо было пепельно-серое, перечёркнутое рваными полосами заклятий. Слева — горело поле, справа — хрустела под сапогами замёрзшая трава. Передо мной — чёрная линия, на которой мир заканчивался и начиналось то, что нельзя оставлять живым.

Рубеж.

Я держал его уже третьи сутки.

Смешно. В прежние времена я думал, что «держать рубеж» — это красивое выражение. Что-то из учебников, где герои стоят на стенах и пафосно смотрят вдаль. Оказалось, это выражение означает: у тебя нет времени на сон и еду, у тебя нет времени даже подумать о том, что у тебя, возможно, больше нет будущего.

Есть только магия.

И воля.

И люди за твоей спиной.

Они бежали по дороге, которая вела к столице. Кто-то — на повозках, кто-то — пешком, кто-то нес на руках детей и узлы с вещами. Я их не различал по лицам — лица у людей в такие моменты одинаковые. Слишком большие глаза, слишком открытый рот, слишком быстрые движения.

Зато я различал их по звуку.

По тому, как плачет младенец. По тому, как скрипит колесо. По тому, как человек пытается не кашлять, когда в горле кровь.

Сзади, за моей спиной, скрипнула каменная плита — последняя из трёх печатей рубежа. Я не обернулся. Я и так знал, что она треснула.

Третья печать всегда трескается первой. У неё характер такой.

Я поднял руку и медленно, с осторожностью, как будто гладил зверя, провёл пальцами по воздуху. Там была невидимая граница — мой щит. Мой купол. Моя кость в горле у тех, кто наступал.

Он был тёплым. Почти горячим. Это нехороший признак.

— Держится? — спросил кто-то позади.

Голос знакомый. Слишком спокойный для конца света.

— Держится, — ответил я. И добавил, чтобы человек не вздумал обнадёживаться: — Пока я держусь.

— Ты умеешь приободрить.

Я всё-таки обернулся.

Мой советник. Мой лучший ученик. Мой человек, которому я доверял настолько, насколько вообще можно доверять в мире, где у власти всегда есть цена.

Он стоял в двух шагах, в плаще поверх доспеха, и выглядел так, будто пришёл не на линию гибели, а на приём к канцлеру. Даже волосы не растрепались.

Меня это раздражало. Но раздражение — роскошь. Я позволял себе его только потому, что если я перестану быть раздражительным, значит, я перестал быть живым.

— Народ ушёл? — спросил я.

— Почти. Остались хвосты. И обоз с ранеными.

«Обоз с ранеными» — это, конечно, звучит прилично. На деле это десять телег, на которых лежат люди, у которых уже нет будущего, и они это знают. Они просто не хотят умирать на дороге, как собаки. Хотят умереть под крышей. Или хотя бы на соломе.

Я кивнул.

— Тогда ещё час, — сказал я.

— Час? — он поднял бровь. — Ты с ума сошёл. У тебя источник ты же на пределе.

Я усмехнулся.

— Я всегда на пределе, когда это важно.

— Ты не бессмертный, — сказал он тихо. — Даже ты.

Вот тут он был прав. Я не был бессмертным.

Я был сильным.

А это — совсем другое.

Сильные умирают так же, как все. Просто обычно успевают сделать больше гадостей врагам до того, как упасть.

Вдалеке шевельнулась тьма.

Нет, не тьма. Я бы предпочёл, чтобы это была тьма. Тьма — явление нейтральное. Её можно развеять светом, разрезать огнём, прогнать заклинанием.

То, что ползло к нам, было хуже. Оно было организованным.

Чёрные силуэты поднимались над линией горизонта. Вспышки — это работали их маги. Глухой удар — это проседали наши старые мины, закопанные ещё до моей молодости. И свист — не стрел. Свист ветра, который возникает, когда воздух режет чужая сила.

Мой щит ответил лёгкой вибрацией.

Он почувствовал, что к нему идут.

— Они ускорились, — сказал советник.

— Я тоже, — ответил я.

Я разжал пальцы и вытащил из-за пазухи медальон.

Обычный медальон, серебряный, с трещиной по краю. Кто-то сказал бы: «зачем тащить на войну семейную безделушку». А я бы ответил: «а ты попробуй выжить без своих якорей».

