Созидательница Планеты Акабар

Глава 1: Девочка которая помнила свет

Моё первое воспоминание — не мамина грудь пахнущая молоком, не первый шаг и не крик, с которым врываются в этот мир обычные дети. Моё первое воспоминание — свет.Он лился откуда-то сверху, жёлто-белый, густой, как растопленный мёд, и проникал сквозь мои закрытые веки, окрашивая всё в тёплый оранжевый.

Я лежала на спине, и чьи-то руки держали меня — большие, тёплые, с длинными пальцами, пахнущие хлебом и молоком. Потом руки исчезли, свет померк, и я услышала голос. Не просто слова — настоящую музыку. Женщина пела надо мной, и в её пении было что-то древнее, как само время, и что-то хрупкое, как первый лёд на луже.

«Ты моя звёздочка, — шептала она, когда я уже открыла глаза и научилась различать лица. — Ты моя маленькая инопланетянка».

Я не понимала тогда, что значит «иноплан... ». Думала, так называют всех детей, которые родятся не в срок или с родинкой на щеке. Но уже в три года я заметила: другие дети плачут, когда падают. Заливаются горькими слезами, даже если разбили коленку не сильно. А я — нет.

Я падала с качелей, с лестницы, с горки, вставала, отряхивала коленки и удивлялась, почему воспитательница в детском саду смотрит на меня с таким ужасом.

— У неё что, нервные окончания не работают? — шепталась она с нянечкой, когда я в очередной раз спокойно поднялась после падения с турника.

— Может, она просто крепкая, — отвечала та, но в голосе слышалось сомнение.

Я не была крепкой. Просто была другой.В четыре года впервые взлетела над землёй. Мы гуляли в парке в тот роковой день, стояла поздняя весна, пахло сиренью и свежей травой. Мама толкала меня на качелях, и вдруг я почувствовала, как верёвки лопнули с тихим треском, а тело стало лёгким, как воздушный шарик, который отпустили на ярмарке.

Я не упала, повисла в воздухе — секунду, может, две, — и с высоты двух метров увидела мамино лицо. Оно было белым, как мел, глаза — огромными, и в них плескался ужас.

— Мамочка, прости, — прошептала я, когда гравитация вернулась и я рухнула в песок.

Я не ушиблась. Никогда не ушибалась. Но она заплакала, прижав меня к груди так сильно, что хрустнули рёбра. Я не понимала, почему мой дорогой сердцу человек рыдает навзрыд, ведь я цела. Поэтому просто обняла её за шею и пообещала больше не летать.

С тех пор я старалась быть как все. Не показывать, что могу часами смотреть на муравья и слышать его мысли — чёрно-белые, как старый телевизор, состоящие только из инстинктов. Не признаваться, что ночью вижу сны о других мирах — красном солнце, с тремя другими светилами и высокими людьми, чья кожа отливает закатом, когда странный и дикий мир уходит за горизонт. Не рассказывать, что иногда, когда я сержусь, в воздухе пахнет озоном, а волосы начинают светиться изнутри — слабым, золотистым свечением, которое гаснет, как только беру себя в руки.

Я играла роль обычной девочки. Рыжей, голубоглазой, со странной белой кожей, которая никогда не загорала, сколько ни сидела на солнце. В школе меня дразнили «белой вороной». Мальчишки дёргали за косы, проверяя, настоящие ли они. Девочки шушукались за спиной: «У неё глаза светятся в темноте, я сама видела».

Я не обижалась — лишь читала их мысли. Они боялись. Страх — это всегда инстинкт, боязнь перед чужим неизведанным нечто, перед тем, кого нельзя объяснить и вписать в привычную картину мира.

В пять лет пришёл первый по-настоящему тёмный сон.Мне приснился мужчина с красной кожей. Он стоял в огне, но не горел — пламя лизало его босые ступни, обвивало щиколотки, но не оставляло даже копоти. Его глаза были как два кусочка неба, которые упали на землю и застыли. Он смотрел на меня и улыбался, но в улыбке была такая тоска, такая глубокая, вековечная печаль, что я проснулась в слезах.

Не в тех, что от боли — в тех, что приходят, когда теряешь что-то очень важное, даже не зная что.

— Мама, — позвала я, выбегая в коридор. — Кто тот дядя с красной кожей?

Она замерла на пороге моей комнаты. В руках — кружка с ромашковым чаем, которым она поила меня когда не спалось, и пар поднимался над ней, закручиваясь спиралью. Её лицо стало серым.

