Дикая

Глава 1

На краю бескрайнего простора, словно высеченный рукой неведомого зодчего, возвышается утёс — могучий и неприступный. Его гранитные бока, изрезанные временем и ветрами, отливают серостальным блеском под лучами солнца. Вершина, увенчанная редкими пучками жёсткой травы, цепляется за проплывающие облака.

Внизу простирается долина — безжизненное пространство, усыпанное валунами и осколками породы. Редкие пучки сухой травы колышутся среди камней, а в ложбинах скапливается белёсая пыль. Здесь нет ни ручьёв, ни деревьев — только монотонный ритм каменных глыб, уходящих к далёкому горизонту. Тени от скал ложатся длинными полосами, придавая пейзажу ещё более суровый, почти аскетичный облик.

Над утёсом и долиной властвует ветер — холодный, пронзительный, неумолимый. Он не играет, как в тёплых краях, а рвёт пространство на части: свистит в расщелинах, поднимает вихри пыли, заставляет камни тихонько перекатываться по склонам. Его голос — это скрежет, шипение и глухой рокот, будто сама земля стонет под его напором. Иногда он замирает на миг, чтобы тут же ударить с новой силой, разнося по долине звонкие удары о скальные выступы.

На самой кромке утёса стоит девушка. Её фигура, тонкая и стройная, кажется почти невесомой на фоне громады скалы. Ветер играет её распущенными волосами, обвивая их вокруг лица. Платье, светлое и лёгкое, колышется, повторяя ритмы воздушных потоков. Она не плачет — её глаза сухие, но в них застыла такая глубокая печаль, что даже ветер, кажется, затихает, прислушиваясь. Она говорит — не вслух, а мысленно, обращаясь к простору долины и небу. Её слова — это не мольбы и не жалобы, а тихий диалог с вечностью:

«Прости, что я снова пришла к тебе с этой болью. Знаю, ты не утешишь, не обнимешь, не скажешь ласкового слова. Но только тебе я могу доверить то, что рвёт мне грудь.

Я полюбила – так, как любят лишь раз в жизни. Без оглядки, без расчёта, всем сердцем. А он… он словно не заметил. Или заметил, но не захотел принять, скованный своими предубеждениями и жаждой мести.

Я пыталась изменить судьбу. Пыталась стать другой — спокойнее, женственнее. Меняла походку, голос, улыбку. Училась смеяться, когда хотелось кричать. Говорила „да“, когда душа кричала „нет“. Но всё напрасно. Я так и остаюсь — дикой.

Скажи, простор, разве любовь должна быть такой горькой? Разве она не дарит крылья, а не ломает их? Почему я чувствую себя не живой, а лишь тенью той девушки, которая, когдато верила, что её сердце способно согреть целый мир?

Однажды я уже сбежала. Бросила всё — город, привычки, дядю, который пытался окончательно разрушить мои мечты. Уехала в другую страну, где никто не спрашивал: „Почему ты одна?“. Но все эти годы, что я прожила вдали от этого места, корни моих предков звали меня обратно, на вторую родину. Вернувшись в Турцию, я думала начать новую жизнь, но судьба неблагосклонна ко мне. Первый раз я сбежала из плена, а на этот раз я добровольно сдалась в плен безответной любви. Но куда бежать теперь, если даже от себя не скрыться? Существует ли место, где не будет его глаз, его голоса, его смеха? Есть ли уголок на земле, куда не доберётся эта всепоглощающая боль?"

Ветер подхватывает её безмолвные вопросы, уносит их вдаль, но не принося ответа — только бесконечный простор, равнодушный и величественный. Девушка посмотрела вниз на каменистую долину

«Может вот оно долгожданное тихое место – у подножья этого утеса.»

Ветер рванул сильнее, будто пытаясь оттолкнуть её от края. Но девушка стояла неподвижно, глядя вниз, туда, где каменная громада утёса обрывалась. В её глазах не было ни страха, ни решимости — только усталая покорность, словно она уже давно приняла это решение и теперь лишь ждёт последнего толчка.

Она сделала шаг вперёд — всего один, крошечный, но необратимый. Камни посыпались изпод ног, заскользили по склону, исчезая в пустоте.

«Вот и всё, — пронеслось в её мыслях. — Больше не нужно притворяться, что я справлюсь. Больше не нужно ждать, надеяться, пытаться склеить то, что разбилось навсегда».

