Созидательница Планеты Акабар

Глава 5: Яблочный пирог и Тишина

После той ночи я не брала трубку три дня.Гари звонил — раз утром, раз вечером. Коротко, не навязчиво. Оставлял сообщения: «Я понимаю что последний человек которого ты хочешь видеть», «Я подожду пока ты не простишь меня», «Надеюсь, ты в порядке».

Я не отвечала, хотя и не стирала. Голос голосовых сообшениях был мягким, почти виноватым. Он не давил, не требовал, не оправдывался. Просто был здесь — где-то на расстоянии, которого я сама не могла измерить.

Но внутри меня зрело другое заветное— не страх, не злость, а странная, липкая решимость. Я должна была наконец-то увидеть маму.

Я откладывала этот визит два года. Два года собиралась с духом, придумывала предлоги, выстраивала оправдания. Сначала — слишком опасно, меня ищут. Потом — слишком больно, я не готова. Потом — а что, если она меня не узнает? Что, если узнает, но не простит?

Теперь отчим умер. Гари сказал это в ту ночь у подъезда. Я не знала, что чувствовать от этой важной информации. Облегчение? Пустоту? Слишком много лет он был для меня не человеком — тенью, монстром, который существовал только в мыслях, а теперь его не стало, и мир вокруг не изменился. Солнце светило так же, дождь шёл так же, люди спешили по своим делам.

Только внутри меня что-то щёлкнуло, переключилось, как замок.

— Пора, — сказала я себе.

— Хватит бежать.

Я взяла телефон, набрала мамин номер. Бабушкин дом, старый, в пригороде. Она переехала туда после развода — подальше от города, от воспоминаний, от людей, которые знали нашу семью.

— Алло? — голос в трубке был хриплым, уставшим.Я молчала. Я не узнала его. Он изменился — стал ниже, глуше, с хрипотцой, как будто она долго плакала перед тем, как ответить.

— Добрый день? — повторила она. — Кто говорит?

— Здравствуйте, — выдавила я.

Чужой голос, чужие слова.

— Вы заказывали адвоката из конторы? Я ваш представитель. Мне нужно обсудить дело.

— Ах, да, — она словно обрадовалась. — Проходите. Я собираюсь напечь пирогов с яблоками.

Я сбросила звонок. Сжала телефон в руке так, что хрустнул пластик.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра я приду, мам.

Ночью перед встречей я не спала.Лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как стучит моё сердце — слишком громко, слишком часто. В голову лезли воспоминания.

Маленькой я сижу на кухне, смотрю, как мама месит тесто. Её руки в муке, волосы собраны в небрежный пучок, на фартуке — яблочное пятно. Она улыбается, напевает что-то мелодичное и тихое, и я чувствую себя в безопасности. Такойкак тогда, какой была никогда не буду чувствовать снова.

«Лизи, принеси яблоки из погреба».

Я бегу босиком по холодному полу, открываю тяжёлую дверь, погреб пахнет землёй и плесенью. Яблоки в ящике, жёлто-зелёные, с мелкими пятнышками. Я беру три штуки, мама говорит:

«Помой».

Я мою. Она разрезает, складывает в пирог, посыпает корицей. Готово. Пирог пахнет детством.

Я закрываю глаза и чувствую, как по щеке течёт слеза. Не от боли, от тоски.

— Мам, я скучаю, — шепчу я.

Дом был старым. Белая краска облупилась, ставни покосились, крыльцо просело. Я стояла у калитки, сжимая в руке папку с фальшивыми документами, и не могла сделать шаг. Сердце колотилось где-то в горле, линзы жгли глаза, парик душил.

Ты можешь разорвать титан взглядом, но не можешь пересечь этот маленький двор.

Я сделала шаг. Второй. Третий.Постучала.

Три коротких удара.Шаги. Медленные, чуть шаркающие. Я слышала, как она поправила волосы, как вытерла руки о фартук, как глубоко вздохнула. Дверь открылась.Она стояла на пороге — женщина с пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, в синем халате, который помнил лучшие времена.