Я сжал медальон и прошептал короткую формулу. Не для силы — для ясности.

Внутри головы стало чуть холоднее. Мысли выстроились в ряд, как солдаты.

Я поднял обе руки.

И мир ответил.

Магия не приходит «из ниоткуда». Это сказки для студентов. Настоящая магия — это когда ты чувствуешь, как через тебя протягивается жила, и по ней идёт кровь мира. Если ты умеешь направлять — она становится заклинанием. Если не умеешь — она становится твоей смертью.

Я умел.

Рубеж вспыхнул белым контуром. Купол задрожал, но выровнялся. В воздухе запахло озоном и палёной солью.

— Назад! — крикнул кто-то позади, и я услышал, как побежали последние, кто ещё не успел уйти.

Я видел всё одновременно: как линия врага приближается, как мои печати трещат, как мой резерв тонко пищит где-то на самом дне. Как будто в груди сидит маленький зверёк и скребёт лапами: не хватит не хватит

Я на секунду позволил себе роскошь — подумать о том, что будет, если не хватит.

И тут мой советник сделал шаг ближе.

— Есть способ, — сказал он.

Я не ответил. Способы всегда есть. Вопрос в том, сколько они стоят и кого они убивают.

— Я подготовил форму, — продолжил он. — Всего одна печать. Если ты подпишешь — рубеж продержится дольше. Намного дольше.

Я повернул голову.

— Подпишу? — переспросил я медленно.

Он держал в руках тонкую пластину — не металл, не камень, что-то между. На ней светились строки. Я видел их даже отсюда. Формулировка была идеальной: без дыр, без двусмысленностей, без лазеек.

Слишком идеальной.

— Это контракт? — спросил я.

— Да, — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. — Твой.

Контракт.

Я не любил контракты в бою. Контракты — это когда есть время. Когда есть свидетели. Когда есть сила на откат. Контракт — это цивилизация. А рубеж — это место, где цивилизации обычно заканчиваются.

Но строки на пластине были красивыми. И правильными. И обещали именно то, что мне было нужно: время.

— Цена? — спросил я.

Он улыбнулся. Почти тепло.

— Только твоя подпись.

Вот это и было неправильным.

Потому что в мире нет заклинаний без цены. Даже добро стоит чего-то. Особенно добро.

Я протянул руку — и в этот момент щит дрогнул сильнее. По куполу пробежала трещина, как молния по стеклу.

Мы не проживём час.

И он это знал.

Я взял пластину.

Слова на ней светились мягко, успокаивающе. Они говорили: защитить рубеж, удержать врага, не дать пройти — всё, что я и так делал.

Слишком хорошо.

Я посмотрел на него.

— Ты уверен? — спросил я.

— Абсолютно, — ответил он.

Где-то вдалеке раздался звук, похожий на смех. Или на вой. Или на то и другое сразу.

Я провёл пальцем по нижней строке, где была пустая линия для подписи.

И почувствовал, как что-то в мире затаило дыхание.

Не я один.

— Ладно, — сказал я тихо. — Подпишу.

Я уколол палец — привычно, без лишней драматургии. Кровь выступила мгновенно, тёмная, густая.

Капля упала на пластину.

И в ту же секунду мир улыбнулся.

Я почувствовал это физически, кожей, как ощущают сквозняк в комнате, где вроде бы закрыты окна.

Печать вспыхнула.

Но не белым.

Чёрным.

— Что ты — начал я.

Советник шагнул назад.

— Прости, — сказал он.

И это было самое честное слово, которое я от него услышал за последние годы.

Меня ударило так, будто мне выдернули позвоночник и заменили его на раскалённый прут. Контракт не усилил мой щит — он переписал его. Сменил хозяина. Сменил смысл.

Щит, который был моим, на миг стал чужим.

И в этот миг по нему ударили.

Снаружи. Сразу. Как будто ждали именно этого.

Купол лопнул.

Воздух взорвался.

Я успел сделать одно.

Я успел повернуть остатки силы внутрь, не наружу — и закрыть собой разрыв, чтобы те, кто бежал по дороге, не получили удар в спину прямо сейчас.

Потому что если у тебя украли щит, ты можешь хотя бы стать щитом сам.

Я рухнул на колени.