Ветер свистел в ушах, заглушая далёкий крик птицы. Ей казалось, что сама земля отталкивает её, что камни под ногами дрожат от нетерпения сбросить эту хрупкую человеческую тень в бездну. Она закрыла глаза, представляя, как тело растворяется в воздухе, как ветер подхватывает её, как исчезает боль — навсегда.

Но вдруг…

Тишина.

Не та гробовая тишина бездны, а другая — тёплая, почти живая. Ветер стих, словно затаил дыхание. Гдето вдали, за гранью слышимого, зазвучала мелодия — неясная, едва уловимая, будто шёпот травы.

Девушка замерла.

Она медленно открыла глаза. Перед ней, в нескольких шагах от края пропасти, на самом острие утёса, расцвёл цветок. Маленький, хрупкий, с лепестками, отливающими серебром в лучах закатного солнца. Он появился так внезапно, будто сама земля решила удержать её, протянув руку помощи в последний момент.

«Ты хочешь, чтобы я осталась?» — без слов спросила она у цветка, у ветра, у самой земли.

И ветер ответил — не свистом, а лёгким прикосновением к волосам, как будто ктото невидимый погладил её по голове.

Она опустилась на колени, осторожно коснулась лепестков. Они были тёплыми.

«Хорошо, — прошептала она. — Я попробую ещё раз. Не ради него. Не ради прошлого. А ради этого цветка. Ради ветра, который не дал мне упасть. Ради земли, которая меня держит».

Солнце опустилось за горизонт, окрасив скалы в багряные тона. Девушка сидела у края утёса, обхватив колени руками, и смотрела, как тьма медленно поглощает долину. Но теперь в её глазах не было безнадёжности — только тихая решимость.

6 месяцев назад. Турция, г. Мардин, 12:25 дня.

По пустынной асфальтированной дороге, окаймлённой выцветшей от зноя травой, плавно скользила бирюзовая Chevrolet Camaro. Её насыщенный, почти аквамариновый оттенок словно впитывал и отражал полуденное солнце, бросая блики на серый асфальт. Вблизи древнего Мардина, где каменные стены и купола веками хранили тишину, эта машина казалась ярким всполохом современности.

За рулём сидела девушка. Её длинные русые волосы, собранные в свободный хвост, временами выбивались изза уха и трепетали на ветру, пробиравшемся сквозь приоткрытое окно. Глаза, глубокие и прозрачные, как морская волна в ясный день, внимательно следили за дорогой, но в их глубине таилась задумчивость. Пухлые губы то складывались в лёгкую улыбку, то сжимались в линию — будто она вела внутренний диалог.

Одета она была просто: облегающие джинсы подчёркивали стройность ног, а светлый топ открывал плечи, тронутые лёгким загаром. На ногах — белые кеды, чуть потрёпанные, но всё ещё бодрые, как символ непринуждённости. Рука её лежала на руле с уверенной лёгкостью человека, привыкшего к этой машине, к этому ветру, к этим дорогам.

На пассажирском сиденье расположился парень славянской внешности. Его черты — прямые брови, широкий лоб, чуть вздёрнутый нос — выдавали северные корни, непривычные для этих южных краёв. Он сидел расслабленно, но в позе чувствовалась настороженность: одна рука лежала на подлокотнике, другая — на коленях, будто он то ли собирался чтото сказать, то ли сдерживал порыв. Его взгляд то и дело скользил по профилю девушки, словно он пытался прочесть её мысли по движению ресниц, по тому, как она сжимала губы, по тому, как её пальцы слегка постукивали по рулю в такт неслышной мелодии.

В салоне царила тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и свистом ветра. Радио молчало. Слова не нужны были — или, может, оба боялись нарушить хрупкое равновесие этого момента.

Парень не выдержал гнетущей тишины. Повернувшись к девушке, он мягко, но настойчиво спросил:

— Зачем ты приехала в Турцию? И почему именно Мардин, а не Стамбул, как все туристы? Что ты хочешь здесь найти?

Девушка лишь улыбнулась — тепло, загадочно, словно знала ответ, но не спешила его раскрывать. Её пальцы легко скользнули по панели управления, и через мгновение салон наполнился мелодичными звуками любимой турецкой песни.

Музыка разлилась, как горный ручей: сначала робко, потом всё увереннее. Переливы струн, нежный голос певца, ритмичные удары ударных — всё это создавало причудливый узор, вплетаясь в пейзаж за окном. Бирюзовая Camaro продолжала свой путь, а мелодия будто вела её сквозь знойный воздух, мимо древних стен Мардина.

