Смех

Главы 1-8

1. СВЕТ

Первое, что он заметил, когда пришёл в себя - это отсутствие солнечного света...

"Я - Воскресенский Пётр Алексеевич. Мне шестьдесят девять лет, я вдовец и ещё два года тому назад я, будучи профессором, трудился на кафедре психологии в местном университете.

Я выше среднего роста, полный; у меня очки с высокими диоптриями, и ещё я выглядел бы лысым, если бы довольно-таки жидкие седые пряди моих волос не были зачёсаны назад.

То есть..., так было. ОНИ забрали мои очки; наверное, без них я ещё хуже реагирую на темноту. Кроме того, теперь я уже не полный.

В последнее время - до того, как ЭТО со мной произошло - я всё подумывал о том, чтобы сесть на диету. Сейчас, как я вспомню сиё, на меня накатывают приступы истерического хохота (да, желание ЗАСМЕЯТЬСЯ возникает всё чаще, что, честно говоря, меня откровенно пугает).

Я сижу в своей нелегальной тюрьме "без света и общения человеческого" уже несколько недель; вернее, я просто так думаю, потому что считать последнее время становится всё сложнее и сложнее. Мысли в основном приходят спутанными обрывками воспоминаний...

- Как, Вы не подпишите дарственную?! - восклицала моя невестка Аннушка - жена моего единственного племянника Антоши, сына моей умершей сестры.

Аннушка - блондинка с очень короткой стрижкой, круглым как блин лицом и маленькими глазками, курносая... и отвратительно толстая.

Антоша - темноволосый, тонкогубый, с острым удлинённым подбородком - наоборот, худ; вдвоём они смотрятся уморительно и напоминают число десять.

- И это после всего, что мы для Вас сделали?! - казалось, что невестке плохо, она задыхается...

Отличная комедиантка, эта Аннушка!

Она что, всерьёз полагает, что если они ухаживали за мной после перелома ноги (в марте я неудачно упал на лёд), я им отпишу свою "трёшку" в центре самого фешенебельного района города?!

- Вам обоим, конечно, за всё спасибо, - заговорил я категорично, - но у меня, как вы знаете, есть сын и его дети: двое внуков-подростков и маленькая внученька. И пусть они проживают в другой стране, это ничего не значит - квартира достанется им... Да, вот ещё что, мои дорогие: в мой маленький домик в деревне, на который вы столь интеллигентно намекнули, я переезжать не собираюсь. И, если что, помирать пока я тоже не намерен.

Я улыбнулся им гаденькой улыбочкой - просто меня позабавило наблюдать за тем, как вытянулись их физиономии.

Я поправил пёстрый галстук, закинул ногу на ногу (ткань чёрно-белых полосатых брюк туго стянула пополневшее в последнее время бедро). Да, я приоделся "для приёма дорогих гостей"; сам по себе я человек аккуратный, даже изысканный.

Конечно, красавцем меня было не назвать, но харизму свою я не растратил... Я держал в руке бокал красного вина, на весу согнув её в локте (видимо, в этом жесте ощущалось определённое кокетство). Сощурив глаз, я смотрел как солнечный свет, щедро льющийся в боковое окно моей уютной, дорого и со вкусом обставленной квартиры (что возле кресла, где я сидел), искрился на стекле, купался в жидкости.

Я засмеялся: открыто, прямо в лицо своим родственничкам. Потому что именно этого я хотел.

Они показали своё нутро - что тут непонятного? Горький сарказм, презрительный смех - всё что я испытывал; всё, чего они были достойны.

А потом... я отошёл по нужде в ванную, оставив племянника с женой одних. Вот я вернулся, допил своё вино..., вскоре что-то случилось с моей головой. Остальное я помню плохо - однако же какой жестокой, беспощадной оказалась их месть!..

Кажется, я понял, где нахожусь - благодаря маленькой дверке, запираемой на замок, через которую "дорогие родственники" подавали мне то, что условно можно назвать едой.

