Происхождение государства

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2023

Предисловие

Темы государственного управления у примитивных народов я кратко коснулся в своей книге «Примитивное общество» (1920). В то время, однако, я еще не был знаком с некоторыми теоретическими взглядами, в частности с исследованиями профессора Оппенгеймера. В последующие годы, читая курс лекций в Калифорнийском университете, я пытался дополнять изложенное в книге, и краткое резюме этих усилий было опубликовано в журнале The Freeman (19 и 26 июля 1922 г.). К моему удивлению, это эссе, практически недоступное широкой публике, до сих пор время от времени упоминается в некоторых работах. Поскольку эта тема вызывает постоянный интерес у студентов, изучающих социологию, политологию и сравнительное правоведение, представляется целесообразным опубликовать его в значительно расширенном виде. Описанные этнографические данные, вероятно, будут полезны и для тех исследователей, кто работает в смежных областях знания, тем более что они могут легко ускользнуть от их внимания.

Во избежание недоразумений я хочу заметить, что моя интерпретация отношений ассоциаций и государства в этой исправленной версии заметно изменилась по сравнению с первой книгой.

Несколько моих друзей были достаточно любезны, чтобы полностью или частично прочитать рукопись или выслушать, как ее читаю я; среди них, в частности, профессор Лесли Спайер из Вашингтонского университета, Рональд Олсон из Калифорнийского университета и Дональд Кларк. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы выразить им признательность за потраченное время и полезные комментарии.

Введение:

Постановка проблемы

Были ли у первобытных народов такие системы организации, чтобы мы могли говорить об их управлении как о государствах или, по крайней мере, как о зачатках государства? Все, естественно, зависит от смысла, придаваемого этому термину. Легко придумать определение, которое давало бы монополию на государственность, скажем, Соединенным Штатам или имперской Германии. Точно так же мы могли бы дать такое определение литературы, которое исключало бы поэмы Гомера в те времена, когда они существовали только в устной традиции, и включало бы их после того, как они были записаны; так же как мы могли бы, развивая эту мысль далее, постановить, что только законная моногамия достойна называться браком. Но такая процедура, как бы она ни была оправдана этимологически или этически, расчленяла бы то, что явно имеет отношение друг к другу, искажая тем саму ценность научной классификации. Наш первоначальный вопрос, следовательно, выглядит типичным представителем подобных вопросов, а именно: обнаруживаются ли у более примитивных народов психологические эквиваленты основных культурных явлений, типичных для более сложных обществ? Например, если мы примем основанную на здравом смысле характеристику нашего государства, данную профессором Макивером[1], мы зададимся вопросом: поддерживают ли, так же, как и мы, народы, не имеющие письменности, политический порядок в определенных территориальных пределах? В настоящее время, как мы увидим позже, принято утверждать, что они не признают подобных ограничений и что всем им каким-то образом удается выживать в условиях анархии. Является ли этот взгляд правильным, предстоит определить путем эмпирического исследования, но по аналогии с соответствующими сравнениями мы будем скорее склонны к тому, чтобы отвергнуть его. Как литература существовала до изобретения письменности, как существуют формы семьи, которые toto coelo (как небо и земля – лат.) отличаются от современного идеала постоянной и легальной моногамии, так же могут существовать и народы с политическими идеалами, радикально отличающимися от наших, и со способами их поддержания, столь же сильно отличными от привычных нам. Профессор Турнвальд мудро предостерегает нас от рассмотрения этих вопросов с высокомерно эгоцентрической позиции. Наше современное государство, утверждает он, есть не более чем одна из многих абстрактных возможностей, и оно менялось во времени. Если мы по-прежнему называем государствами страны, соглашающиеся подчиняться Лиге Наций или коммунистическим Советам, мы вряд ли сможем отрицать право на государственность правительственных структур (Her rschaftsgebilde) у народов, не обладающих письменностью[2]. Точно так же великий историк древности, Эдуард Мейер, выступает за абсолютную универсальность государства в человеческом обществе[3].

Вместе с этими и другими учеными мы постараемся применить как к примитивным, так и к развитым обществам принцип преемственности и психологического единства и попытаемся преодолеть пропасть между ними с помощью мостика из небольших промежуточных шагов. Чтобы яснее представить себе проблему, начнем с максимально возможного приближения к реконструкции первобытного «государства». Для этой цели мы не просто возвращаемся назад к предположениям a priori. Хотя в этнологии общим местом является знание о том, что развитие народов на разных фазах цивилизации может быть очень неравномерным, существуют общие черты, присущие всем без исключения безоговорочно примитивным племенам, которые можно с полным основанием признать не просто примитивными, но первобытными. К счастью, существует принципиальное согласие относительно того, какие народы должны быть отнесены к самым примитивным по шкале сложности, в политических устройствах этих племен, при этом наб людается фактическое единообразие и, наконец, имеется исключительная гармония между этими эмпирическими данными и абстрактными умозаключениями. Следовательно, мы можем двигаться дальше с уверенностью, что действительно является редкостью в теоретической этнологии.