Парень замолчал, прислушиваясь. В этих звуках было чтото неуловимое — то ли отголоски далёких времён, то ли шёпот самой земли. Он снова посмотрел на девушку: она закрыла глаза, позволяя музыке окутать её, словно шёлковый платок. Губы беззвучно повторяли слова песни — то ли она знала их наизусть, то ли просто чувствовала ритм.

Он хотел было снова заговорить, но передумал. В этой песне, в её неспешном течении, в том, как девушка растворялась в мелодии, было больше смысла, чем в любых словах.

Дорога тянулась вперёд, а музыка всё лилась — рассказывая свою историю, которую можно было понять только сердцем.

Ворота старинного особняка возвышались, словно молчаливые стражи ушедших эпох. Чугунные завитки, потемневшие от времени, сплетались в узор, напоминающий когтистые лапы неведомого зверя. Между каменными столбами, испещрёнными трещинами, словно морщинами древнего воина, висела кованая решётка — её прутья, изогнутые в форме кинжалов, будто предупреждали: «Здесь не ждут слабых».

Девушка вышла из машины, и бирюзовый блеск Camaro резко контрастировал с сероватой монументальностью здания.

Этот дом… Он был её наследием и её тюрьмой.

С древних времён он принадлежал предкам по отцовской линии — роду, чьё имя, когдато звучало с почтением, а позже — с опаской. После гибели отца особняк перешёл во владение дяди.

София стояла перед воротами особняка, и в её памяти, словно кадры старого фильма, проносились обрывки прошлого — то светлые, то мрачные, но неизменно болезненные.

Она была плодом курортного романа — дитя двух миров. Мама — русская, с мягкой улыбкой и тёплыми руками, папа — турок из древнего клана, статный и сдержанный. Их встреча в Стамбуле стала вспышкой, короткой, как искра, но оставившей после себя жизнь — ее жизнь.

Родители так и не соединили судьбы. Мама была готова бросить всё и переехать в Турцию, но семья отца воспротивилась. Клан, чьё имя звучало веками, не мог позволить наследнику жениться на иностранке иного вероисповедания — это подорвало бы их репутацию в обществе. Но от Софии не отказались. Деньги переводились ежемесячно — щедрые, почти оскорбительные суммы, будто ими можно было заполнить пустоту между матерью и дочерью, между двумя странами, между двумя мирами.

Мама верила. Верила, что однажды её примут. Что нить их общей судьбы не оборвётся. Но эта нить порвалась, когда отец Софии, спустя пять лет, женился на другой.

Для матери это стало ударом, от которого она не смогла оправиться. Алкоголь стал её утешением, её тюрьмой. Узнав об этом, отец забрал десятилетнюю Софию в Турцию. Он думал, что спасает дочь. Но для матери это стало концом. Через несколько месяцев она умерла от остановки сердца — тихо, в пустой квартире, где ещё хранился запах детских рисунков и недопитого чая.

Первые годы в особняке казались сказкой. Маленькая принцесса Софи купалась в любви. Её баловали, ей прощали шалости, её смех звенел под сводами старинного дома. Слуги улыбались, тётушки дарили наряды, а отец смотрел на неё с тихой гордостью. Она верила, что нашла свой дом.

Но сказка рухнула в один день — в день, когда отца не стало.

После его гибели всё изменилось. Особняк превратился в крепость, а София — в оружие. Дядя, взявший её под опеку, не видел в ней ребёнка. Он видел лишь наследницу, которую нужно подготовить к войне между кланами. Вместо кукол — ножи и пистолет. Вместо сказок на ночь — уроки боя. Вместо беззаботного детства — изнурительные тренировки под дождём и изнурительным солнцем.

«Ты должна быть сильной, — говорил он, глядя, как она, ещё совсем девочка, сжимает рукоять ножа. — Слабость — это смерть. А ты — дочь своего отца. Ты должна отомстить».

И она стала сильной. Слишком сильной для своих лет. Она научилась молчать, когда больно. Улыбаться, когда страшно. Бить, когда хочется плакать.

Сейчас, стоя перед воротами, София чувствовала, как прошлое смыкается вокруг неё, словно стены особняка. Она знала: за этими дверями её ждут не воспоминания о счастливом детстве, а тень дяди, его холодные глаза и неизменный вопрос: «Ты готова?»