Её глаза, когда-то светло-голубые, как у меня, выцвели до серого. Под ними — тени. Много теней. Морщины — новые, глубокие, как трещины на высохшей земле.

— Здравствуйте, — сказала она.

Голос — тот самый, из телефона. Уставший, хриплый, но живой.

— Вы адвокат? Проходите, милочка.

Я шагнула через порог, и дом пахнул мамой. Лавандой, корицей, старыми книгами и ещё чем-то — неуловимым, что называется «домом». Я знала этот запах с рождения. Он впитался в мою кожу, в волосы, в самые глубокие слои памяти.

— Проходите на кухню, — она пошла впереди, чуть сутулясь. — Я только что испекла пирог. С яблоками. Вы любите яблоки?

Она повернулась, улыбнулась. Ямочки на щеках — те самые, которые я целовала в детстве, когда болела и она сидела у моей кровати. У меня перехватило дыхание.

— Люблю, — ответила я чужим голосом.

Мы сели за стол. Она налила чай — ромашковый, как раньше. Пирог был горячим, с хрустящей корочкой. Я отломила кусочек, положила в рот. Вкус детства — сладкий, с горчинкой, распался на языке.

— Вы давно работаете адвокатом? — спросила она, глядя на меня поверх чашки.

— Несколько лет, — ответила я. — Я помогаю людям с документами.— А где ваши семья? Дети? Муж?

— Я одна.Она кивнула, будто ожидала этого.

Посмотрела на мои руки — я забыла снять кольцо, которое носила на левой руке. Простое серебряное кольцо, без камней. Мамина мама подарила его мне на пятнадцать лет — единственная вещь, которую я взяла из дома перед побегом.

— Красивое кольцо, — сказала она. — Есть история?

— Бабушка подарила. Она умерла давно.

— Моя мать тоже любила такие вещи, — она вздохнула. — Простые, но с душой.

Я молчала. Боялась, что голос выдаст.

— Расскажите о вашем деле, — сказала я, чтобы сменить тему.

Она начала рассказывать. О бизнесе, который отсудил бывший муж, о документах, которые подделал, о деньгах, которых не хватает. Я слушала вполуха, кивала, делала вид, что записываю. На самом деле я не могла оторвать глаз от её лица.

Каждая морщинка, каждый седой волос, каждая веснушка на носу — всё это было мамой, той, которую я потеряла шесть лет назад и нашла сегодня.

— Ваша дочь, — спросила я осторожно. — Вы говорили, она пропала?

Она замолчала. Отставила чашку, положила руки на стол. Пальцы дрожали.

— Пропала, нет, её похитили, — сказала она глухо. — Шесть лет назад. Её забрали. Муж тогда сказал — в безопасное место. Оказалось — в лабораторию. Я не знала. Я думала всё к лучшему, думала она уехала учиться контролировать силы. Потом он сказал, что она погибла. При побеге.

— Вы верили ему?— Я верила ему во всём, — она покачала головой. — Потом он заболел. Рак. Перед смертью признался. Рассказал всё. Про лабораторию, про учёных, про то, что она жива. Что сбежала и он не знает, где спряталась.

У меня похолодели руки.

— И что вы сделали?

— Ничего, — она улыбнулась горько. — Что я могла? Она не приходит. Не звонит. Может, стесняется? Может, ненавидит?

— Она не ненавидит, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Мама подняла глаза. Посмотрела на меня долго, внимательно. Что-то дрогнуло в её взгляде — узнавание или надежда?

— Вы похожи на неё, — прошептала она. — Чуть-чуть. Не лицом — взглядом. У неё наверное тоже был такой взгляд. Недоверчивый, усталый, как у зверя, которого слишком долго били.

Я опустила глаза. Слёзы жгли линзы.

— Простите, где у вас ванная? — спросила я.

Она показала. Я заперлась, содрала линзы, стянула парик. В зеркале отражалась чужая — рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, бледная кожа, голубые глаза, красные от слёз. Настоящая я.

— Мама, — прошептала я. — Это я.

Я вышла из ванной. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене. Её лицо было белым, как мел, глаза — огромными.