Племена простейшей культуры включают тасманийцев, различные группы пигмеев, коренных австралийцев, огнеземельцев южной оконечности Южной Америки, шошонов Невады и другие подобные племена – все они охотники, рыбаки, собиратели дикорастущих растений, несведущие в земледелии, животноводстве и обработке металлов. Поскольку пигмеи Андаманских островов, пожалуй, наиболее исследованная группа из всех перечисленных, представляется желательным краткое изложение того, что мы знаем о соответствующей части их культуры.

Хотя андаманцы часто упоминаются как однородная группа, предполагаемое единообразие относится только к их расовым характеристикам. Профессор Рэдклифф-Браун выделял десять племен в Большой Андаманской и три в Малой Андаманской группе, каждое из которых имело языковые и в некоторой степени культурные особенности. Политическая единица, однако, еще меньше. Каждое племя состояло примерно из десяти автономных землевладельческих групп со своими охотничьими угодьями, на нарушение границ которых реагировало с негодованием. Каждая из этих малых групп насчитывала в среднем от сорока до пятидесяти человек всех возрастов, а средняя площадь их владений составляла около 16 квадратных миль. Типичный лагерь мог состоять из десяти семей, живущих в таком же количестве хижин, нескольких холостяков и незамужних женщин. Организованного управления в группе нет, она администрируется стариками и старухами, к которым младшие члены группы относятся с большим уважением. В дополнение к возрасту вес в группе придают умение охотиться или вести вой ну, щедрость и уравновешенный нрав, и, если мужчина сочетает в себе эти положительные характеристики, он достигает ранга вождя, его мнение приобретает вес и ему добровольно помогают молодые приспешники. «В каждой местной группе обычно можно было найти одного мужчину, который благодаря своему влиянию мог контролировать и управлять другими». Однако этот вождь обладал авторитетом не в силу своей должности, оказывая влияние исключительно благодаря своим персональным свой ствам. Не существовало никаких формальных наказаний, даже за убийство, за исключением того, что антиобщественное поведение приводило к потере уважения в группе, что для жителя Андаманских островов само по себе было серьезным наказанием[4].

Чтобы дополнить эти наблюдения, приведем данные из двух отдаленных районов Нового Света. У шошоноязычных пайютов в Юте и Неваде был старший, руководивший охотой на кроликов, но, за исключением этого, его авторитет был нулевым. В течение большей части года значительная часть этого племени, шивуиты, разделялась на отдельные семьи, каждая из которых заявляла право на определенный родник и все злаки, растущие возле него; и только зимой все они объединялись в единую охотничью группу[5]. Подобное поведение было характерно и для племен яганов, обитающих на Огненной Земле. В их миниатюрных сообществах обычно не было органов принуждения. Вожди у них отсутствовали, и только во время общего сбора всех групп для исполнения обрядов порядок охраняли члены племени со специальными полномочиями – руководитель церемонии и своего рода стражник для охраны священной хижины, не дающий заходить в нее непосвященным[6].

Таким образом, оказывается, что для первоначальной политической единицы была неважна численность племени и территория, и она по необходимости состояла в значительной степени из кровных родственников. Не было обнаружено и никаких предположительных различий в нас ледственном статусе. В подобных племенах отсутствовали какие-либо политические институты или должности, а были только лидеры, власть которых основывалась исключительно на их персональных качествах. Тем не менее эти группы объединяло добровольное принятие определенных стандартов поведения, нарушение которых провоцировало всеобщее неодобрение.

Следует признать, что этот архаичный образ жизни удивительным образом контрастирует с его эквивалентом в современных цивилизациях. Вместо орды из пятидесяти или ста соплеменников, состоящих в основном в кровном родстве или браке, мы видим огромные скопления населения, разбросанные, может быть, по половине континента; между ними часто существуют наследственные клас совые различия; обязательно есть лица, наделенные властью и часто отстаивающие некое состояние государства, которому они служат или которое контролируют, наделенное безусловной высшей ценностью и известное как суверенитет. Если для этого сегмента социальной культуры действительно верен принцип преемственности, мы должны обнаружить процессы, которые могли бы превратить сообщество, устроенное по андаманской модели, в современные сложные политические структуры.