— Тебе приснилось, — сказала она слишком быстро. — Пей чай и спи.

Я послушалась. Легла обратно, укуталась в одеяло, но долго смотрела в потолок, где всё ещё брезжили отблески того алого как маки в нашем садке — мира. Я знала: это был не сон. Это был отец. Тот, которого никогда не видела. Кто еще до моего рождения улетел на другую планету, потому что люди оказались слишком жестокими для его расы.

Мама рассказывала мне о нём только однажды — когда мне исполнилось шесть. Мы сидели на кухне, шёл дождь, крупный и частый, барабанил по подоконнику. Она вдруг отодвинула чашку с недопитым кофе и заговорила. Голос её был ровным, как струна, но я слышала, как внутри этой струны дрожит надрыв.

— Твой папа был хорошим, — сказала она. — Он любил нас. Но он не мог остаться. Здесь, на Земле, его бы убили. Или использовали.

— Как использовали? — не поняла я.

Она не ответила. Только погладила меня по голове — ладонью, пахнущей мятой и корицей, — и сказала тихо, почти беззвучно:

— Никогда не показывай никому, что ты умеешь. Обещай мне. Поклянись моей жизнью, так как может лишь дочь своей матери.

Я обещала. И сдержала слово до тринадцати лет. Дольше, чем могла.

В семь лет в моей жизни появился отчим. Мама привела его в дом в холодный ноябрьский вечер, когда я рисовала в своей комнате дракона с тремя головами — красного, с крыльями-парусами и огненной гривой. Я всегда рисовала красное, сама не зная почему.

— Лизи, познакомься, это Роберт, — сказала мама, и в её голосе появилось что-то новое. Надежда.

Я не слышала этого оттенка со дня своего рождения, и он резанул слух, как фальшивая нота в любимой мелодии.Я подняла глаза. Мужчина стоял в дверях, слегка ссутулившись, хотя был высок. Седая голова, твёрдая линия челюсти, подтянутая фигура — бывший военный или что-то вроде того. Пахло от него кожей и дешёвым табаком. Глаза — серые, как асфальт в лужах, и такие же мёртвые. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только холодная, профессиональная оценка.

— Здравствуй, Лизи, — сказал он, протягивая руку.

Ладонь сухая, жёсткая, с длинными пальцами.

— Твой отец был моим другом.

Я взяла его за руку. И в тот же миг мир вокруг стал другим — не потому, что он что-то сделал, а потому что я скользнула в его мысли, как ныряльщик в тёмную воду. Не все — он умел ставить блоки, у него была тренированная защита. Но я увидела достаточно.

«Она. Та самая. Гибрид. Дочь Ка-Тара. Цена на чёрном рынке — два миллиона. Если покажу учёным — пять. Надо подождать, пока подрастёт, и подготовить мать. Мать тоже можно использовать».

Я отдернула руку, стараясь не выдать дрожи.

— Здравствуйте, — ответила я вежливо, убрав ладонь за спину.

Мама не заметила. Ни моего побледневшего лица, ни того, как я сжала кулаки. Она смотрела на Роберта и улыбалась — той улыбкой, которой не улыбалась много лет, открытой, доверчивой, почти девичьей. Она была влюблена. Или просто отчаянно хотела быть не одна.Я не могла разбить её счастье. Она заслужила хотя бы иллюзию покоя. Я решила подождать. Может, я ошиблась. Может, его мысли — просто тени прошлого, не имеющие отношения к будущему. Может, он передумает, когда узнает меня ближе.

Я ошибалась. Ошибалась долгих шесть лет.Первые годы отчим вёл себя примерно. Он купил мне велосипед — красный, блестящий, с корзинкой для книг. Водил в парк по выходным, катал на лодке по озеру. Помогал с уроками — особенно с математикой, которую я любила за её стройность и логику.

Мама расцвела. Она перестала плакать по ночам, начала печь пироги, смеяться, звать гостей. Я почти поверила, что он изменился. Почти позволила себе надеяться.Но я продолжала читать его мысли. Это было как болезнь, как навязчивое состояние: каждый раз, когда он входил в комнату, я невольно скользила под его защиту, пробивала блоки, впитывала его планы. И с каждым годом они становились темнее, конкретнее, страшнее.

«Она ещё мала. Надо подождать. Чем старше, тем дороже. Учёные из сектора 7 сказали, что созревание дара заканчивается к пятнадцати годам. Тогда и возьмём».