Такая была в двери сарайчика на их частной территории, в котором некогда Антоша с Аннушкой держали двух небольших, но очень агрессивных собак. Через дверку те выходили гулять; если же появлялся какой-нибудь - надо сказать, очень редкий - гость, хозяевам как раз требовался замок.

Как для меня. Собаки умерли, а Я теперь ИХ ПЁС...

Если я прав насчёт сарайчика, дела мои совсем плохи.

Мало того, что к хозяевам почти никогда не заглядывают, так ещё и частная домушка у них, в их деревне, стоит отдельно от других домов - а моё убогое помещение (если я, конечно, там, где думаю) расположено далеко от дома, в задней части их огромного запущенного сада. С трёх сторон к сарайчику подступает множество деревьев, а противоположная двери стена вообще выходит на обрыв, за которым начинается чисто дикая местность.

Конечно, можно было бы целыми днями орать, уповая на милость Божью в лице некоего гостя, какого-то хр**а возжелавшего прогуляться по их жалкому саду..., но я решил, что лучше поберечь энергию.

Нет, сначала я кричал, я очень громко кричал; я вообще колотил кулаками в стены (пробовал что-нибудь сделать и с дверью - безрезультатно). Мои поработители мне так и не ответили, и я только отбил до крови костяшки пальцев. Антисептика, естественно, не было, и ситуация меня облагоразумила.

Я начал экономить силы, вёл себя тихо-тихо. То и дело поддаваясь своему единственному удовольствию - сну; там я снова был богатым, респектабельным человеком с чувством собственного достоинства.

Спать просто на полу сначала было неудобно, но потом я привык. Как и к довольно холодным ночам (правда они, похоже, начали теплеть - мне кажется, уже началось лето).

Однако я начал покашливать, и это меня беспокоит..., впрочем, не так сильно как состояние моего сознания. Раньше ясное как стёклышко, теперь оно было мутным, странным; я понимаю, что в основном это из-за незыблемой кромешной тьмы.

Дверь прилегает очень плотно, и во всём сарайчике нигде не видно никакой дырки. Даже маленькое оконце в стене оказалось заколоченным!

Единственный обнаруженный мною источник света - махонькая щель у дверки для собак (если, опять-таки, я именно в этом сарайчике). Она столь ничтожна, что за ней ничего не увидишь. И всё-таки это был свет, СВЕТ! - то, в чём я испытывал потребность больше, чем в чём-либо другом.

Причём, эта потребность далеко не только эмоциональная; она органическая. Я - психолог и потому прекрасно знаю трёх своих нынешних врагов: отсутствие света (и это главный враг), отсутствие общения (мерзавцы, очевидно, понимают это - иначе почему за всё время, не считая одного только момента, мне не сказали ни слова?!) и... бездействие.

Да, я мало чем занимаюсь, кроме сна и так называемой трапезы..., но я часто ложусь у двери и прижимаю глаз к щели.

Когда я устаю - приходилось лежать на животе, а это не самая удобная поза; тем более, на жёстком деревянном полу - просто усаживаюсь и смотрю на щель издалека. Не отрываясь, долго-долго (лёжа в больницах я точно так же уставлялся на табличку, где было написано "ВЫХОД").

Мне в голову приходят разные мысли, воспоминания - какие-то обрывки, с каждым днём становящиеся всё более бессвязными.

А потом появляются жестокие гости, что вытесняют всё прочее из моей головы.

Голод.

Жажда...

Моя поработительница два раза в сутки приносит мне стакан воды - судя по вкусу, явно не кипячёной. Один раз, собственно с питьём - какую-нибудь крупу, размоченную как раз в воде: рис, горох, пшено... Пшено - самое вкусное ("О, Господи, так думаю Я! Человек, который так часто питался в самых дорогих, изысканных ресторанах!").

Прекрасно помню, как я боялся, что меня не напоят, не накормят - в то время, когда я обнаружил себя здесь. Я ведь не знал, чего мне ожидать - а если меня просто заморят жаждой или голодом?.. Тогда, кстати, долго не несли; дольше, чем обычно. Наверное, не меньше суток, хотя я не уверен.