— Лизи? — спросила она. — Господи, Лизи?

— Это я, мамуль, — я шагнула к ней. — Я жива. Я вернулась.

Она упала на колени, обняла мои ноги, заплакала — беззвучно, надрывно, как плачут только самые сильные женщины, когда их сила заканчивается.

— Моя девочка, — шептала она. — Моя маленькая девочка.

— Тише, мамочка, — я опустилась рядом, обняла её. — Всё хорошо. Я здесь.

Мы сидели на полу в коридоре, обнявшись, как тогда, в детстве, когда я упала с качелей и не заплакала — она плакала за меня. Теперь она плакала за все пролетевшие годы. За шесть лет, за боль, за ложь, за отчима, за меня.

— Я знаю про Гари, — сказала я, когда она немного успокоилась. — Сын того человека. Мы познакомились.

— Он приходил, — мама вытерла слёзы. — Месяц назад. Просил прощения. За отца. За себя. Сказал, что ищет тебя.

— Он нашёл.

— И что ты чувствуешь?

— Не знаю, мам, — ответила я честно. — Он не такой, как они. Но его кровь...

— Кровь не выбирают, — мама взяла мою руку. — Я любила твоего отца. Он был инопланетянином, чужим, но его кровь не мешала ему любить меня. А кровь Роберта не мешает Гари быть другим.

— Ты веришь в это?

— Я верю в людей, — она улыбнулась. — Не в кровь.

Мы проговорили до вечера. Я рассказала ей о побеге, о силе, о том, как научилась скрываться. Она слушала, не перебивая, только иногда сжимала мои пальцы. Когда я замолчала, она сказала:

— Ты должна быть осторожнее. Они всё ещё ищут тебя.

— Знаю, — ответила я. — Поэтому я ненадолго. Как только улажу твои дела с документами.

— Дела подождут, — она покачала головой.

— Ты жива — это главное.

Мы поужинали. Она согрела суп, достала варенье, налила чай. Мы ели молча, глядя друг на друга, и это молчание было громче любых слов.

Ночью я легла в своей старой комнате в доме бабушки. Розовые обои, полка с книгами, плюшевый медведь на кровати. Всё было на месте. Даже запах — мой, детский, из того времени, когда я ещё не знала, что такое страх. Я уснула быстро, без снов, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.

Проснулась я от шагов. Не маминых — чужих. Тяжёлых, осторожных.Я села на кровати. Сердце забилось как бешеное. Выглянула в окно — двор был окружён. Три машины без опознавательных знаков, люди в чёрном с автоматами.

— Мама! — крикнула я, выбегая в коридор.

Она стояла на кухне у окна, в ночной рубашке, босиком. В руках — кружка с чаем, ещё тёплая.

— Они пришли, — сказала она спокойно.

— Тебе надо бежать, мам.

— Бежать некуда, дорогая. Дом окружён.

Я схватила её за руку, вывела через чёрный ход. Мы побежали в сад. Сзади — крики, выстрелы. Я создала щит — невидимый, упругий, — прикрыла нас обоих.

— К лесу! — крикнула я.

Мы почти добежали. Особая титановая пуля прошла сквозь моё биополе и попала ей в спину. Она вскрикнула, упала. Я подхватила её, прижала к себе.

Кровь хлестала, горячая, липкая. Прямо из сердце.

— Нет, нет, нет — я прижала руки к ране, пыталась исцелить.

Сила лилась рекой — золотой, тёплой, живой. Но сердце не билось. Кровь не останавливалась.

— Лизи, — прошептала она, глядя на меня своими серыми глазами — моими глазами. — Ты жива. Ты здесь. Это всё, что важно.

— Не умирай, мама.

— Я всегда буду с тобой, — она улыбнулась. — В каждом новом дне, в каждом яблочном пироге. В каждой твоей улыбке.

Она закрыла глаза. Дыхание остановилось резко как заглохший моторчик. Пальцы, сжимавшие мою руку, разжались.