«Титан не берёт её кожу. Нужен блокиратор. Уже заказали. Специальный, на основе нанотехнологий. Он подавит любые проявления силы».

«Мать не должна знать. Или должна? Если она будет мешать, её можно убрать. Несчастный случай. Все поверят — она всегда была рассеянной».

Я не спала по ночам. Слушала эти мысли, переворачиваясь с боку на бок, и в голове моей зрели другие мысли — о побеге, о защите, о том, как предупредить маму, не разрушив её мир окончательно. Мне было девять, когда я впервые поняла, что идеальной любви не существует. Есть только люди и их чудовищные секреты.Я ждала и училась.

Каждую ночь, когда дом затихал, когда мама засыпала под звук телевизора, а отчим уходил в свой кабинет — звонить тем чудовищам, чьи разговоры мне неудавалось прослушать, — вместо этого, я тренировалась.

Выходила в сад, садилась под старой яблоней и вызывала свою силу. Не всю — только малые крохи, чтобы никто не заметил. Управляла молекулами воздуха — складывала их в тонкие, почти невидимые нити, которые могли бы резать сталь. Создавала ледяные кинжалы из водяного пара, который поднимался над травой. Лечила порезы на своей руке, оставленные случайно — старым ножом, который нашла в сарае.Я становилась сильнее. Но я была ребёнком, и очень боялась.

В десять лет случилось то, что я не могла объяснить. Ведь первые услышала голос отца.Это случилось во сне — или не во сне. Я лежала в кровати, и вдруг воздух наполнился золотым свечением. Оно текло из углов, из щелей между половицами, из розетки, которая давно не работала. Свет сгустился в фигуру — высокую, краснокожую, с глазами цвета утреннего неба.

— Дочь моя, — сказал он.

Голос был низким, вибрирующим, как далёкий гром за горизонтом.

— Я далеко. Я не могу прилететь за тобой. Но всегда слышу тебя. Твоя сила растёт. Когда она станет полной — я приду.

Я села на кровати, сердце колотилось где-то в горле.

— Папа? — прошептала я. — Ты настоящий?

Он улыбнулся. В его улыбке не было той тоски, что в детских снах — только тёплая, грустная нежность.

— Такой же настоящий, как ты. Помни: ты не одна. Твоя мать дала тебе сердце. Я дал тебе душу. Другую. Которая принадлежит не только этому миру.Он начал таять, растворяться в воздухе.

— Подожди! — крикнула я. — Когда ты вернёшься?

— Скоро, — прошелестело в ответ. — Скоро.

На стене напротив, там, где ничего не было, загорелся едва заметный красный символ — круг, разделённый на три части, похожий на солнце с тремя лучами. Через минуту он погас, оставив только слабое свечение на обоях, которое исчезло к утру.

Я не рассказала маме. Она бы испугалась или подумала, что я схожу с ума. А отчиму тем более нельзя было знать, что могу связываться с другими мирами.

В двенадцать лет я могла ходить по воде, как по асфальту. Могла дышать под водой, не всплывая часами, и чувствовать себя как дома — вода обволакивала, успокаивала, становилась продолжением моего тела. Я могла читать мысли в радиусе километра — слышать, о чём говорят соседи, о чём шепчутся в больнице через дорогу, что замышляют продавцы в магазине. Я могла внушать людям простые желания — «отойди», «забудь», «иди спать».Я не пользовалась этим, кроме как ради самообороны.

Мама просила не показывать. Я не показывала.Но отчим знал. У него были свои способы слежки — камеры, скрытые в люстрах, жучки под подоконниками, информаторы среди местных алкашей, которым он платил бутылкой. Я чувствовала их — маленькие холодные точки в энергетическом поле дома, но не могла уничтожить, не выдав себя. Если блокираторы начнут ломаться, он заподозрит.

Мы играли в молчаливую войну — он и я. Он ждал подходящего момента, когда я стану достаточно ценной, чтобы сдать. Я ждала, что он передумает, или умрёт, или уедет навсегда.Он не передумал, а я не успела.

Крушение школьного автобуса случилось в пятницу, тринадцатого декабря. Зимняя поездка в краеведческий музей, сорок детей, две учительницы, старый жёлтый автобус с облупившейся краской.Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В наушниках играла музыка — группа, названия которой я не запомнила, но мелодия была грустной, лунной, с долгими скрипичными партиями.