Мир вокруг стал глухим, как будто меня уронили в воду. Вкус крови — железо и пепел. В глазах — белые пятна.

Где-то далеко, за шумом, я слышал, как люди кричат.

Я поднял голову.

Советник стоял на месте. Смотрел на меня.

Не с ненавистью. Не с радостью.

С пустотой.

— Зачем? — спросил я. Голос вышел странным, чужим.

— Так надо, — ответил он.

Я рассмеялся. Не потому что было смешно. Потому что иначе я бы закричал.

— Так надо — прошептал я. — Ты хотя бы придумал что-то новое?

Он отвернулся.

А я почувствовал, как моя магия уходит.

Не тратится. Не расходуется. А именно уходит — как вода из пробитой бочки.

Контракт держал меня на крючке.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От злости.

И от бессилия.

Над рубежом поднялась тень. Враг вошёл в разрыв.

Я сделал последнее — то, что всегда делаю, когда у меня отнимают выбор.

Я создал выбор сам.

Собрал остаток резерва в одну точку — в сердце, в источник, в самую глубину.

И рванул.

Вспышка была белой. Чистой. Настоящей.

Я успел увидеть, как линия врага отшатнулась.

Я успел почувствовать, что дорога за моей спиной ещё жива.

А потом мир погас.

Последняя мысль была удивительно спокойной:

Если уж меня предали, то пусть хотя бы не зря.

И темнота ответила мне чем-то похожим на шёпот.

Не голосом.

Скорее законом.

Как будто кто-то где-то поставил печать на мою смерть.

И сказал:

— Недостаточно.

Глава 2

Глава 2 — «Новое тело — старые привычки»

Я пытался вдохнуть — и не мог. Пытался открыть глаза — и в ответ получал только белые вспышки под веками. Пытался пошевелиться — и понимал, что у меня, кажется, нет ни рук, ни ног, ни вообще приличного набора деталей, положенного живому существу.

А потом в грудь ударил воздух.

Я закашлялся так, будто из меня пытались вытащить весь прошлый мир целиком. Кашель был влажный, отвратительный, с привкусом лекарств и чего-то сладкого — как будто кто-то решил, что умирать должно быть приятно на вкус.

— Он пришёл в себя! — раздался женский голос.

Голос был слишком громким и слишком близким. Значит, я не в загробном мире, а где-то в помещении. В загробном мире обычно потише. Там, по крайней мере, не кричат на ухо.

Я попытался поднять руку. Рука поднялась. Плохая новость: рука была не моей. Хорошая новость: она вообще была.

Открыл глаза.

Белый потолок. Лепнина. Хрустальная люстра, которая явно стоила дороже, чем моя крепость на рубеже. Слева — тяжёлые шторы, справа — зеркало в золочёной раме.

Моё внимание мгновенно прицепилось к зеркалу, как к крюку.

В зеркале сидел парень.

Юноша. Лет семнадцать? Восемнадцать? Лицо бледное, губы сухие, глаза серые и очень злые — даже сейчас.

Нос прямой. Скулы — аристократические, как их любят рисовать художники. Волосы тёмные, непослушные, с прядью, упавшей на лоб.

Я моргнул.

Парень в зеркале моргнул тоже.

— Нет, — произнес я, и мой голос, казалось, потерял свою обычную силу, не соответствуя положению человека, который держал рубеж. — эх, красавец-мужчина, вылитый я в молодости.

— Ваша Светлость, Дмитрий Александрович? — осторожно позвали меня.

Я медленно повернул голову.

У кровати стояла женщина в строгом платье. Возраст определить сложно: то ли тридцать, то ли пятьдесят — такие люди стареют не годами, а статусом. В руках — поднос с миской, пахнущей бульоном и травами.

— Дмитрий Александрович, — повторил я и почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.

Имя ударило по памяти.

Не моей.

Чужой.

В голове будто открыли шкаф и высыпали на пол чужую жизнь: кусками, обрывками, запахами, голосами.

Сокровища и мусор — всё вперемешку.

Я зажмурился. Удержался, чтобы не выругаться вслух. Нельзя пугать людей, если ты не уверен, что можешь их потом успокоить. А я сейчас мог успокоить разве что труп.

— Где я?

Женщина облегчённо выдохнула, как будто боялась, что я начну говорить на мёртвом языке.