Потом замок отперли, и в образовавшееся окошечко хлынул - несравненный, дивный! - солнечный свет.

В моей душе всё перевернулось.

Я, отнюдь не ожидая от себя такого, принялся кричать, взывать о помощи..., о мой бесполезный, глупый крик!

Появилась ЕЁ рука - что я, разумеется, легко отличу от руки "моего драгоценного племянника". Господь благоразумно не дал им потомства, и эти недочеловеки жили одни.

- Вот тебе вода и жратва, - раздался сухой, раздражённый голос моей тюремщицы.

Это было так не похоже на её обычное помяукивание, почти елейное: "Как дела, дядя Петя?", "Как чувствуете себя, дядя Петя?".

...- Через несколько минут я вернусь - чтобы пусто было; посуду поставишь туда, куда я принесла: рядом вот с этой маленькой дверкой. Выкинешь какой-нибудь фокус - пропустишь приём пищи; в твоём положении лучше не шутить... Надеюсь, ты всё понял?

- Понял, - пробормотал я.

- Не слышу.

- Понял, - произнёс я теперь уже вполне отчётливо и громко.

- Не слышу!

- Я ВСЁ ПОНЯЛ!! - заорал я.

- Хорошо, - удовлетворённо проговорила Аннушка.

Это было последнее, что я от неё слышал. С тех пор она только молча приносила еду; я тоже ничего не говорил, не желая рисковать и, честно говоря, просто не видя в этом никакого смысла. Кстати, "дорогой Антоша" так ни разу и не появился.

А что же я?.. Сначала я жадно выпиваю воду. Далее - съедаю еду: всё до капельки, все-все зёрнышки; дочиста вылизываю чашку, потому что там находится немного влаги, в которой вымачивали крупу.

Есть ещё пикантный момент, который я не могу обойти стороной: мне необходимо где-то справлять нужду. Я облюбовал для этого один из задних углов сарайчика (как оказалось, к запаху испражнений тоже привыкаешь).

Некогда, в другом, тоже заднем углу, вдруг послышался какой-то звук. Кто-то скрёбся. Я подумал, что это, видно, мышь или крыса.

Как ни странно, я не испугался, а ведь раньше я наверняка испытал бы страх. Тот, как и все другие эмоции и ощущения, слабеет. Организм адаптируется; то, что я привык к вышеуказанному зловонному запаху - яркий тому пример.

Но если бы дело было только в адаптации!.. Темнота угнетает мою нервную систему. Голова..., у меня что-то с головой.

Я вдруг подумал: А ЧТО ЕСЛИ МНЕ ПОЙМАТЬ И СЪЕСТЬ ЭТУ МЫШЬ/КРЫСУ?

Как-никак мясо: белок и всё такое... В голове, в виде некой вспышки, родился образ (подобное теперь со мною часто происходит; похоже на то, когда не можешь уснуть, и изнурённый твоим бессилием мозг посылает тебе такие картинки).

Я ловлю мышь (не крысу; наверное, мозг полагает, что с ней я не справлюсь). Я сжимаю в руке её маленькую головку и легко сворачиваю шею. Тут же перегрызаю горло; сжимаю мышь в руке, держу над открытым ртом. Тёплая кровь сочится мне внутрь..., это же помогает при жажде?

Это была только фантазия, я никого не пробовал ловить. Моя психика ещё не дошла до такого состояния, что я ем мышей.

Меня вырвало; не в углу, а прямо там, где я сидел. Я посмотрел на то, что было содержимым моего желудка и... расхохотался. Я всё смеялся и смеялся..., а потом упал на пол и зарыдал.

Это был горький, жалобный плач беспомощного ребёнка; я бил кулаками по ненавистному мне деревянному, дощатому настилу пола и жалел себя.

Я вспомнил свою семью...

Жена моя умерла давно, сын тогда ещё учился в университете. Сын..., горячо любимый мною и такой родной сынок.

Умница-языковик - в качестве переводчика он пожаловал в Японию, где влюбился в местную жительницу и женился на ней.

Японка была хорошей девушкой из благополучной семьи; они с сыном - и со всеми их детьми - здоровы и обеспечены. Сын ласково зовёт её своим косоглазиком, на что она очень мило дуется.

Они сильно сожалели, что их не отпускают с работы, и они не могут прилететь из своей Японии лечить мою сломанную ногу. Но они обещались быть в России летом - со всеми моими внучатами.

Скорее всего, они уже здесь, и они ищут меня, подняв на уши весь город...

Я ещё раз, как следует, ударил пол кулаком - и я ЗАВЫЛ: от бесполезности, бессилия, что разрывали меня изнутри.

И тут вдруг на фоне этого моего глубочайшего отчаяния меня посетила мудрая мысль...

В тот самый злополучный вечер, когда меня похитили, вероломная Аннушка сетовала на мой отказ подписывать им с мужем дарственную. Я открыто посмеялся над ними - чем, похоже, сделал ошибку, ещё больше разозлив их.

А что если они не отказались от своей цели, и ненавистное мне заточение - это не только месть, но и средство для достижения этой цели?

Что если проклятая дверь таки откроется, и благословенный солнечный свет устремится внутрь моей тюрьмы..., а безобразная - внутри и снаружи - Аннушка обратится ко мне со своим предложением? Дескать, соглашусь - освобожусь от мук.

Освобожусь, это точно..., да, они тут же убьют меня! Подписав дарственную, я подпишу себе смертный приговор.

На фоне моего исчезновения - о, я был уверен в том, что полиция уже давно подключена! - дарственная сама по себе подозрительна, а уж наличие живого свидетеля... Я не идиот, чтобы не понимать этого, а они знают, что я не идиот. Как знают и то, что моя ВОЛЯ К ЖИЗНИ чрезвычайно велика - я не раз это доказывал житейскими примерами.

Даже если они и придумают какую-нибудь каверзу, всё равно нужны ведь нотариус и официальная обстановка..., правильно? Да, непохоже, что они добиваются подписания дарственной - хотя наверняка и грезят об этом.

Что же они собираются делать? Поиграют и убьют, как кошка с мышкой? Лишат жизни, когда я настолько чокнусь, что не буду понимать её ценности?

Я должен был узнать об их намерениях, а значит, подслушать, о чём они говорят.

Это и была моя мудрая мысль - слушать.

И я слушал.

Шли дни..., прошло уже где-то полторы недели..., и ничего стоящего.

Единственным визитёром оставалась жирная рука моей тюремщицы - сохраняющей обет молчания и дарующей мне ту же воду и ту же пищу.

Но!.. Кое-что изменилось во мне самом. То состояние, что я испытал, подумав о съедении мыши, должно было либо морально сломить меня, либо... вернуть в мою жизнь хоть какой-то интерес.

И вот он, пожалуйста! - я прислушался и прислушивался; так я боролся со своим врагом по имени Бездействие...

Наконец, Господь вознаградил меня за терпение, и в один из вечеров, впервые после того самого Аннушкиного "хорошо", я услышал человеческий голос.

Аннушка:

- Ты - рохля и всегда им будешь! Если хочешь избавиться - убей!

Я внутренне содрогнулся.

Антоша:

- Я не могу так, я не убийца...

"Спасибо тебе, дорогой племянничек, поклон тебе до земли - за то подобие жизни, которого ты не хочешь меня лишать, - с сарказмом подумал я. - Век тебе благодарен буду!"

Антоша:

- Ты же сама хотела: на улицу...

- На улицу через полтора года...,

"ПОЛТОРА ГОДА?!"

...- когда он станет овощем. Овощи ничего никому не рассказывают; при этом на улице ему, верно, будет труднее, чем в нашей сарайке.

Антоша:

- Но...

Аннушка:

- А что это ты..., а? Похищал - не совестился, запирал - не совестился...

Я не мог не согласиться в этом со своей невесткой.

Аннушка:

- Короче так, дорогой: хочешь избавиться - убей. Или..., если ты действительно надумаешь убивать..., я и сама могу.

- Заморишь жаждой или голодом?

А ведь она вполне могла это сделать - по сути, тут и делать-то ничего не надо. Я испугался, но... тот человек, каким я был, испугался бы сильнее.

- Н-нет..., - какая-то странная интонация промелькнула в голосе у Аннушки. - Я возьму двустволку и выбью его поганые мозги - как бешеной собаке! Я всегда ненавидела твоего дядю, эту зажравшуюся свинью профессора Воскресенского..., у них всё семейство - зажравшиеся свиньи!

Я воспылал горячей злобой к жене моего племянника (это хорошо..., нет, прекрасно - то, что я ещё в состоянии испытывать такие сильные эмоции).

Однако произошедшее потом я не планировал - это вышло случайно.

Аннушка-то как раз несла мне воду в стакане (и всё - крупа была по утрам). Во мне же всё горело: оттого, что она назвала меня - а главное, мою дорогую семью - свиньями; упомянула о собаке.

Что ж, я БУДУ собакой, только ОЧЕНЬ ЗЛОЙ.

Я схватил руку Аннушки (та ойкнула) и стал вгрызаться и вгрызаться в неё, вспоминая ТУ МЫШЬ. Кровь текла немерено, и я её... глотал.

Аннушка верещала "на всю деревню". Я радовался этому - и даже очень; столь огромного наслаждения я не испытывал уже давно.

Вот, я и искусал всю её мерзкую, толстенную кисть. Потом взял указательный и средний пальцы; повернул назад, к тыльной стороне ладони... и скрутил их.

Так она, наверное, за всю жизнь не орала - а я тихонько похихикивал, радуясь тому, что сломал её вонючие отростки.

Ну да ладно, чёрт с ней! - я отпустил её. Она, вопя (пусть и не так уже сильно) отошла назад.

Я тут же прильнул лицом к маленькой дверке, широко раскрыв свои глаза.

Ствол какого-то дерева; трава: настоящая, зелёная!! А главное, ЧУДНЫЙ, БОЖЕСТВЕННЫЙ СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ!!!

Что до моей тюремщицы, та смогла-таки защёлкнуть замок..., но я особо не расстроился. Душа моя была полна ликования и благородного чувства восторжествовавшей справедливости.

Вскоре я вырубился, уснув спокойным, сладким сном.

Проснувшись утром, я, однако же, забеспокоился - долго не несут мне воду и крупу.

Ох, я что, на самом деле уже свихнулся? Как я ДО СИХ ПОР не озаботился тем наказанием, что должно было последовать за моей выходкой?

Будучи в тревоге, я машинально поглаживал пол - и вдруг обнаружил кое-что, заслуживающее внимания...

Утром так ничего и не принесли. Тревога моя нарастала, но... если бы я не задумал то, что задумал, я должен был бы сильнее тревожиться.

Наконец-таки, ближе к вечеру, я увидел стакан воды. Худая и явно мужская рука - племянник!

Тот поставил для меня стакан и очень быстро отдёрнул руку.

"Боится, что я буду плохим ПСОМ и откушу её!"

Усилием воли я подавил в себе готовый вырваться наружу нервный хохот - и сказал:

- Антоша...

Прозвучало это мягко, почти ласково - хотя, безусловно, с горечью и разочарованием.

Я не собирался нравоучать своего племянника - слишком поздно уже его воспитывать. Так же ни к чему напоминать о том, как его матушка, моя дорогая покойная сестра, уже замучилась переворачиваться в своём гробу, наблюдая за их с Аннушкой деянием.

А произнёс я вот что:

- Антоша, скажи своей жене: пусть сейчас же придёт сюда; мне необходимо с ней поговорить. Скажи, что это... касается ДАРСТВЕННОЙ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.