Ключ скитальца

Глава первая, в которой рассказывается о том, что Пул услышал, сидя в тайной нише

По вздыхающим тяжелым волнам мелкой рябью пробежал вечерний теплый бриз. Наполнил соленым ветром старый, залатанный в двух местах парус; лениво встряхнул, как забытый нерадивой прачкой на веревке пододеяльник, и затаился. Парус беспомощно хлопнул по сучковатой мачте, затрепетал испуганной птицей, потертые края опустились и затихли до следующего порыва. От вялой игры стихии лодку покачивало уютной колыбелью, и Пул временами проваливался в сладкую дрему.

Пятый день юного рыболова преследовала неудача, будто он чем-то прогневал морского царя, и тот издал указ крупной рыбе под страхом смерти избегать его крючка.

Мальчик вздохнул. С полупустым садком возвращаться домой не хотелось. Ужинать придется холодной кашей, а весь улов отдать мачехе. При этом выслушать кучу упреков, что он задарма ест хлеб и сидит у нее на шее.

Пул оглянулся на далекий берег. Пламенный диск на горизонте зацепился за покатую вершину, словно хотел спрятаться в недрах холодного гранита, и бросил последние, прощальные лучи морю.

Мальчик стряхнул дрему, перегнулся через борт, умылся. Вода разогнала сон без следа, оставив на губах соленый привкус. Пул вытер лицо рукавом рубахи, собрал снасти, взмах самодельного весла направил лодку к берегу.

Когда не стало отца, нападки мачехи оскорбляли мальчика до отчаяния, но за последние два года повзрослев, он перестал обижаться. Он ни у кого не сидит на шее. Скорее, наоборот, это Гиза со своим сыном Клобом сидят на шее Пула.

Во-первых, они живут в доме, который с подворьем отец оставил ему. Во-вторых, Пул ежедневно снабжал их рыбой, ухаживал за скотиной и домашней птицей, и вообще хозяйство полностью лежало на нем. При этом ему никогда не доставалось ни капли молока, ни кусочка мяса, чем питался Клоб – только похлебка и черствый хлеб, а жить приходилось в сарае. Хотя, последнее обстоятельство мальчика только радовало. В сарае Пулу жилось куда лучше, чем в доме с мачехой и сводным братом.

Гиза, конечно, работала. С утра до вечера она мыла посуду в старой таверне у городского рынка, но заработок полностью тратила на Клоба. Вот кто по-настоящему сидел на шее, причем у них обоих. Ничего, кроме как есть и спать, Клоб не умел и ничему учиться не желал. Прошлой осенью Гиза устроила его в школу, потратила чуть ли не все свои сбережения, но через месяц Клоба отчислили за прогулы и неуспеваемость. Гиза тогда проплакала три дня.

Отец Пула служил матросом на планетарном корабле, дома бывал редко. Когда выпадал короткий отпуск, он много времени уделял сыну. Мальчик до сих пор помнил рассказы о космических перелетах и далеких планетах. Отец научил его грамоте и мечтал накопить достаточно денег, чтобы хватило на вступительный взнос в школу навигаторов. Этой идеей он зажег и Пула. Стать навигатором звездных кораблей – какой лучшей судьбы мог пожелать для себя в то время еще десятилетний мальчишка?.. В последний приезд отец приблизил их общую мечту. Тайком, чтобы не знала Гиза, он оставил Пулу несколько монет. Там не было и сотой части суммы, необходимой для поступления в школу. Пул сохранил эти деньги, а когда случался хороший улов, и Пул мог незаметно от мачехи продать две-три рыбешки, добавлял к ним пару медяков. Мальчик твердо решил стать навигатором. Каждое утро, отправляясь на рыбалку, он мечтал о необыкновенном улове, или что на крючок ему попадется редкая рыба-блеск, за которую заезжие торговцы могли дать отличную цену.

В следующем рейсе отец скончался от неизвестной болезни. Домой пришло извещение, мол, похоронен он в межзвездном пространстве, а остаток невыплаченного жалования истрачен на гроб. В тот вечер Пул забрался на чердак и проплакал там всю ночь. Гиза тоже опечалилась, во всяком случае неделю она ходила мрачной. Но печалилась она, как вскоре выяснилось, вовсе не об отце.

По ее щекам бежали слезы, когда она предложила Пулу отправиться на все четыре стороны.

– Мне одной вас двоих не поднять, – заявила она.

Пул не представлял, куда идти. Гиза заметила на лице пасынка растерянность, разрыдалась сильнее и, махнув рукой, разрешила ему жить в сарае.