— В вашем доме, Ваша Светлость. Вы потеряли сознание после тренировки. Врач сказал, что вам нужен покой и в результате травмы, возможна кратковременная потеря памяти.

Я оглядел комнату внимательнее.

Это не больничная палата. Спальня. Она богата и ухожена, но совершенно лишена тепла. Мебель дорогая и идеально расставлена, как в каталоге. Нет никаких личных вещей: ни рисунков, ни книг на тумбочке. Даже воздух кажется чужим, наполненным чьей-то властью. Так пахнут дома, где ты не чувствуешь себя хозяином.

Я опустил взгляд на свои руки. На запястье — тонкий шрам.

На пальцах — следы от тренировочных ожогов.

Юноша действительно тренировался.

И, судя по болезненному откату в груди, тренировался с источником.

Я послушал магию — привычно, как слушают звук собственного дыхания.

И почувствовал её.

Источник был живой, сильный, но странный.

Он был как два голоса, поющих в унисон. Один — ровный, строгий, требовательный. Он звучал как закон, как печать, как приказ, который не обсуждают.

Другой — голодный.

Тихий. Липкий. Как тень под дверью.

Я сглотнул. Магия поглощения и приказа в одном теле.

Создается впечатление, что кто-то целенаправленно и с большим усердием следует некоему плану по усугублению текущего положения дел.

— Воды, — попросил я.

Женщина тут же протянула стакан.

Я выпил и понял, что мне не просто хочется воды — мне хочется жить. Тело требовало энергии, как инструмент требует смазки.

— Кто вы? — спросил я, не отрывая взгляда от её лица.

Она чуть наклонила голову, и в этом жесте было столько привычного подчинения, что меня почти передёрнуло. Подчинение бывает разным. Это было подчинение человека, которого долго учили бояться.

— Марфа. Домоправительница.

-Я — она замялась. — Я служу вашему дому с тех пор, как

С тех пор как умерли родители. Не договорила, но память Дмитрия докинула эту фразу сама, как щепку в костёр.

Родители погибли несколько лет назад.

А дом остался дяде.

Дядя.

Слово пришло с таким холодом, что я почувствовал, как в горле встаёт металлический вкус — тот самый, что бывает перед боем.

— Дядя дома? — спросил я.

Марфа нервно взглянула на охранника.

Охранник — на неё.

И вот это было уже интереснее любых слов.

- Его Светлость. - начала она осторожно, - князь Алексей Сергеевич сейчас в отъезде. Он велел передать, что навестит вас позже.

Позже — это прекрасно. Позже обычно означает когда будет удобно. А когда удобно человеку, который хочет избавиться от наследника? Никогда.

Я кивнул, будто поверил.

— Хорошо, — сказал я.

И снова прислушался к источнику.

Тот строгий голос внутри меня реагировал на слова. Не на смысл — на формулировки. На структуру речи. Как будто магия ждала, когда я скажу что-то, что можно закрепить.

Приказ.

Контракт.

Закон.

А голодный голос реагировал на людей рядом. На их слабые заклинания, на их амулеты, на остатки чар в комнате.

Он как будто облизывался.

Я посмотрел на охранника.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Степан Платонович, Ваша Светлость — ответил тот. Наклонил голову. Не слишком низко. Охранник не раб, но и не равный.

— Степан Платонович, — повторил я.

Я подбирал слова аккуратно. В прошлом мире я мог сказать стоять — и стояли стены. Здесь я ещё не знал цену.

— Скажите — я сделал паузу, — вы получили приказ следить за мной?

Домоправительница резко вдохнула.

Охранник на мгновение замер.

И в этот миг я почувствовал, как строгий голос в источнике шевельнулся.

Как будто услышал слово приказ и решил: о, это про меня.

— Дмитрий Александрович — начал охранник.

Я поднял ладонь.

— Просто ответьте да или нет.

И добавил, стараясь, чтобы это звучало как обычная человеческая просьба, а не как магический удар:

— Скажите правду.

Ничего не вспыхнуло. Не было грома. Не было светящихся печатей в воздухе.

Зато я почувствовал, как будто кто-то невидимый провёл лезвием по внутренней стороне моей груди — неглубоко, но неприятно. И тут же в нос ударил железный запах.

Кровь.