Парень, стоявший рядом, тихо спросил:

— Ты уверена, что хочешь войти?

София глубоко вздохнула, провела ладонью по кованой решётке — холодной, как память о тех, кого уже нет. Затем выпрямилась, и в её глазах цвета морской волны вспыхнул огонь, который не гас даже в самые тёмные времена.

— Да, — ответила она твёрдо. — Я должна это сделать.

Она сделала шаг вперёд, и ворота, словно по невидимому сигналу, медленно распахнулись, впуская её в мир, где детство закончилось слишком рано, а взросление началось с клинка в руке.

Глава 2

Девушка шагнула за ворота и оказалась в уютном дворике. Возле лестницы, ведущей на второй этаж, располагался просторный диван с двумя креслами в тон, а рядом – низкий прямоугольный столик, заваленный стопкой газет и журналов. По углам зеленели горшечные растения, добавляя пространству живой нотки. Весь двор был выложен тротуарной плиткой, но посреди него, словно чудо, росло мандариновое дерево – посаженное Софией с отцом более десяти лет назад.

Слева стоял большой обеденный стол, где раньше всегда красовалась ваза со свежими цветами. Над всем этим раскинулась панорамная крыша, укрывая от дождя и создавая идеальное место для семейных встреч.

Этот двор был свидетелем множества событий. Когда-то он звенел от детского смеха и счастливых голосов: люди собирались за столом, оживлённо делясь впечатлениями минувшего дня. Для десятилетней Софии это было самое безмятежное время.

Но затем плитка двора впитала горькие слёзы горя и утраты. Десятки людей, и среди них маленькая девочка, оплакивали свои потери. Со временем смех покинул это место, оставив лишь приглушённые голоса тех, кто продолжал здесь жить. А для той самой девочки двор постепенно превратился в суровый полигон для тренировок.

Теперь бетон впитывал не слёзы скорбящих, а пот, кровь и те же слёзы девочки, упорно оттачивающей своё мастерство. Шли годы. Девочка выросла. Слёзы больше никогда не касались её щёк, не падали безмолвно на землю.

София не ступала сюда около пяти лет. И теперь даже голосов не было слышно в этом дворе. Стояла лишь мёртвая тишина, словно время застыло, сохранив в каждом камне эхо минувших лет.

София услышала шум со стороны кухни. Оттуда вышла женщина невысокого роста, уже в возрасте. Её волосы скрывал аккуратно повязанный на голове платок. Это была Зейнеп — главная прислуга, посвятившая всю свою жизнь дому Арслан.

Зейнеп видела всё: и блистательные взлёты семьи, и горькие падения. Годы шли, менялись обстоятельства, но она неизменно оставалась на своём месте, храня верность дому и его обитателям. Её присутствие стало негласной традицией, незыблемой частью этого пространства — словно ещё одним элементом интерьера, который невозможно представить иным.

Сейчас дом переживал одно из самых тяжёлых времён. Продолжительная болезнь дяди — человека, который долгие годы был нерушимой опорой семьи, её сердцем и стержнем, — обрушила привычный уклад. Дела Арсланов, прежде прочные и размеренные, словно корабльв штиле, начали медленно, но неумолимо идти ко дну.

Казалось, будто рухнула невидимая опора, поддерживавшая хрупкое равновесие: стены дома, ещё недавно дышавшие теплом и заботой, теперь хранили лишь эхо былого благополучия. Тишина, заполнившая комнаты, стала густой и тяжёлой. Даже свет, пробивавшийся сквозь занавески, казался приглушённым, будто стеснялся озарять это пространство, где некогда царили смех и радость.

Семья начала распадаться. Члены рода, некогда сплочённые и неразлучные, теперь жили словно в параллельных мирах. Они больше не собирались вместе за большим обеденным столом, не делились новостями и переживаниями, не поддерживали друг друга, как в давние времена. Каждый замкнулся в своём горе, в своей боли, и дом, прежде наполненный теплом и единством, постепенно превращался в место, где каждый обитал в одиночестве.

Зейнеп молча наблюдала за этим распадом. В её глазах читалась глубокая печаль, но ни словом, ни жестом она не позволяла себе осуждать или вмешиваться. Она продолжала делать своё дело — поддерживать порядок в доме, заботиться о тех, кто ещё оставался, хранить воспоминания о былом величии семьи Арслан. В её повседневных заботах словно таилась тихая молитва о том, чтобы однажды этот дом вновь наполнился смехом, единством и жизнью.