За стеклом летел снег. Я смотрела на него и видела не белую крупу, а миллионы кристаллов, каждый уникальный, каждый падает по своей траектории, каждый может изменить мир, упав не туда.

Я часто так делала — уходила в себя, в микроскопический мир, где не было ни школы, ни отчима, ни страха. Где было только я и законы вселенной.Хруст. Визг шин. Крик.Я вынырнула из транса за секунду до удара. Автобус занесло на льду — шина лопнула, руль вырвало из рук водителя. Машина накренилась, стекла полопались, как яичная скорлупа, брызнув осколками в разные стороны. Дети закричали. Учительница заорала испуганно:

«Держитесь! Голову пригните!».

Я не держалась. Меня выбросило через заднее окно — я помню, как стекло разлетелось фейерверком, как снег ударил в лицо, как я пролетела несколько метров и приземлилась в сугроб. Мягко, как на перину. Я вскочила сразу не раздумывая. На мне не было ни царапины.

Автобус лежал на боку, дымился, изнутри доносились крики, стоны, молитвы. Я вбежала внутрь — через дверь салона, которую кто-то выбил ногой. Внутри было месиво: сиденья порваны, портфели разбросаны, кровь повсюду. Учительница математики Анна Петровна держала за шею Пашку Сидорова — у того из плеча торчал кусок стекла, размером с ладонь. Кровь хлестала, как из крана.

— Не двигайся! — крикнула я. — Отойдите!

Я положила руки на грудь Пашке. Закрыла глаза и увидела.Видение было ярче, чем когда-либо. Каждая вена, каждая артерия, каждый капилляр — всё это сияло передо мной, как карта звёздного неба. Разорванные сосуды, легочная артерия, которая истекает, осколок, который пережал нерв и застрял в мышце. Я потянулась внутрь — не руками, а той силой, что текла в моей крови, силой созидания, унаследованной от отца.Клетки поползли, как живые, соединяя разрывы. Кровь остановилась, осколок стекла вытолкнуло наружу — он упал на пол с тихим звоном.

Пашка вздохнул — глубоко, почти судорожно, — и открыл глаза.

— Живой, — сказала я.

Потом был водитель — его селезёнка лопнула, и он терял сознание. Потом Ленка из параллельного класса — сильный удар головой, сотрясение и внутреннее кровотечение. Потом ещё трое — переломы, порезы, ушибы внутренних органов. Я исцелила всех, до кого могла дотянуться, за десять минут. Десять минут, которые изменили всё.

Когда приехала скорая, я стояла в стороне, в чужой крови, вся в снегу, без шапки, с растрёпанными рыжими волосами. Меня трясло — не от холода, от нервов. Я не знала, что делать с руками. Просто стояла и смотрела, как раненых грузят в машины.Кто-то из журналистов успел снять меня на телефон. Моё лицо — белая кожа, глаза цвета льда, рыжая грива — облетело все новости.

«Девочка, которая выжила после крушения автобуса без единой царапины и спасала раненых», — гласила подпись.

Она не врала. Но и не говорила всей правды.Я вернулась домой поздно. Мама встретила меня в коридоре. Её лицо было мокрым от слёз, в руках она сжимала крестик, которого раньше никогда не носила.

— Лизи, — прошептала она. — Они придут. Я чувствую.

— Кто?

— Те, кто охотится за твоим отцом. И за тобой. Роберт — она запнулась, проглотила имя. — Он уже звонил кому-то. Я слышала.

Я обняла её крепко. Мама была тёплой, пахла яблоками и совсем неуловимо страхом.

— Я не дам им забрать меня, — сказала я. — Не волнуйся. Это былп ложь... Самая первая сказанная матери в лицо,без тени сомнения.

Через семь дней отчим постучал в мою дверь в два часа ночи.

— Лизи, одевайся, — сказал он, и голос его был спокоен, как у врача, сообщающего диагноз. — Надо уехать. Ты в опасности.

Я посмотрела в его серые глаза и прочитала всё. План. Машины за углом. Люди в форме без опознавательных знаков. Деньги, которые ему переведут за «Образец 13-Б». И холодное, деловое удовлетворение — наконец-то, после стольких лет ожидания.

— Ты врёшь сейчас, — сказала я.