Я сидела на коленях в грязи оставшиеся после вчерашнего грибного дождя, прижимая её к себе, и не могла дышать. Мир сузился до точки — до её лица, до пятна крови, которое расползалось по моей одежде.

Сзади приближались шаги. Я не оглянулась.

— Образец 13-Б, — сказал чей-то голос. — Вы окружены. Сдавайтесь.

Я медленно подняла голову. Вокруг стояли люди в чёрном.

Десять, двенадцать, пятнадцать. Автоматы нацелены мне в грудь, в голову, в руки.

— Вы убили её, — сказала я. Голос не дрожал.

— Вы убили единственного человека, который меня любил.

— Сдавайтесь, — повторил голос. — Или мы откроем огонь.

Я не сдалась. Я встала, держа маму на руках — она была лёгкой, как пёрышко, как лист осенью. Прошла сквозь строй солдат, и они расступились.

Не потому, что я приказала — потому что на моём лице было такое горе, перед которым отступает даже страх.

— Я вернусь за вами, — сказала я, не оборачиваясь. — И вы заплатите.

Я ушла в ночь, неся маму туда, где её похоронят — под старой яблоней у нашего брошенного дома, которую она сажала в день моего рождения.

Телефон зажужжал в кармане без остановки с прошлого вечера, но сейчас мне было не до него.

Глава 6: Тот кто пришёл из темноты

Похороны были через три дня в заброшенной людьми глубинке.Я стояла под старой яблоней, на холме, откуда открывался вид на долину.

Гроб уже опустили в землю, старый священник ушёл, седые могильщики разошлись. Осталась только я — в чёрном платье, босиком, с растрёпанными рыжими волосами, которые я больше не прятала. Линзы я выбросила. Парик сожгла. Пусть видят. Пусть знают. Мне больше нечего терять.

Ветер шевелил траву, гнал облака по бледно-голубому небу. Где-то вдали кричали птицы — резко, тревожно. Я смотрела на свежий холмик земли, на котором ещё не успела вырасти трава, и не чувствовала ничего. Пустота. Такая же, как в камере сенсорной депривации, только без стен. Бесконечная, холодная, всепоглощающая.

— У тебя нет никого, — прошептала я. — Ни отца, ни матери, ни дома. Только сила и ненависть к чёртовому миру. Этого достаточно, чтобы выжить?

Ответа не было.Я стояла до заката. Солнце опустилось за горизонт, окрасив небо в багрянец — такой же, как мои волосы, как кровь на асфальте в ту ночь. Потом стемнело, и стало холодно. Дрожь пробежала по телу — первый раз за много лет.

Может быть, я начинала чувствовать не только душевную боль, но и физическую или просто организм сдавался после трёх дней без сна и еды.

Я села на траву, привалившись спиной к стволу яблони. Закрыла глаза и в тот же миг услышала шаги. Не солдатские — тихие, почти неслышные. Один человек. Без оружия. Сердце билось ровно, без страха. Значит, не враг.

— Лила, — сказал голос тихо.

Знакомый. Тот, что звонил мне по ночам и говорил глупости о похищенных сердцах.Я не открыла глаза.

— Меня зовут больше не Лила, — ответила я. — Меня зовут Элизабет. Кажется что никто не называл меня так уже много лет.

— Элизабет, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Как королева.

— Королевы не сидят на могилах матерей.Он подошёл ближе и сел рядом — на траву, не боясь испортить брюки. Гари был в чёрном — чёрные джинсы, чёрный свитер, как будто он тоже пришёл на похороны. Только в петлице не было траурной ленты. Он смотрел не на меня, на могилу.

— Я знаю как тебе больно, — сказал он. — Но надо двигаться дальше. Прости что не смог помочь.

— Не ты убил маму, так что... Шепнула я.

В свете луны его глаза были почти чёрными — зелёное исчезло, осталась только глубокая, древняя грусть.

— Но я знаю свою вину, ведь мой отец был чудовищем. Я хотел искупить его вину. Не ради него — ради себя. Чтобы спать спокойно.

— И как, спится после встречи со мной?