А недавно Пул узнал, что мачеха не имела права его выгонять. Он случайно нашел предсмертное письмо отца. Очевидно, оно пришло вместе с извещением о смерти, но Гиза это скрыла. Прочитав, она спрятала письмо в старых журналах, что пылились в чулане, потом позабыла и, делая уборку, вынесла журналы в сарай. Пул, от скуки перелистывая цветные страницы, наткнулся на пожелтевший треугольный конверт. На клочке бумаги он прочел всего несколько слов:

«Прощайте. Живите дружно. Пул, старина, предстоит тебе самому добиться того, о чем мы оба мечтали. В доме назначаешься старшим, помогай Гизе и не обижай Клоба».

Мальчик сохранил письмо, пряча в тайнике за сараем, и в минуты грусти часто перечитывал. Мачехе он не сказал, что нашел его, побоялся лишних вопросов.

…Причалив лодку к берегу, Пул вытащил ее на прибрежный песок к десятку таких же утлых суденышек. Привычным движением отвязал парус и, сложив вчетверо, сунул за пазуху рубашки. Весло зарыл в песок и, взяв удочки да сетку с уловом, знакомой тропой заспешил к городу. Начало смеркаться.

Дом их стоял на окраине, к юго-западу от рыночной площади. Из-за бедности и близости старых катакомб этот район слыл самым опасным в городе. В подземных коридорах полгода назад обосновалась шайка знаменитого беглого каторжника Зочура, и разбойники повадились ночами грабить прохожих. А еще ходили слухи, будто в катакомбах водятся огромные крысы, размером с поросенка, и бывали случаи, когда они с голоду нападали на людей. В последнее Пул не верил, эти слухи с рынка приносила Гиза, а на рынке всегда болтали всякую нелепицу.

Все же в черте города мальчик насторожился. Страха он не испытывал, ему не впервой приходилось возвращаться домой поздним вечером. Зажатая между высоких каменных заборов улица давно опустела, глубокую тишину иногда разрывал далекий собачий лай. Пахло пылью и сухой травой; запах моря не проникал сюда. Пул семенит босыми ногами по теплому песку; ступает тихо, почти бесшумно, слегка шелестят парусиновые штаны, отмеряя торопливые шаги.

Быстро стемнело, над горизонтом всплыла первая луна, и улица наполнилась розовым свечением. Мальчик, благодаря отцу, с раннего детства знал, что у их планеты Акалы семь спутников, чем она и знаменита. Став навигатором, он мечтал побывать на каждом из них, а пока издали любовался гирляндой разноцветных шаров в небе. Сейчас он тоже бросил взгляд на луну, и в карих глазах юного рыболова отразился далекий, холодный свет.

Вот и знакомый перекресток; до дома оставалось полквартала, и Пул хотел преодолеть их бегом, но вместо этого замер и прислушался.

Впереди за углом послышались голоса.

Мальчик подумал, что голоса мужские и вряд ли принадлежат добрым людям – для молочника или бродячего торговца время неподходящее. Либо идет караул солдат, либо орудуют бандиты, а ни с первыми, ни со вторыми встреча не сулила ничего доброго.

Разговаривали двое или трое, и они приближались.

Пул осмотрелся в поисках убежища; в пяти шагах на стыке двух оград он заметил темную нишу и, юркнув туда, затаился. У перекрестка голоса смолкли; выглянув, Пул увидел три мужских силуэта, неспешно вышедших из-за угла. Двое – коренастый, плотный мужчина и худой, щуплый старичок с посохом – шли впереди, рука об руку, а следом, чуть отставая, плелся престранный субъект. Сначала Пул решил, что в сумерках ему примерещилось, но, присмотревшись, он отшатнулся: трехрукий. Две руки справа и одна слева. Мутант. Пул слышал о таких людях, но встретил впервые, поэтому на мгновение испытал ужас. Что если мутант его учует?.. Мальчик, в страхе опустившись на колени, зажмурил глаза и прижался к стене. Путники, минуту шедшие молча, вновь заговорили и, судя по звукам, остановились. От ниши их отделял десяток шагов.

– Вот так, масс Зоч, – прозвучал мягкий старческий голос. – Теперь вы все знаете, и в ваших руках судьба планеты.

Любопытство взяло верх над страхом, и мальчик снова выглянул. Все трое стоят посреди улицы, освещенные лунами. Последние слова произнес старик; обращался он к коренастому спутнику, поскольку мутант околачивался чуть в стороне.

Теперь Пул смог рассмотреть пришельцев.

Не удивительно, что сначала он обратил внимание на трехрукого, но через секунду испытал разочарование. Ему рассказывали, будто мутанты покрыты густой шерстью, и вместо человеческих голов, у них головы разных животных. Но, кроме третьей руки и из-за этого кривой, словно коряга, осанки, Пул ничего необычного в незнакомце не нашел. Человеческая голова, худые ноги, туловище… И в одежде тот ничем не отличался от обычного шкипера парусной шхуны: кожаная безрукавка; узкие брюки, подвязанные широким поясом; матросские ботинки. Лица в полумраке мальчик не рассмотрел, но показалось, что нос у мутанта неестественно длинный и похож на утиный клюв. Левую руку и нижнюю правую странный незнакомец скрестил на груди, а верхняя правая уперта в бок над рукояткой торчащего за поясом кинжала.

Что касается двух других незнакомцев, то мужчина и старик вместе смотрелись необычно, как две противоположности.

Первый, внешним обликом походил на быка. Это из-за посаженной прямо на мощные плечи крупной курчавой головы и легкой сутуловатости. Одежда выдавала в нем человека зажиточного, но непритязательного. Из-под темной жилетки выглядывает светлая рубаха с широким рукавом; плотно облегающие штаны поддерживает плетеный ремень с круглой, как орден, бляхой, а на кривых, точно сабли, ногах – сапоги с отвернутым голенищем. Это его звали масс Зоч, он пыхал здоровьем и недюжинной силой.

Старик выглядит иначе. Под балахоном старца проглядывалась немощная, щуплая фигура; на худые плечи ниспадали седые волосы, а по груди струилась такая же белая, как морская пена, борода. Он устало опирался на кривой, сучковатый посох, и, казалось, силы его на исходе.

Выражая почтение, старик в ожидании ответа смотрел на масс Зоча; тот, в глубоком раздумье почесав лоб, сказал:

– Что ж, я не прочь оказать тебе услугу, Монга, – голос прозвучал, словно в груди незнакомца задвигались крупные булыжники. – Но сначала я хотел бы взглянуть на ключ. Ты его взял?..

Мутант сделал шаг вперед, дребезжащим голосом вставил:

– Мне такие вещички кажутся просто фантастическими.

Старик кивнул и, на секунду выпрямившись, достал небольшой предмет из складок балахона – Пул уловил в руке слабый отблеск. Этот предмет Монга протянул Зочу.

– Он, в самом деле, алмазный? – хмыкнул тот, приняв загадочный ключ. – Стоит, думаю, немалых денег?!

– О! – вздохнул старец, – он стоит миллионы жизней на этой планете.

От этих слов масс Зоч разразился неприятным, булькающим смехом, который тут же оборвал.

– Это было бы смешно, – прогудел он и неожиданно спрятал блестящий предмет в кармане штанов.

От удивления Монга снова выпрямился.

– Масс Зоч хочет подержать камень у себя? – еле слышно спросил он.

– Да, у себя, старый дурень. Неужели ты думал, что россказни о спасении планеты заставят меня отказаться от богатств, идущих в руки?! Это было бы смешно! Плевать я хотел на эту захудалую планетку, пусть она трижды слетит с орбиты. Разбогатев, я подыщу что-нибудь поприличнее этой дыры.

Зоч опять засмеялся, а Монга замотал головой.

– Нет, вы не посмеете так поступить. Если не хотите помочь, верните камень, он не принесет вам богатства, у него другое предназначение.

– Как бы ни так! – фыркнул Зоч и повернулся, чтобы уйти.

Монга попытался ухватить наглеца за локоть, но мутант подскочил сзади, вырвал из рук старика посох, и, потеряв опору, Монга упал на песок. Трехрукий выхватил из-за пояса клинок и замахнулся, чтобы нанести смертельный удар. Пул зажмурился, но слова Зоча заставили мальчика вновь открыть глаза.

– Не нужно, Уток, – последовал приказ.

Мутант отступил, а Монга, став на колени, молитвенно сложил у груди руки.

– Масс Зоч, прошу вас, верните камень, вы не понимаете, что делаете.

– А тут нечего понимать. Скажи спасибо, что дарую тебе жизнь. Мало кто может похвастаться, что остался жив после встречи со мной.

Зоч, развернувшись, зашагал в сторону моря. Уток сунул за пояс кинжал и поспешил за ним; размахнувшись, он зашвырнул посох далеко за забор. Старик некоторое время смотрел им вслед, затем, охватив голову руками, заплакал.