I. Размер государства

Сам по себе размер никогда не был надежным классификационным принципом, поэтому нет необходимости извиняться за то, что мы помещаем упомянутые выше небольшие племена в одну категорию с Британской империей. Если в остальном они соответствуют концепции государственности, было бы непростительно исключать их лишь на основании их малочисленности. Эмпирически, конечно, размер может иметь огромное значение, но теоретически общины, составляющие тысячную часть от населения старой Сербии, могут принадлежать к одному рангу с Россией и Австро-Венгрией. Однако с антропологической точки зрения интересно исследовать динамику роста численности, и в этом случае Новый Свет, представляющий, так сказать, всю гамму значений – от партикуляризма шошоноязычных племен Невады или индейцев Калифорнии до обширных владений инков Перу, – дает наводящий на размышления материал. Мы, конечно, не будем строить наивных предположений, что происходящее на других континентах должно в точности повторять то, что мы находим в Америке.

Сепаратизм едва ли может доходить до большей степени, чем мы наблюдаем в случае некоторых наших калифорнийских аборигенов. Профессор А. Л. Крёбер нередко настаивал на том, что применительно ко многим народам в этой области сам термин «племя» почти смехотворно неуместен[7]. Отчеты переписей и оценки не должны способствовать возникновению ошибочных представлений. Так, Крёбер устанавливает старую популяцию племени юроков в 2500 человек, в то время как численность племени майду оценивается Диксоном и Крёбером в 4000–9000 человек соответственно. Но юроки и майду в этом контексте не несут никакой политической коннотации, не более чем термин «андаманец». Хотя культура жителей одной деревни неотличима до степени смешения от культуры жителей другой деревни, хотя их диалекты могли быть взаимно понятными или даже идентичными, соседние поселения не формировали общности, желающих нарушить границы между ними не пропускали бдительные караулы, а иногда чужаков просто уничтожали. Одиночное поселение, состоя щее, возможно, из сотни человек, преимущественно кровных родственников, составляет единственную политическую единицу. Подозрительное отношение ко всем чужакам неизбежно приводило к невозможности миграции между деревнями и препятствовало объединению в большие группы.

Впрочем, достаточно переместиться не далее чем к ареалу обитания аборигенов региона реки Колорадо – всех племен юмской языковой семьи, – чтобы обнаружить совершенно другое положение дел. Да, несомненно, даже численность племени мохаве, если брать самый яркий пример, никогда, вероятно, не превышала 3000 человек. Но, во-первых, эта цифра, достаточно пустяковая с нашей современной точки зрения, огромна по сравнению с сотней или двумя сотнями душ в племенных общинах юроков. Но гораздо важнее разница в их положении. Отдельный индивидуум племени юроков глубоко уходил корнями в определенную деревню, причем локализация на самом деле заходила так далеко, что даже отдельные группы домов носили отличительные названия. В группе соседних поселений одно «иногда было вовлечено в междоусобицу, в то время как другое, расположенное прямо через реку, лишь наблюдало». В регионе реки Колорадо, напротив, мохаве «думают… о себе как о едином народе, Hamakhava. Они также думают о своей земле как о стране, состоящей из бесчисленного количества мест. Они не придают значения ее поселениям. Место, где человек родился или живет, для них чем-то схоже с номером дома для нас и не является ключевым фактом его биографии. Человек существует в отношении к группе как к целому, а эта группа имеет определенную историю, с богатыми взаимосвязями, но само поселение не является частью этой схемы»[8].

Мохаве не боялись дальних путешествий. Они свободно смешивались со своими собратьями из других локальных племенных групп, а их военные предприятия приводили их далеко на запад, вплоть до вторжения на территорию чумашей на побережье Тихого океана. На самом деле племена юма продвинулись дальше не только в развитии национального самосознания, но даже в тенденции создания относительно стабильных союзов с чуждыми группами: так, мохаве и юма регулярно объединялись против племен марикопа и кокопа.

На первый взгляд у нас может возникнуть соблазн вывести это развитие из несколько более высокого статуса культурного развития племен реки Колорадо по сравнению с жителями Центральной Калифорнии, ибо они делят с другими южнокалифорнийцами умение производить глиняную посуду и единственные среди аборигенов этого штата обрабатывают землю. Однако по зрелом размышлении становится ясно, что юманский национализм нельзя напрямую соотносить с прогрессом в материальной культуре. Индейцы пуэбло, такие как хопи, намного превосходят юманские племена как в уровне земледелия, так и в гончарных навыках; тем не менее центростремительность их поселений может соперничать со строгим сепаратизмом Центральной Калифорнии. Даже крохотная деревушка Шипаулови с населением всего в сто человек ревниво оберегает свою индивидуальность от соседних деревень.