Я машинально провёл пальцем под носом.

Красная полоска.

Отлично. Я даже не подписывал ничего — просто сказал. А источник уже взял плату.

Значит, цена высокая. Или я слаб в этом теле. Или источник слишком жадный.

Или всё вместе, и кто-то наверху хохочет.

Охранник сглотнул. Его кадык дёрнулся.

— Да, — сказал он через силу. — Мне велели присматривать за вами. Ради вашей безопасности.

Вот это ради вашей безопасности прозвучало так, будто его заставили добавить.

Я выдавил из себя ту самую "похоронную" улыбку – знаете, когда вроде бы и надо посочувствовать, но понятия не имеешь, кого именно хоронят.

— Спасибо, — сказал я. — Безопасность — вещь важная.

Марфа побледнела ещё сильнее.

— Ваша Светлость, вам следует избегать волнений, — тихо произнесла она.

— Не беспокойтесь, — ответил я, сам пораженный ровностью своего тона. — Я как раз собираюсь обрести душевное равновесие.

Я откинулся на подушки и закрыл глаза.

В голове, за шумом чужой памяти, возникла ясная мысль:

меня уже пробовали контролировать.

И меня уже пробовали оберегать.

Я знаю, чем это заканчивается.

Я снова прислушался к миру — к магии, к дому, к людям.

Где-то далеко, за стенами, хлопнула дверь. Проехала карета. Послышались шаги по коридору.

И ещё я почувствовал кое-что.

Тонкий, едва заметный след чужой магии на пороге моей комнаты.

Не домашней.

Не академической.

Сухой, холодный, как печать на контракте, который ты не подписывал.

Я открыл глаза и посмотрел на домоправительницу.

— Скажите, — спросил я мягко, — кто сегодня был в моих покоях, пока я отдыхал?

Она растерянно заморгала.

— Никто, Дмитрий Александрович только врач. И — она запнулась.

Я дождался.

— И человек от Его Светлости, — выдавила она наконец. — Он проверял ваши бумаги.

Человек от дяди. Проверял бумаги.

В комнате наследника.

Пока наследник без сознания.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомое, тёплое и очень опасное чувство.

Желание действовать.

Прямо сейчас.

Сломать. Наказать. Установить порядок.

В прошлом мире я бы уже поднялся, вышел и вырвал бы правду из горла каждого, кто стоит на пути.

Но здесь другое тело. Другие правила. И источник, который берёт плату за каждое слово, которое я делаю законом.

Я заставил себя вдохнуть медленно.

И улыбнулся.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, начнём с бумаг.

Домоправительница непонимающе посмотрела на меня.

— Принесите мне всё, что осталось от отца и матери. Все письма. Все распоряжения. Все счета. Всё.

Я посмотрел на охранника.

— И вы, Степан Платонович, тоже поможете. Вы же следите за мной ради безопасности, верно?

Охранник дернулся, будто хотел возразить — но не смог. Источник приказа больше не давил. Я не произносил закрепляющих слов.

Но он уже понял: я умею задавать вопросы так, что ответы становятся ловушками.

— Да, Ваша Светлость, — сказал он хрипло.

Я снова вытер кровь под носом, будто это мелочь.

На самом деле это было важнейшим сигналом.

Каждое моё право будет стоить мне жизни.

В прямом смысле.

Ну что ж.

Я умею считать цену.

И умею заставлять других платить больше.

Ведь жизнь - это очередь за смертью, но только некоторые лезут без очереди.

Глава 3

Глава 3 — «Дом, где все улыбаются неправильно»

Документы принесли быстро.

Слишком быстро.

Это всегда настораживает. Когда люди выполняют просьбу наследника без привычного да-да, конечно, сейчас, значит, либо они боятся, либо им заранее приказали: вот это можно дать, а вот это — нельзя.

Домоправительница появилась с деревянным ларцом, запертым на тонкий замок. Ларец был старый, потёртый, явно не из тех, что выставляют в гостиной на показ. Он пах не воском и дорогим деревом, как вся эта правильная спальня, а пылью, бумагой и домом.

Настоящим.

Она поставила его на столик у кровати и чуть отступила, будто боялась, что я его укушу.

— Это всё, что осталось, Дмитрий Александрович, — тихо сказала она. — Личное. Переписка. Несколько — запнулась, — квитанций.