Зейнеп обратила внимание на незваных гостей во дворе особняка. Её насторожил чужой силуэт среди привычных очертаний сада. С привычной деловитой поступью она направилась к девушке.

— Почему ты зашла на чужие владения? — строго, но без враждебности спросила Зейнеп, останавливаясь в нескольких шагах от гостьи.

Девушка медленно подняла взгляд. В тот миг, когда её глаза — удивительные, переливающиеся оттенками зелёного и голубого — встретились с взглядом Зейнеп, время словно остановилось. В груди старой прислуги что‑то дрогнуло, память мгновенно выдернула из глубин прошлого знакомый образ.

— София?! — воскликнула Зейнеп, и строгость мгновенно испарилась, сменившись безудержной радостью.

Не дожидаясь ответа, она бросилась к девушке и крепко обняла её, прижимая к себе так, словно боялась, что та может вновь исчезнуть. Голос Зейнеп дрожал от волнения, а из глаз брызнули слёзы:

— Девочка моя! Ты вернулась! Господи, как же я рада… — она отстранилась лишь на мгновение, чтобы вглядеться в лицо Софии, а затем снова прижала её к себе, не в силах сдержать переполнявшие чувства. — Наконец‑то ты дома!

София тоже была искренне рада этой встрече. Зейнеп… Единственная, кто все эти годы была рядом — не формально, не из обязанности, а по‑настоящему.

В памяти мгновенно ожили картины детства:

тихие вечера, когда Зейнеп, тайком пробиралась в комнату Софии с потрёпанной книжкой сказок;

маленькие радости — спрятанные под подушкой конфеты, которые дядя строго‑настрого запрещал;

игрушки, заботливо укрытые в тайнике, чтобы не попасться на глаза властному опекуну;

долгие ночи после изнурительных тренировок, когда Зейнеп молча разминала ноющие мышцы, обрабатывала порезы и ссадины, стараясь, чтобы на теле не осталось следов.

Но два шрама всё же остались.

Один — физический: белёсый рубец на плече от глубокого пореза ножом. Память о той тренировке, когда она не справилась, а дядя не счёл нужным смягчить наказание.

Второй — душевный. Рана, которая годами не заживала, пульсируя тупой болью при каждом воспоминании о прошлом.

Последний раз они виделись пять лет назад. Софии тогда было восемнадцать.

Дядя решил выдать её замуж за сына своего друга — двадцативосьмилетнего мужчину, которого она видела лишь мельком. Её мнение не учитывалось. Когда София попыталась возразить, дядя пришёл в ярость. Ремень, удары, затем — тёмный сырой подвал на несколько дней. «Наказание за непослушание», — холодно бросил он.

Степень жестокости всегда зависела от «тяжести проступка». Но на этот раз цена непокорности оказалась слишком высокой.

Поняв, что свадьба неминуема, София решилась на побег. И снова Зейнеп стала её спасением.

Она:

нашла родственников Софии в России;

помогла оформить необходимые документы;

отдала свои сбережения на билет;

провела её тайными ходами к машине, которая довезла до аэропорта.

И вот — спустя пять лет.

Перед Зейнеп стояла уже не та испуганная девочка, прячущаяся по углам. Не восемнадцатилетняя девушка, дрожащая при звуке дядиного голоса.

Это была другая София.

Взгляд — твёрдый, без тени страха. Осанка — прямая, словно она наконец сбросила груз, тянувший её к земле все эти годы. В каждом движении — уверенность человека, прошедшего через огонь и вышедшего из него иным.

Она вернулась.

Не сбегать.

Не прятаться.

А — вернуться.

С гордо поднятой головой.

— Тут стало так тихо… — проговорила София, оглядывая пустынный двор, где некогда кипела жизнь.

Зейнеп лишь молча покачала головой, в её глазах застыла горькая печаль.

— Неужели тут никого не осталось? — голос Софии дрогнул. — Где тётя? Где брат и сестра? Где вся охрана? Что стало с этим особняком? — вопросы срывались с губ один за другим, словно прорвалась давно сдерживаемая плотина.