Когда мальчик услышал имя «Зоч», ему пришла на ум мысль, что перед ним легендарный бандит Зочур. Но компания седовласого старца мало подходила разбойнику. И все же апофеоз сцены, сказанные на прощанье слова, развеяли последние сомнения: Пул стал свидетелем, как знаменитый беглый каторжник с подельником-мутантом обманули беспомощного старца.

Монга рыдал, Пул расслышал, как он бормочет:

– Зачем мне теперь жизнь?! Зачем?..

Мальчик ему сочувствовал, от рыданий бедняги сердце юноши обливалось кровью, но он не знал, чем помочь. Старик остался невредим, а потеря ключа научит его не доверяться кому попадя.

Наконец Монга поднялся и, продолжая всхлипывать, побрел в сторону рыночной площади. Но не сделал он и десяти шагов, как неожиданно, охнув, упал на песок. Дольше Пул не смог оставаться безучастным, он выскочил из укрытия и бросился на помощь. Старец лежал ничком на песке, седые волосы веером разлетелись вокруг головы. Пул взял костлявую руку, попытался нащупать пульс, как учил делать отец. Под тонкой сухой кожей ощущалось слабое биение. Жив! Решение пришло быстро; Пул оглядел пустынную улицу, приподнял старика – тот оказался на удивление легким – и под руки потащил к своему дому.

В сарае пахло сеном и молоком, за деревянной перегородкой блеяли козы, шумно, как паровой баркас, сопит корова. Пул зажег керосиновую лампу, тусклый свет разогнал царившую внутри темноту, упал бликами на скромную обстановку. Казалось странным, что здесь живет человек. Тюки с соломой в углу мало походили на кровать, но служили Пулу именно в этой роли. Железная кружка и деревянная миска на ссохшейся дубовой бочке, преображали ее в подобие стола, а широкое полено в углу использовалось для сидения. Добавить шкаф с хозяйственным инвентарем у входа; на стенах запыленные, с разным хламом полки; земляной пол; маленькое, грязное окошко у самого потолка, и станет ясно, что Пул не нежился в роскоши. Но мальчику здесь нравилось. Ни мачеха, ни Клоб сюда не заходили, второй считал недостойным своей персоны заглядывать в сарай, а Гиза, кажется, стыдилась смотреть, в каких условиях живет пасынок.

Устроив Монгу на соломе, мальчик прикрутил лампу, выложил парус и вышел. Он собирался вернуться: Монга нуждался в докторе, кроме того в нише остались рыболовные снасти и сетка с уловом.

Вереница спутников Акалы полностью всплыла над горизонтом, и лишенный солнца город с жадностью впитывал льющийся с неба призрачный свет. Загромыхав цепью, к Пулу подбежал дворовый пес Диск и лизнул руку. Пул потрепал его за ухо, Диск от счастья взвизгнул.

Доктор жил в трех кварталах отсюда. Люди говорили, медицинского образования у него нет, но когда-то ему довелось послужить санитаром при военном госпитале, и о медицине он знал больше других. Поэтому те, кто не мог оплатить настоящего доктора, шли к нему, повысив рядового санитара до звания доктора. Его все так и звали: «доктор», давно позабыв настоящее имя. И он никому не отказывал, хоть днем, хоть ночью, не требуя платы и почета, конечно, если в тот момент пребывал в трезвой памяти. Доктор любил крепко выпить.

По дороге мальчик заглянул в нишу. Снасти, к счастью, оказались на месте, но рыбу вместе с сеткой кто-то стащил. Пул решил, что собаки или кошки, – человек забрал бы все. Мальчик вздохнул: будущий разговор с мачехой уже навевал тоску.

Пул подхватил удочки, но тут до слуха вновь донеслись отдаленные голоса. Мальчик замер. По улице, на этот раз со стороны моря приближалась группа людей. Пул услышал гневные крики, и, ему показалось, он узнал голос Зочура. Душой овладела паника, возникло желание бежать без оглядки, но, как назло, удилища застряли меж камней, и пока мальчик их разворачивал, время ушло. Голоса приблизились.

Пул вернулся в нишу, затаился. В следующую минуту на перекресток выбежала ватага, человек семь-восемь. Выглянув, мальчик узнал среди них беглого каторжника и мутанта-телохранителя. Остальных он видел впервые, но внешность незнакомцев не оставляла сомнений о роде их деятельности. Свирепые лица, бритые головы, в руках ножи и пистолеты – все говорило, что это банда изгоев общества, без раздумий идущих на грабеж и убийство, только бы это сулило крохотную выгоду.

На перекрестке разбойники остановились, переводя дух, огляделись. Слышно их хриплое, неровное дыхание. Зочур на этот раз вооружен, за поясом у него торчит сабля, он выхватил ее и в злобе рассек воздух.

– Опоздали, – прорычал он. – Где теперь мы его найдем?

Ответил ему коротышка ростом не выше пяти футов, с круглым, как арбуз, животиком и плешью на макушке. Невооруженный, он единственный в шайке, кто не похож на головореза; вид у него скорее мелкого лавочника или портного. Не вязалась маленькая, нелепая фигура на тонких, как соломинки, ногах с работой ножа и пистолета.

Коротышка не отходил от Зочура ни на шаг, пританцовывал от желания угодить, ботинки на массивном каблуке поднимали клубами дорожную пыль, а руки, как у куклы, плескались из стороны в сторону.

– Зоч! Не стоит беспокоиться, мы его непременно отыщем, – подбираясь к главарю вплотную, забормотал заискивающим голосом странный бандит. – Город не так велик. Да и сейчас не все потеряно. Нам следует разделиться и осмотреть окрестности.

Но Зочур в ярости накинулся на коротышку.

– Это ты во всем виноват. Ты должен был предупредить, что не умеешь включать этот проклятый камень.

Но коротышка умел успокоить главаря.

– Конечно, конечно! Во всем виноват Кохи, только я один. Ты же не знал, а я сглупил и не предупредил. Но Кохи все исправит. Монге некуда идти, он где-то в городе, уверяю!

Признания вины хватило, чтобы Зочур смягчился. Острием сабли он легонько ткнул коротышку в живот и заявил:

– Даю тебе три дня. Или ты узнаешь, как включать камень, или я к чертям снесу твою дурацкую башку.

– Всенепременно, всенепременно… – осторожным движением отодвигая саблю от живота, пропел Кохи.

– Так что разделяйся, осматривай окрестности, – хмыкнул Зочур. – Остальные за мной. – Он махнул саблей, призывая шайку тронуться в путь.

Через минуту разбойники исчезли в полумраке лунной ночи; некоторое время слышен оживленный гомон удаляющихся голосов, но потом стихли и эти звуки. Кохи остался на перекрестке один.

Коротышка сомневался, куда пойти; он поворачивал живот то в сторону, где скрылась шайка, то к рыночной площади, то в направлении порта. Наконец, разозлившись, Кохи выругался.

– Изверг! Только и умеет, что головы сносить, – погрозил он маленьким кулаком в воздухе. – Я догадываюсь, как пользоваться ключом, но я трижды повторил, что не знаю, где находится транспортер. Надо было забрать у Монги карту, или хорошенько его расспросить об этом.

Коротышка, в сердцах сплюнув под ноги, зашагал в сторону порта.

Глава вторая, в которой Пул знакомится с Монгой, и приоткрывается завеса над тайной

Доктора покачивало, как шлюпку в пятибалльный шторм, но он, размахивая старым, видавшим виды саквояжем, шагал вперед с таким упорством, что Пул едва за ним поспевал.

– Значит, больной – старик? – в который раз спросил доктор и икнул.

– Старик, – согласился Пул.

– Что, он потерял сознание?.. И-и-к!.. Был в моей практике, молодой человек, случай, когда один старик потерял сознание. Но оказалось, он просто умер, причем даже не от старости, а от голода. Вы своего старика кормили? И-и-к!

– Я-я, нет! – смутился мальчик. – Но это не мой дедушка, я же вам говорил, что нашел его на улице.

В ответ доктор лишь икнул.

При виде чужака Диск зашелся громким лаем, но Пул, топнув ногой, прикрикнул, и пес утихомирился. Проведя доктора в сарай, мальчик поставил в угол снасти. Притворив дверь, добавил в лампе света и подошел к Монге. Старец лежал в той же позе, в которой он его оставил, и Пул испугался, что тот умер, причем именно потому, что Пул его не накормил.

– Итак, – подступая к больному, произнес доктор. Он огляделся вокруг мутным взглядом и, заметив пень, подтолкнул его ногой к соломе, чтобы присесть. – Осмотрим больного.

Медленно, точно боялся промазать, он опустился на неровный спил древесины и снова икнул, на этот раз особенно громко. Затем деловито поставил саквояж себе на колени, открыл. Внутри тот оказался пустым, не считая аппарата, которым врачи обычно слушают дыхание – Пул не знал, как он называется, – и бутылки с мутной жидкостью. Доктор взял аппарат и сквозь балахон принялся слушать Монгу. При этом глаза лекаря закрылись, морщины на загорелом лице разгладились, и могло показаться, что он уснул, если бы не рука, продолжавшая перемещать по телу старика похожий на монету металлический диск.