Несколько. Прекрасное слово. У него всегда есть продолжение: а остальное исчезло.

Я кивнул, изображая равнодушие.

— Ключ?

Марфа молча протянула тонкий ключик на цепочке.

Я взял его — и почувствовал, как охранник, Степан Платонович, чуть сместился ближе к двери. Не в мою сторону. К двери.

Так двигаются люди, которым велели: если начнёт копаться — сообщи.

Ладно. Пусть сообщает. Чем больше людей узнает, что я живой и думаю, тем меньше шансов, что меня тихо вынесут из дома ночью в ковре.

Я вставил ключ в замок. Провернул.

Щёлк.

Ларец открылся, и сверху лежал пакет писем, перевязанный лентой. На ленте — герб: крылатая птица и три звезды. Шереметьевы.

Память тела — чужая, но полезная — отозвалась лёгкой болью. Это герб моего рода. Того, что должно было стать моим. И того, что, судя по всему, уже давно не моё.

Я развернул первое письмо.

Почерк был знакомым не мне, но Дмитрию в голове. Отец.

Я успел прочитать две строки, и что-то внутри меня щёлкнуло ещё раз, уже по-другому.

Письмо было не про любовь, не про воспитание и не про мой сын, будь достоин.

Оно было про деньги.

Про долги.

Про поставки.

Про то, что контракт с промышленным домом Демидовых требует пересмотра.

Я перелистнул дальше.

Следующее письмо — мать. Запах чернил будто другой, более лёгкий. В тексте больше между строками: не прямые указания, а намёки, просьбы, тревога.

Лёша давит. Он слишком торопится. Если со мной что-то случится — не верь словам, ищи печати.

Лёша.

Дядя.

Я медленно вдохнул.

— Марфа, — сказал я, не отрываясь от бумаги. — Когда умерли мои родители?

Женщина дёрнулась, будто я ударил её по лицу.

— Несчастный случай, Дмитрий Александрович — начала она автоматически, как выученную молитву. — Карета на мосту лёд вода

— Когда? — повторил я.

Она сглотнула.

— Три года назад. В конце зимы.

Три года. Значит, Дмитрий в этом теле жил всё это время под дядей. И, судя по тому, что я сейчас читаю, — жил, как зверь в клетке: вроде кормят, но дверца всегда на замке.

Я взял квитанции.

Вот здесь было самое интересное. Потому что письма можно подделать. Человек может переписать слова, эмоции, смысл. А вот деньги — упрямая штука. Они оставляют следы, даже когда их прячут.

Квитанций действительно было несколько.

И каждая — мелкая. Домашние расходы. Плата за лекаря. Плата за обучение Дмитрия до Академии.

А где крупное?

Где содержание дома, охрана, ремонты, хозяйство, налоги? Где счета за поместья, рудники, предприятия — всё то, что должно быть у княжеского рода?

Нет.

Либо я держу в руках детский набор наследника, чтобы не лез, куда не надо.

Либо род уже обобрали так, что показывать нечего.

Я осторожно отложил бумаги на стол и посмотрел на Марфу.

— Где остальные документы? — спросил я спокойно.

Она побледнела.

— Дмитрий Александрович я — голос дрогнул. — Его светлость велел

Ага.

Велел.

Я мог бы сейчас сказать: говори, и источник бы зашевелился. Я бы снова заплатил кровью. И получил бы правду.

Но я уже чувствовал лёгкую слабость после предыдущего скажите правду. Для тела это пока была серьёзная трата.

А значит, надо действовать иначе.

Старым способом, ещё до магии.

Политикой.

— Марфа, — сказал я мягко, почти сочувственно. — Вы служите этому дому. Не дяде. Дому.

Она сжала пальцы так, что побелели костяшки.

— Да, Ваша Светлость.

— Где остальные документы?

Она вздрогнула.

— Документы у нотариуса, — выдохнула она. — Часть. Остальное в кабинете его светлости. У вас туда нет доступа.

— Нотариус? — уточнил я.

— Родовой. Иван Григорьевич Корнеев.

Имя тоже отозвалось в памяти Дмитрия: сухой, правильный, служит закону. Таких можно купить. И иногда их можно перекупить — если предложить лучшую цену или лучший страх.