С высокой вероятностью мы можем связать национализм реки Колорадо с воинственным характером культуры юма. Легко понять, что для эффективного ведения боевых действий требовались большая численность и большая слаженность, чем наблюдались в отдельных поселениях юроков и майду. В качестве начального шага к большей аффилированности этот фактор, вероятно, оказал существенное влияние. В то же время его значение не следует переоценивать. Он действительно может помочь преодолеть чрезмерное провинциальное разделение северных калифорнийцев, но его самого по себе едва ли достаточно, чтобы выйти за пределы этой скромной стадии в достижении объединения народа. С другой стороны, воинственный дух, очевидно, может действовать и как разрушительная сила. Полинезийцы, кажется, не менее воинственны, чем любой другой народ, но мы находим их раздробленными на мелкие владения из-за взаимной враждебности ссорящихся вождей. Это ни в коем случае не было следствием их замкнутости внутри территориальных ограничений; Новая Зеландия предлагала широкие возможности для объединения под рукой великого вождя, но и она не составила исключения из правил. Даже на Гавайях подчинение различных крохотных владений общему правлению произошло немногим более столетия назад.

Такие же неудачи в создании крупной политической организации характерны и для вечно воюющих индейцев Великих равнин. Таким образом, возможно, что 4000 индейцев кроу сто лет назад были разделены на две дружественные, но политически независимые общности: речные кроу и горные кроу. Точно так же индейцы Дакоты, широко известные как сиу, были далеки от формирования государственной единицы. Даже сообщество оглала-сиу ветви тетон сиу (лакота) делилось на четыре части, и, когда две из них были переданы в ведение Агентства резервации Пайн-Ридж, только из почтения к пожеланиям правительственных чиновников Соединенных Штатов они объединили свои независимые системы правления[9]. Таким образом, мы можем сказать, что воинственность, вероятно, не связана с крайним партикуляризмом Тихоокеанского побережья.

Вместе с тем там, где мастерство ведения войн сочеталось со способностью к организации, результаты были поразительными. Например, поселения криков были объединены в лигу даже во времена Де Сото (1540), а конфедерация криков, которая в XVIII веке включала около пятидесяти поселений и племена, говорящие на шести различных языках, смогла защитить Алабаму и Джорджию от вторжения северных племен. Таким образом, знаменитая Лига ирокезов, основанная Гайаватой примерно в 1570 году, господствовала над территорией, простирающейся от Оттавы до Теннесси и от Кеннебека до Иллинойса и озера Мичиган[10]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Robert M. MacIver, Community: A Sociological Study Being an Attempt to Set Out the Nature and Fundamental Laws of Social Life (London: Macmillan, 1924), 28–30.

2

Richard Thurnwald, Die Gemeinde der Bánaro; Ehe, Verwandtschaft und Gesellschaftsbau eines Stammes im Innern von Neu-Guinea (Stuttgart: Ferdinand Enke, 1921), 234.

3

Eduard Meyer, Geschichte des Altertums. Erster Band. Erste Haelfte: Einleitung. Elemente der Anthropologie (Stuttgart und Berlin, Cotta 1907), 10–12.

4

Alfred Reginald Radcliffe-Brown, The Andaman Islanders (Cambridge: Cambridge University Press, 1922), 13, 22–87.

5

Robert Harry Lowie, “Notes on Shoshonean Ethnography”, Anthropological papers of the American Museum of Natural History, 1924, Vol. XX, Pt. III, 284.

6

Wilhelm Koppers, Unter Feuerland-Indianern (Stuttgart: Strecker und Schröder, 1924), 53, 233.

7

Alfred Louis Kroeber, “Handbook of the Indians of California”, Bureau of American Ethnology Bulletin, 1925, Vol. 78, 8–15, 726–830.

8

Kroeber, “Handbook”, 727.

9

Clark Wissler, “Societies and Ceremonial Associations in the Oglala Division of the Teton-Dakota”, Anthropological papers of the American Museum of Natural History, 1912, Vol. XI, Pt. 1, 7.

10

Frederick Webb Hodge, Handbook of American Indians North of Mexico, Vol. I (Washington: Government Printing Office, 1907), 363, 618.