Он не смутился. Взял меня за руку — холодными, цепкими пальцами — и повёл к выходу. Я могла сопротивляться. Могла ударить током, усыпить, сжечь дотла. Но тогда мама может погибнуть. Ведь лучше заложника не найти в этой ситуации. Они заберут и её. Я читала в его мыслях:

«Свидетельница не нужна. Если будет мешать — уберём».

Я пошла. Молча. В машине меня уже ждали двое в чёрных куртках. Они заковали мои запястья в браслет — широкий, металлический, с холодным синим свечением. Блокиратор. Он сжал мою силу, как удавка, и внутри всё погасло.

— Не бойся, — сказал отчим на прощание, стоя у открытой двери микроавтобуса. — Это для твоей же безопасности.

Я не ответила. Но запомнила его лицо — спокойное, почти скучающее, с лёгкой улыбкой в уголках губ, — чтобы когда-нибудь не забыть, кто предал меня первым.Дверь захлопнулась. Мотор заурчал. Сзади, на крыльце дома, стояла мама дрожа от страха, а возможно ледяного северного ветра. Босиком, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Она не кричала. Она знала — если закричит, её убьют.Она смотрела мне вслед и плакала.Я смотрела на неё, пока машина не свернула за угол и не скрылась в ночи.Я не видела её после целых два года.

Глава 2: Образец 13-Б

Лаборатория находилась под вулканом. Я узнала об этом не сразу — сначала была бесконечная дорога на зашторенном микроавтобусе, где я сидела с браслетом на запястье и чувствовала, как сила уходит из тела, подобно воде что вытекает из пробитого кувшина. Потом — подземный лифт, пахнущий озоном и плесенью, с ржавыми стенами, на которых я успела разглядеть царапины — кто-то до меня пытался вырваться. Потом — белые коридоры, такие длинные, что я перестала считать шаги где-то на тысяче.

Меня вели под руки двое мужчин в форме без опознавательных знаков. Они не смотрели на меня. Я была для них не человеком, не девочкой — посылкой, которую нужно доставить адресату в целости. Блокиратор давил на запястье, и внутри, там, где раньше пульсировала сила, была теперь только пустота. Страшная, звенящая пустота.

— Образец 13-Б доставлен, — сказал один из конвоиров в рацию.

Образец. Не девочка. Не человек. Не чья-то дочь. Образец. Как сыворотка крови. Как пробирка с вирусом. Как подопытная мышь, которую купили чтобы убить ради науки. .

Комната, куда меня привели, была белой. Белые стены, белый потолок, белый пол. Посередине — кушетка, обитая дерматином, с кожаными ремнями на руках и ногах. Такие ремни я видела в фильмах ужасов, которые мама запрещала мне смотреть. Теперь они были реальны, и они были для меня.

— Раздевайся, — сказала женщина в медицинском халате. Её лицо было гладким, как у куклы, с пустыми голубыми глазами и белыми, почти прозрачными ресницами. Она не была жестокой. Она просто делала свою работу.

Я разделась. Мне было тринадцать, и стыд уже не имел значения. Стыд — это роскошь для тех, кого могут унизить. Меня уже нельзя было унизить — я была вещью. Вещи не стыдятся своей наготы.

Меня пристегнули к кушетке. Кожаные ремни пахли чем-то химическим, резким. Женщина взяла шприц — игла блеснула под лампой дневного света — и попыталась взять кровь из вены. Игла согнулась. Она попробовала снова — та же история. Моя кожа не поддавалась обычным инструментам.

— Принесите лазерный скальпель, — сказала она без эмоций.

Скальпель был тонким, с синеватым свечением. Он разрезал кожу на моём предплечье — я почувствовала лёгкое тепло, но не боль. Кровь потекла в пробирку — тёмная, густая, с золотистыми искрами, которые странно мерцали под светом.

— Необычно, — прокомментировала женщина, разглядывая пробирку. — Гемоглобин с металлическими включениями. Никогда такого не видела.

«Интересно», — подумала я. — «Теперь они будут знать, что я не просто гибрид. Я — что-то новое. Что-то, что можно изучать годами».

Я не ошиблась.

Первые дни были «ознакомительными». Меня возили по разным кабинетам, сканировали, просвечивали, изучали под микроскопами. Я узнала, что мои кости в три раза плотнее человеческих, что нервные окончания работают иначе — сигналы идут, но мозг их блокирует, превращая боль в нейтральную информацию. Мои глаза видели в инфракрасном и ультрафиолетовом спектрах. Мои лёгкие могли усваивать кислород из воды. Мой мозг работал на сто процентов — все отделы, включая те, что у людей обычно спят.

— Это невероятно, — сказал главный учёный, мужчина с бородкой, на бэйдже которого я прочитала странное имя «Мефистофель». Он носил чёрную водолазку и пахло от него табачным дымом и дешёвым одеколоном.

— Гибрид человека и представителя расы Ка-Тар. Такое случается раз в миллион лет и впервые в моей практике...

— И что вы хотите от меня? — спросила я.

Он улыбнулся. В его улыбке было что-то хищное.

— Пока — ничего. Ты будешь жить здесь, есть, спать, сотрудничать. А мы будем изучать тебя. Ты — ключ к бессмертию человечества, моя девочка. Ты — будущее для земной расы.

Я не поверила ни одному слову. Ни один человек не ищет бессмертия ради блага других. Они ищут его ради власти. Я знала это, потому что читала мысли Мефистофеля — он не умел ставить блоки, как отчим. В его голове были только цифры: гранты, публикации, Нобелевская премия, вечная слава.

Моё тело было его трамплином.

Через неделю «ознакомительный» режим закончился. Начались эксперименты.

— Сегодня проверим реакцию на высокие температуры, — объявил Мефистофель, войдя в мою камеру с помощницей.

Она держала горелку — сине-белое пламя, такое горячее, что воздух вокруг дрожал.

— Положи руку, — сказал он.

Я протянула правую руку, ладонью вверх. Пламя ударило в кожу. Я смотрела, как она обугливается — чернеет, трескается, пахнет палёным, — но не чувствовала ничего. Даже тепла. Через две минуты Мефистофель выключил горелку. Моя ладонь была чёрной, как уголь. А потом, прямо на глазах, чёрное начало осыпаться, и под ним показалась новая кожа — розовая, нежная, целая.

— Регенерация, — прошептала помощница. — Полная. За несколько секунд.

Мефистофель потирал руки.

— Продолжим.

Они пробовали кислоты — серную, азотную, плавиковую. Моя кожа пузырилась, но не разрушалась. Пробовали электричество — я светилась изнутри, как лампочка, но не чувствовала удара. Пробовали вакуум — я задыхалась, но не умирала, лёгкие перестраивались на анаэробное дыхание. Каждый эксперимент записывался на камеру, каждый результат заносился в толстую папку с моим номером.

Но самым страшным были не физические опыты. Самым страшным была камера.

Они называли это «сенсорной депривацией». Маленькая комната — два на два метра, без окон, без звуков, без света. Меня запирали там на сутки, на двое, на трое. Блокиратор по-прежнему сжимал запястье, не давая использовать даже искру силы. Я сидела в полной тишине, и единственным, что я слышала, был стук собственного сердца.

«Бум-бум. Бум-бум».

Я считала удары. Миллион, два миллиона, десять. Я запоминала число, чтобы не сойти с ума. Я придумывала истории — о звёздах, о красной планете, об отце, который вернётся и спасёт меня. Я рисовала в воображении картины — сады с огненными цветами, людей с кожей цвета заката, океаны, в которых вода была оранжевой, как апельсиновый сок.

— Ты странная, — сказала мне однажды медсестра, когда меня вывели после тридцати шести часов темноты.

— Другие кричат. Оьразцы молят о пощаде. Ты просто сидишь и смотришь в одну точку. Ты вообще живая?

Я посмотрела на неё. Она была молодой, с веснушками на носу и рыжими волосами — почти такими же, как мои, только не такими яркими.

— Живая, — ответила я. — Просто я знаю, что когда-нибудь это кончится.

Она не поверила. Но я сказала правду.

Шли месяцы. Я перестала считать дни — начала считать недели, потом кварталы. За окнами моей камеры (у меня появилась камера с маленьким зарешечённым окошком) сменялись времена года. Я видела, как тает снег, как распускаются листья, как они желтеют и падают. Понимала время по этим маленьким знакам, которые доносились с поверхности.

Первый год закончился, когда я впервые увидела небо.

Меня вывели на прогулку — так они называли час пребывания в бетонном дворике под открытым небом. Надо мной было настоящее небо — голубое, с облаками, с солнцем. Я смотрела на него и плакала. Впервые за долгое время. Не от боли — от тоски по дому, по маме, по жизни, которую у меня отняли.

— Не реви, — сказал охранник, пожилой мужчина с седыми висками. — Сама виновата. Родиться надо было человеком, а не выродком.