— Плохо, — признался он. — Мне снятся лаборатории. Не твои — мои. Я много лет работал под прикрытием в подобных местах, собирал информацию. Видел, что они делают с такими, как ты. И не мог ничего изменить. Боялся.

— А теперь?

— Теперь не боюсь, — он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ведь встретил тебя.

Я хотела рассмеяться или ударить его. Уйти далеко без оглядки. Но вместо этого просто сидела, уставившись в темноту, и молчала.

Тишина длилась долго — может быть, минуту, может быть, час. Время потеряло смысл.

— Ты хочешь мне помочь? — спросила я наконец.

— Да.

— Даже зная, что я опасна?

— Особенно поэтому.

Я встала. Он тоже. Мы стояли друг напротив друга — два очертания в лунном свете, два одиночества, которые случайно наткнулись друг на друга и не знали, что делать дальше.

— Идём, — сказала я.

— Мне нужно в город.

— Я подвезу.

Машина была старой, с облупившейся краской и запахом кофе внутри. Гари вёл молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Я смотрела в окно на ночные огни Мельбурна — они мелькали за стеклом, размытые, чужие, как звёзды, до которых никогда не долетишь.

— Ты знал, что они придут? — спросила я.

— Знак, — ответил он.

— Я перехватил радиограмму за два часа до операции. Пытался предупредить, но не успел. Ты не брала трубку.

— Я была у мамы. Мы говорили. Я поставила телефон на вибрацию.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты не стрелял.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

— Я ненавижу своего отца. Не за то, что он продал тебя — за то, что он сделал с нашими жизнями. С твоей, с моей, с нашими мамами. Он разрушал всё, к чему прикасался.

— И ты боишься стать таким же, — сказала я.

Это был не вопрос.Он промолчал. Но его молчание было громче слов.Мы приехали в город под утро. Гари остановился у моего дома — старой многоэтажки на окраине, где даже лифт не работал.

— Спасибо, — сказала я, открывая дверь.

— Элизабет, — позвал он.

Я обернулась.

— Я не буду давить. Не буду лезть в твою жизнь. Но если захочешь поговорить — я рядом. Всегда.

— Даже ночью?

— Особенно ночью, я отлично отгоняю призраков.

Я вышла из машины и пошла к подъезду. В спину мне били фары — тёплый жёлтый свет, похожий на его взгляд. Я не обернулась. Но знала, что он смотрит мне вслед, пока я не скроюсь за дверью.

Следующие недели были странными.Я не работала — взяла отпуск за свой счёт, начальник не возражал. Сидела дома, смотрела в стену, перебирала мамины вещи — те, что успела забрать из дома перед тем, как его опечатали.

Фотографии, письма, старая шкатулка с украшениями, её любимый фартук в горошек. Я нюхала этот фартук и плакала. Плакала, как не плакала даже в лаборатории.

Гари звонил каждый день. Не навязчиво — раз утром, раз вечером. Спрашивал, ела ли я, спала ли, не нужно ли чего. Я отвечала коротко, односложно. Иногда срывалась и кричала:

«Отстань! Не делай вид, что тебе не всё равно!».

Он молчал, ждал, пока я выдохнусь, и говорил: «Я позвоню завтра».

И звонил.

Однажды — это было в воскресенье, через три недели после похорон — он приехал без звонка. Я открыла дверь в халате, растрёпанная, опухшая от слёз. Он стоял на пороге с пакетом продуктов.

— Ты не отвечала на звонки, — сказал он. — Я волновался.

— Я не хочу есть.

— Это не тебе, — он прошёл мимо меня на кухню и начал выкладывать продукты из пакета. Хлеб, молоко, яйца, зелень, сыр. — Это мне. Я буду готовить,а ты будешь смотреть, как я готовлю, и есть, если захочешь.

— Ты не умеешь готовить, — заметила я.

— Научусь.

Он и правда не умел. Яйца подгорели, сыр расплавился не там, хлеб превратился в сухари. Но он стоял у плиты, помешивая что-то в сковородке, и выглядел таким нелепым, таким уязвимым, таким живым, что я впервые за месяц улыбнулась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.