Зейнеп тяжело вздохнула, поправила платок на голове и начала свой невесёлый рассказ:

— Когда ты сбежала, твой дядя совсем сошёл с ума… Приступ ярости поглотил его целиком. В поисках тех, кто помог тебе сбежать, он обрушил гнев на весь особняк — не щадя никого, будь то родственник или слуга.

Она замолчала, вспоминая те страшные дни, затем продолжила:

— Сначала досталось охране. Они утверждали свою невиновность, и говорили правду… Но Назар был непреклонен. Кого‑то он убил, кому‑то отрезал пальцы. Были и те, кому «повезло» больше — их просто уволили. Слугам он обжёг руки… Мне тоже досталось, — Зейнеп слегка приподняла ладонь, показывая едва заметные рубцы, — но я ничего ему не рассказала.

Её голос дрогнул, но она собралась с силами и продолжила:

— Больше всего досталось Мирану. Несмотря на то, что он его родной сын, Назар долгое время истязал его в подвале…

София закрыла глаза.

— Полгода дядя искал тебя. Сначала из‑за обиды и злости, а потом… потом из‑за любви и сильной привязанности. Со временем он начал понимать, что шансов найти тебя нет. Назар успокоился, но не его душа. Он начал осознавать, как плохо поступал с тобой, со своим сыном и другими членами семьи… Но было уже слишком поздно.

Зейнеп сделала паузу, подбирая слова.

— Тебя не было. Миран уехал во Францию. В доме остались только его жена и младшая дочь и уже не были слышны привычные радостные голоса и смех. Через четыре года он слёг. Его тело отказалось работать, но он до сих пор просит, чтобы Господь вернул вас домой — хотя бы на несколько секунд… И вот молитвы Назара наконец-то были услышаны.

Во дворе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев мандаринового дерева. София стояла неподвижно, переваривая услышанное. Всё, что когда‑то было ей дорого, рассыпалось в прах — и виновницей этого разрушения отчасти чувствовала себя она сама.

— Я не хотела, чтобы так вышло… — прошептала она, глядя в пустоту.

— Никто не хотел, — тихо ответила Зейнеп, осторожно касаясь её руки. — Но прошлое не изменить. Теперь важно, что будет дальше.

В то же время к другому старому особняку подъехал белоснежный Mercedes G‑Class (Geländewagen). Из машины вышел мужчина лет тридцати. Его облик был выдержан в лаконичной гамме: тёмно‑синие джинсы, белоснежная футболка‑поло и кроссовки в тон. Из заднего кармана джинсов небрежно выглядывал край смартфона. В правой руке он держал кожаный бумажник, на запястье поблёскивали смарт‑часы. На безымянном пальце левой руки выделялся массивный перстень — недвусмысленный знак принадлежности к клану.

Волосы мужчины были аккуратно уложены, а черты лица скрывали чёрные солнцезащитные очки. Это был Умут — единственный и горячо любимый ребёнок в семье, чьё имя (в переводе с турецкого — «надежда») словно воплощало мечты и чаяния родителей.

Судьба распорядилась так, что ещё в юном возрасте Умут потерял родителей. Воспитанием мальчика занялся его дядя — Барыш Картал.

Клан Картал славился противоречивым сочетанием качеств: с одной стороны — непоколебимая честность и стремление к справедливости, с другой — железная дисциплина и беспощадность к противникам. Во главе клана стоял Барыш Картал — человек, которого окружающие почитали за справедливость и мудрость. Однако стоило кому‑либо задеть честь семьи — и перед обидчиком представал уже совсем другой человек: неукротимый, почти неуправляемый.

Барыш возглавил клан после трагической гибели брата. По праву наследования руководство должно было перейти к малолетнему Умуту, но ввиду его юного возраста бразды правления взял в свои руки дядя. С годами ситуация не изменилась: формально во главе клана оставался Барыш, однако ни одно важное решение он не принимал без согласования с повзрослевшим племянником.

Несколько лет Умут провёл вдали от Турции — так же, как и София. Несмотря на долгое отсутствие, он тщательно следил за событиями внутри клана и был в курсе всех перемен. Его возвращение на родину стало знаковым событием: оно недвусмысленно сигнализировало о грядущих переменах, которые неизбежно затронут не только клан Картал, но и сложившийся баланс сил в их кругу.

Умут едва переступил порог ворот, как со всех сторон хлынули музыканты, наполняя воздух звонкими переливами традиционной турецкой мелодии. Вслед за племянником во двор стремительно вышел Барыш, размахивая руками: