- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
Я стояла на обочине пустой трассы. Машин было мало — для такого позднего часа это обычное дело. Последняя затяжка — я не курила со школы, но тогда начала снова. Теплое свечение сигареты добралось до фильтра, и я смотрела на этот крошечный огонёк, мой единственный свет в эту смольную ночь. Бросила бычок и затушила ботинком — и вдруг почувствовала себя им: выжатой до предела, втоптанной в холодный сырой асфальт. Глубокий вдох. Внутри — пожар, хотелось кричать... но я молчала. Прислонилась к холодному баку мотоцикла и сломалась. Впервые за год я заплакала — навзрыд, прокашливаясь, с рёвом, будто мой двигатель заглох навсегда. Слёзы текли по щекам, затекали под шлем, смешивались с потом. Я ревела, как раненое животное, и плевать мне было, услышит ли кто. Станет ли мне легче? Не знала. Но остановиться не могла.
– Эй, привет. Всё нормально?
Он появился внезапно — мотоциклист в чёрном шлеме, на чёрном мотоцикле. Протянул кулачок для приветствия. Не видел, как под моим шлемом красные глаза выдавливают последние слёзы. Я слабо стукнула ему в ответ, проглотила ком в горле и отключила всё, кроме тишины. Даже не взглянув, подняла голову на чёрное небо. Луна не плыла — она цеплялась за рваные облака. Свет вырезал из темноты то ржавый дорожный знак, то оскал отбойника. Даже звёзды прятались — только одна, самая упрямая, сверлила чёрное полотно неба, будто пыталась предупредить.
– Да, всё хорошо. Надеюсь, дождя не будет.
– Понятно. Ну, если что — я рядом.
Как он меня заметил? Я была невидимкой в темноте. Повернулась — и сердце пропустило удар. На его шлеме — та самая наклейка: два сердца... и чёрная красавица, такая же, какой я её помню, не разбита. Он уже уезжал, медленно набирая скорость.
– Это ты... — прошептала я, но было поздно.
Центральный проспект. На нём всегда много машин — восьмиполосная дорога с ярким, почти театральным освещением. Фонари горели ровными рядами, и их свет заливал асфальт холодной желтизной. Я стояла у окна, прижавшись носом к стеклу, и вздыхала — глубоко, прерывисто, по-детски. Вдыхала в надежде, что вот сейчас, прямо сейчас, из-за поворота вырулит знакомая чёрная машина, и я увижу, как папа паркуется у подъезда. Я уцеплюсь ему за шею, обхвачу руками и ногами, как маленькая обезьянка, и постараюсь как можно дольше не отпускать.
Машины пролетали мимо — одна за другой, чужие, равнодушные. Нянечка в пятый раз набирала его номер, и в пятый раз в трубке висела тишина гудков. Она украдкой поглядывала на меня — я чувствовала её взгляд затылком, — и судорожно крутила прядь волос, наматывая на палец и снова отпуская. Я же наблюдала молча, метая взгляд с неё на проспект и обратно.
Ключ в замочной скважине провернулся. Я сорвалась с места и побежала к двери, сердце колотилось где-то в горле. Нянечка — быстрее, чем я ожидала, — потянула меня за кофту и прижала к себе. Когда мои плечи поравнялись с её бёдрами, она больно ухватила меня за плечи, сдавив пальцами так, что я чуть не вскрикнула. Я боялась нянечку. До дрожи. До холодного пота на ладошках. До желания стать невидимой.
Одна из форм её унижения: когда я не хотела есть её отвратительный на вид и запах суп — серо-зелёное месиво, плавающее в тарелке, как болотная жижа, — она вылила мне его на голову. Горячее текло по волосам, по лицу, затекало за шиворот. А потом она вмазала картошку мне в волосы — просто взяла и размазала, как будто так и надо. Когда неожиданно для неё вернулся папа, она сказала, что у меня отвратительное поведение и что это я сама на себя всё вылила. Я пыталась оправдаться, но детям никогда не верят. Особенно когда против них — взрослый, улыбающийся так сладко.
Отец перешагнул порог, и нянечка залебезила перед ним. Стала до тошноты милой и доброй, поглаживала меня по голове — теми самыми пальцами, которые минуту назад сжимали мои плечи до синяков, — и лепетала:
– Я уже начала беспокоиться, Валерий Иванович! Звонила вам, так долго не отвечали... Но где бы вы ни задерживались, я всегда рада присмотреть за Ксюшенькой. Мы так активно играли, что она даже не заметила, как вас долго не было!
Меня так разозлили эти слова — эти лживые, приторные слова, — что я просто вырвалась из её цепких когтей и влетела папе в ногу. Он пошатнулся, скинул ботинок и, смеясь, подхватил меня на руки. Поцеловал в лоб. Губы у него всегда были горячие — как чай с мёдом, — а щёки холодными с улицы. От него пахло морозом, одеколоном и чем-то родным, чему нет названия.
Он спустил меня на пол, сбросил пальто на плечики. Отец был для меня примером настоящего мужчины — добрым, отзывчивым, сильным. Однажды я слышала, как нянечка обсуждала его по телефону с подругой. Она описала его так: «Темноволосый, сексуальный, подтянутый, со строгим взглядом и — самое главное — богатый». Я даже не понимала тогда, что всё это значит. Но понимала только одно: она метит мне в матери. И она моей маме даже в подмётки не годится.
– Катя, ты свободна, можешь идти. Даю тебе на завтра выходной.
Она чуть собственной костью не подавилась. Замерла на секунду, а потом подошла ближе — слишком близко, — и поправила его галстук трясущимися пальцами.
– Но, Валерий... как же ты без меня справишься? — её голос стал вкрадчивым, почти интимным. — Не хочу покидать Ксюшу. Мы с ней так сблизились.
Папа бросил острый взгляд из-под бровей. Посмотрел на её руки — так близко зашедшие в его пространство. Она резко их отдёрнула и отшатнулась назад. Улыбнулась самой доброй улыбкой на свете. Улыбка была такая же притворная, как и она сама.
– Екатерина, мне кажется, вам пора домой. В кровать. Вы переутомились.
– А я считаю, что вы слишком милы со мной, — она понизила голос до шёпота, — и могли бы меня проучить за моё нахальство. В спальне.
Отец прикрыл глаза и провёл кончиками пальцев по лбу — я знала этот жест: он означал, что папа очень-очень старается сдержаться. Потом бросил взгляд вниз, на меня. На моём лице, наверное, было написано всё, что я о ней думаю. Он опустился на колено — так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, — и сказал мягко, но серьёзно:
– Ксюша, у тебя важная миссия. Посчитай у меня в кабинете, сколько карандашей в стаканчике. Только очень внимательно. Пересчитай два раза, чтобы не ошибиться.
Я знала, что это значит. Знала, что сейчас будет. Кивнула и убежала — но не в кабинет. Я села под дверью гостиной, прижав колени к груди, и вслушивалась. Я прекрасно знала, что потом он даже не спросит, сколько там карандашей. Он просто обнимет.
– Екатерина, вы меня, кажется, совсем не поняли.
– Валера, всё, я поняла! — она перебила его, всё ещё играя.
– Ты уволена.
– Мы играем в строгого начальника и красивую работницу? — в её голосе послышалась неуверенность.
– Мы не играем. — Голос отца оставался тихим, бархатистым, но в нём появилась сталь. — Завтра мой водитель приедет и отдаст тебе соглашение о расторжении. Мне не нужна подчинённая, которая пытается завести со мной роман и, в добавок, плохо обращается с ребёнком. Сегодня я наконец-то нашёл хорошую няню. Повторюсь: ты уволена. Ты думала, я не узнаю, что ты сделала?
В гостиной повисла тишина. Я слышала, как она судорожно вздохнула — раз, другой. Потом шаги — быстрые, злые. Хлопнула входная дверь.
Я всё ещё сидела под дверью, когда папа вышел в коридор. Он не спросил про карандаши. Он просто опустился рядом со мной на пол — прямо в костюме, прямо на холодный паркет, — и обнял. Крепко. Надёжно.
– Я тебя ей больше не отдам, — прошептал он мне в макушку. — Прости, что не заметил раньше.
– Ты заметил, — я уткнулась носом в его плечо. — Ты всегда замечаешь.
– Умница моя.
Мы сидели так долго — может, минуту, может, час. За окном всё так же шумел проспект, летели машины, горели фонари. А здесь, на полу в коридоре, было тихо и спокойно. И пахло папой. И ничего больше было не нужно.
Мой мотоцикл замурчал нехотя, будто говорил: «Не догоняй». Но я обязана. Я знала: если он исчезнет сейчас — на этот раз навсегда. Я рванула вперёд, ввинчиваясь в ночь. Двигатель рычал, передачи щёлкали тихо, но я чувствовала каждую — будто костяшки домино падали у меня в груди. Первая, вторая, третья, четвёртая, пятая... до шестой. Как жаль, что их всего шесть.
Красный огонёк впереди медленно приближался. Я даже не смотрела на спидометр, но мельком заметила — стрелка замерла далеко за 180. Ветер бился в шлем, как пленник, пытаясь вырвать мои мысли. Я легла на бак, сливаясь в единое целое со своим мотоциклом. Но он, предатель, будто не спешил. Тогда я перехватила ручку газа — и мы рванули вперёд, как пуля.
– Я догоню тебя...
Огонёк рос. Вот уже виден контур его шлема, его плечи, его чёрный мотоцикл. Я поравнялась, зная, что он смотрит на меня сквозь тёмное стекло. Повернула голову — и услышала его голос внутри себя, будто он говорил прямо в душу:
– Сбавь скорость.
Он волновался? Нет, это было что-то другое.
– Сбрасывай! — он резко махнул рукой, указывая вперёд.
Я едва успела среагировать — впереди колонна фур. Одна шла на обгон. Всё замедлилось: моя жизнь, дыхание, даже сердце. Я сбросила газ, но было поздно — мы всё ещё летели вперёд. Чёрный мотоцикл резко вынырнул передо мной и жестом приказал: «За мной».
Я, как загипнотизированная, повторяла его движения. Он юркнул меж двух фур — я следом. Металл ревел в сантиметрах от коленей. Воздух сжался в узкую щель, и время замерло. Водители фур, наверное, даже не поняли, что произошло.
А потом... его снова не стало. Он растворился в темноте.
Через пару километров я свернула на обочину. Ноги не слушались — я трижды промахнулась, пытаясь зацепить подножку. Когда наконец слезла, руки тряслись так, что я едва удержалась на ногах. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Я никак не могла отдышаться, будто бы бежала рядом с мотоциклом. Сорвала шлем. Глотнула воздух — он обжёг лёгкие холодом. Опустилась на асфальт, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу.
И тогда, сквозь шум в ушах, я снова услышала его голос — будто он стоял рядом. Но это был мой собственный внутренний голос, и он звучал с беспощадной честностью:
– Ты меня никогда не догонишь.
Ветер стих.
– И не стремись к этому.
Я сидела на холодном асфальте, и в глазах плыли чёрные пятна — то ли от перегрузки, то ли от стыда. Как же я довела себя до этого? Я, которая кричала: «Не гоните, это же самоубийство!» — только что выжимала последние обороты, проскочила меж двух фур на скорости, от которой даже асфальт плавился. Какая же я лицемерка.
Небо вспыхнуло синим — на секунду стало светло, как днём. Гром разорвал тишину, будто кто-то свыше рассмеялся мне в лицо. Первая капля упала на мотоцикл, на мои руки, на моё запрокинутое к небу лицо. За ней — вторая, третья. Через минуту ливень обрушился стеной, смывая слёзы, пот и отчаяние. Я сидела под этим ливнем, промокая до нитки, и не двигалась. Может, так и надо. Может, этот дождь смоет всё — боль, страх, воспоминания. Может, завтра я проснусь и смогу дышать.
А где-то там, в темноте, исчез чёрный мотоцикл. Реальный или нет — я уже не знала. Но он был. Он точно был. И он сказал: «Не стремись догнать».
ГЛАВА 1
Я часто смотрела в панорамное окно на город – раньше это был просто вид, привычный и уютный, один из ярких моментов, после которых все вдруг стало таким мрачным, картонным и притворным, будто мир натянул на себя чужое лицо. Та ночь запомнилась мне каждой секундой. Я сидела на подоконнике, полностью разбитая, обессиленная слезами, которые, казалось, вымыли из меня всё, оставив только гулкую пустоту. Дорога внизу была абсолютно пустой – ни машин, ни людей, только желтые огни фонарей дрожали в лужах недавнего дождя. И где-то там, в этой тишине, сначала едва уловимо, а потом всё ближе и ближе, послышался низкий утробный рев. Я подумала, что машина, какая-нибудь запоздалая легковушка, но из-за поворота вылетел мотоцикл – мощный, блестящий, с одинокой фигурой в седле.
Парень за рулём, казалось, проживал свою самую лучшую, самую ослепительную жизнь. Он вдруг отпустил руль, раскинул руки в стороны, словно собираясь обнять весь ночной воздух, и так, играя с судьбой, катился вперед по пустому проспекту. Затем плавно опустил руки и поднял голову вверх — прямо к моему окну, будто заглянул мне в самую душу, будто знал, что я здесь, за стеклом, разбитая и потерянная. Сердце на секунду замерло. А потом он снова взялся за управление, легко и уверенно, и мотоцикл, взревев на прощание, стремительно скрылся по длинной улице, растаял где-то там, в недосягаемой свободе, куда мне никогда не добраться.
Я даже не заметила, как со спины ко мне бесшумно подошел отец. Мои плечи дрогнули от неожиданности, когда его большая теплая ладонь легла мне на макушку и ласково потрепала волосы – я не сразу услышала его шаги, слишком глубоко была в своих мыслях.
– Мне иногда кажется, ты видишь то, чего никогда не сможет увидеть никто, – произнес он задумчиво, и в его голосе прозвучала такая щемящая нежность. – Ты в этом очень похожа на маму.
Я хотела обернуться, но не успела.
Утром я проснулась всё на том же жестком подоконнике, щекой прижимаясь к холодному стеклу. Тело затекло, шея болела, а в голове стоял странный туман – тяжелый, вязкий, не дающий мыслить ясно. Я медленно обошла всю квартиру, заглянула в каждую комнату, но папы нигде не было. Лишь гулкая, неестественная тишина стояла в стенах, пропитывая их невидимой тоской. И вдруг, без предупреждения, словно кто-то безжалостно сдернул защитную пелену, до меня дошли воспоминания. Папа умер. Его больше нет. Я никогда его не увижу. Никогда не услышу его шагов, его спокойного голоса, не почувствую, как он треплет мои волосы своей тяжелой рукой. Квартира сразу стала казаться бесконечно пустой и чужой, меня с головы до ног пробила волна колких мурашек. Что мне теперь делать? Как вообще можно дышать, когда мир лишился такой важной своей части?
Я вышла в центр гостиной и просто опустилась на пол. Не знаю, сколько просидела – может, минуту, может, час, а может, целую вечность. Я не плакала, слезы будто высохли внутри, превратившись в ту самую пустоту. Просто сидела и бессмысленно рассматривала узор на ковре. Внезапно замок входной двери провернулся, но звук был совсем не таким, как всегда. Когда возвращался отец, он всегда начинал с верхнего замка, потом щелкал нижним – я знала этот ритм наизусть, как музыку родного дома. А сейчас всё было иначе – значит, у того, кто входил, были свои ключи. Дверь тяжело отворилась, и раздался до боли знакомый голос:
– Ксюша.
– Бабушка.
Я на негнущихся ногах подошла к ней и просто обмякла в её руках, ощутив исходящее от неё тепло, смешанное с запахом каких-то старых духов и сухих трав. Она была единственным человеком на свете, кто понял бы мою боль без слов. Мы так и просидели в тишине пару часов — просто прижимаясь друг к другу, и её сухая ладонь безостановочно гладила мою спину, будто пытаясь удержать меня в реальности. Потом я отстранилась и впервые за эти дни по-настоящему взглянула на неё. Бабушка всегда казалась мне высеченной из камня – строгой женщиной с живым огоньком в темных глазах и тяжелой, непробиваемой закалкой. Волосы, когда-то черные как самая глухая ночь, теперь серебрились сединой, заколотые в её привычный строгий пучок. Но сейчас в ней вдруг проявилось что-то беспомощное, глубоко спрятанное, и это испугало меня ещё сильнее. Я выдавила из себя, почти не узнавая собственного осипшего голоса:
– Что мне дальше делать?
Она чуть дрогнула, будто через всё её тело прошел электрический ток и кольнул прямо в самое сердце. В её глазах я на мгновение увидела тот же самый отчаянный вопрос, что мучил и меня. Но бабушка была сильной –куда сильнее, чем я могла себе представить. Она на глазах собралась с духом, и я поняла, что я и вполовину не такая стойкая.
– Не раскисай, разберемся. Ты взрослая, ты сильная, прямо как твой отец.
Я только шмыгнула носом и попыталась вяло улыбнуться, чувствуя, как внутри всё сжимается. Отец умер. Мой папа. Мне просто позвонили чужим равнодушным голосом — и мир в одну секунду обрушился, рассыпался на острые осколки, о которые я теперь бесконечно ранилась.
Следующий день оказался таким же серым и ужасным, как и предыдущий. Бабушка рано утром уехала на опознание, и, уходя, с тяжелым, надсадным вздохом сказала, что ей ещё предстоит заняться всей организацией – через пару дней должны состояться похороны. Я осталась одна в застывшей тишине квартиры, и та начала меня душить. Тогда я собрала маленькую сумочку и решила прогуляться. Лето только-только началось – яркое, наглое, совершенно несовместимое с моим горем, – и мне просто до боли хотелось хоть немного проветрить воспалённые, красные глаза. Я смертельно устала сидеть и смотреть в одну точку на стене, утирая ладонью слёзы, которые катились не переставая.
Мир снаружи нагло жил, пах нагретым асфальтом и цветущей липой, а вокруг шагали такие невыносимо счастливые люди, что надо мной, казалось, одной нависает личная грозовая туча. От нашего дома до набережной было километров пять, и я решила, что мне непременно нужно туда – к воде, к открытому пространству, куда угодно, лишь бы не задохнуться в четырёх стенах. Сначала я просто перебирала непослушными ногами, медленно, механически, но не заметила, как сорвалась и перешла на бег, почти летела, и разгоряченный воздух обжигал лёгкие. Я пыталась убежать, но то, от чего я спасалась, было неосязаемым – оно сидело глубоко внутри, в самом сердце.
Я остановилась на пешеходном переходе, загнанно дыша, и уставилась на стремительно пролетающие перед лицом машины. Они сливались в одну ревущую полосу, и на долю хрупкой, опасной секунды я задумалась: а если я сейчас сделаю шаг, просто прыгну – что будет дальше? Будет ли больно? Успею ли я что-то понять? Внутренности скрутило ледяным ужасом, и я инстинктивно шатнулась назад, как от бездны. И в ту же секунду мне по затылку с силой прилетело чьим-то локтем – резкая вспышка боли мгновенно выдернула меня из оцепенения.
Я зачем-то посмотрела на тот угол дома, где ничего не было. Парень с телефоном – тот самый, что ударил меня локтем по затылку, - все еще стоял рядом. В его серых глазах мелькнула тень вины, но он быстро спрятал ее за маской раздражения.
– Осторожней, – бросил он, делая шаг назад.
Я не ответила. Загорелся зеленый, и я рванула вперед, пытаясь сбежать от всего: от дурацкой боли в голове, от звона в ушах, от этого дня, который перевернул мою жизнь. Боковым зрением я заметила тень – машина летела на красный, даже не сбавляя скорость.
Я застыла. Тело перестало слушаться. В голове промелькнуло только одна мысль: «Ну вот и все, ну и правильно».
Но в следующий миг меня дернули назад. Сильно, до хруста в пальцах. Рука парня обхватила мое запястье, и я врезалась спиной в его грудь. Машина пронеслась в сантиметрах от меня, обдав горячим ветром.
Он выдохнул – там, у меня над ухом, – и я почувствовала, как бешено колотиться его сердце.
– Вот придурок, – процедил он, провожая машину взглядом, полный такой ненависти, что мне стало не по себе.
Я вырвалась. И сказала то, о чем тут же пожалела:
– Не нужно было.
Он резко повернулся. Его глаза округлились, а затем сузились. Он схватил меня под руку и потащил через дорогу. Я вырывалась, кричала, била его свободной рукой, но он не отпускал.
– Отпусти! Слышишь? Отпусти меня, придурок!
Он игнорировал меня, как назойливую муху. Перевел через дорогу, отдернул подальше от проезжей части, и только развернул к себе лицом.
– Ты дура что ли? – рявкнул он. Голос стал жестким, командирским, хотя в уголках глаз все еще дрожал страх. – А если бы он тебя сбил?!
– Ну и пусть. Значит, судьба такая.
Он замер. Посмотрел на меня так, будто я ударила его по лицу.
– Я тебя сейчас второй раз по затылку ударю, – сказал он тихо и очень зло. – Чтобы глупостей не говорила.
Вот тут я наконец разглядела его. Наконец-то. Темные растрепанные волосы, словно он вечно запускает в них руки. Серые, почти прозрачные глаза, в которых отражался блеск солнца. Кожа чуть загорелая, с легкой щетиной. Он был красив. Но в тот момент мне было плевать.
Я вырвала руку.
– А ты мне кто такой? – голос сорвался на нервный, дрожащий писк. – Чтобы, во-первых, бить меня, а во-вторых, отчитывать?
Глаза защипало от слез. Я ненавижу плакать. Тем более при посторонних. Тем более при нем.
Он схватил меня снова, уже мягче, но настойчивее, и подвел к скамейке. Усадил. Сам сел рядом, повернулся ко мне всем корпусом. Брови нависли над глазами — тяжелые, хмурые, как тучи. И вдруг его взгляд смягчился.
– Ты из-за того козла плачешь? – спросил он кивком на дорогу. – Не надо их много. Плакать будешь – писать потом не сможешь.
– Отстань. – Я оттолкнула его руку. – Не твое дело, почему я плачу.
Он чуть наклонил голову, приглядываясь ко мне так, будто пытался прочитать что-то между строк. А я сдалась. Опустила голову, пряча лицо за растрепанными волосами, и дала волю слезам. Мне было все равно. Пусть видит. Пусть уходит.
Но он не ушел.
– Что случилось? – тихо спросил он.
Я вскинула голову. Зло. Вытирая слезы ладонью.
– Сколько раз мне повторить: от-ва-ли? Или не понятно?
Он прищурился, и в этом жесте было что-то неуловимо нежное. Словно он видел меня насквозь.
– Теперь нет, – сказал он спокойно. – Теперь я не отстану. Пошли, пройдемся. Ты мне выскажешься. Я чувствую, тебе это сейчас нужно.
– Ничего мне уже не нужно.
– Вставай давай, – он протянул руку. – А то раскисла. Пойдем. И кстати, как тебя зовут?
Я посмотрела на его ладонь. Что-то в нем заставляло меня подчиняться. Может быть, усталость. Может быть, отчаяние. Или просто невыносимое желание не оставаться одной.
– Ксюша.
– А я Саша, — он улыбнулся, и от этой улыбки на душе стало чуть теплее. — Приятно познакомиться, Ксюша, которая не хочет жить.
Он двигался уверенно, руки в карманах, иногда бросая на меня внимательные взгляды. Я же плелась рядом, чувствуя себя сломленной куклой.
– Рассказывай. – Он ткнул меня плечом. – Что такого случилось, что ты решила: лучше быть сбитой, чем жить дальше?
– Да так... – Я отвернулась. – Не хочу об этом говорить.
– А давай я угадаю? – Он щелкнул пальцами. – Парень бросил?
– Нет.
– Отец умер? – сказал это так буднично, с иронией, но я резко остановилась.
Он тоже остановился. Серые глаза расширились, когда он увидел мое лицо.
– Прости, – выдохнул он. – Я не знал.
Я закусила губу, чтобы снова не разреветься.
– Слышал о стрельбе в ресторане вчера? — спросила я, глядя в асфальт.
– Да, – кивнул он. – Там ревнивец пришел. Из охотничьего ружья. Трое погибших. Все новости трубили.
– Трое? — я подняла взгляд. — Кто-то еще?
– Охранник, хостес и посетитель – подтвердил он.
– Это был мой отец.
Я снова услышала тот голос из трубки. Охранник. Нервный, сбивчивый.
— Ксения Валерьевна... тут как сказать... Валерий Иванович... он защитил женщину. Смертельное ранение дробью. Мы не успели...
Ноги подкосились. Я опустилась на широкий мраморный подоконник у окна. Холод камня прошел сквозь тонкую домашнюю футболку.
– И ты решила, – Саша сел рядом, его голос стал тихим и ровным, – что валяться на дороге с переломами – это лучший выход? А как же мать? Она будет плакать.
– Мама умерла, когда я была совсем маленькой, – я не смотрела на него. – Осталась только бабушка. По папиной линии.
Он выругался тихо, сквозь зубы.
– Сурово тебя жизнь помотала, – сказал он после паузы.
– Да, – я горько усмехнулась. – Сурово.
Мы сидели в тишине. Я думала о маме, о которой почти ничего не помнила. Только альбом в папином кабинете. Ее золотистые волосы, моя копия. Она была красивая. Почему она ушла? Почему я должна была остаться одна?