Святая простота. Старец Николай Гурьянов

Годы детства и юности

Протоиерей Николай Алексеевич Гурьянов родился 24 мая 1909 года в селе Чудские Заходы Гдовского уезда Санкт-Петербургской губернии. Семья была с достатком. Отец, Алексей Иванович Гурьянов, происходил из купеческого звания, имел свой магазин. В роду старца Николая были и дворяне, военные высокого звания, и мещане, и купцы. Близкие родственники, псковские богатые купцы Захаровы, построили в селе каменный дом. Мать, Екатерина Стефановна (в девичестве Крылова), происходила из зажиточной крестьянской семьи. Были они односельчанами, их село – Чудские Заходы – находилось неподалеку от Гдова. По преданию, Гдов (в просторечии Вдов) был уделом вдовствующей княгини Ольги. На этой поистине многострадальной земле почти никогда не прекращались войны. Помнит Гдовщина дружины святого Александра Невского и царя Иоанна Грозного, Петра I и героя Бородина графа П. П. Коновницына. Боевые стены Гдовской крепости окружают главную святыню – собор во имя иконы Божией Матери «Державная». Это первый храм на Руси с таким посвящением, построенный после 1917 года. Он построен на фундаменте храма XVI века, взорванного в 1944 году. Уничтоженный храм был в честь покровителя воинов – великомученика Димитрия Солунского. Путник, нашедший дорогу в Гдовскую крепость, проникается видом глубокой таинственной древности всей этой земли.

Господь судил великому духовному ратоборцу ХХ века старцу Николаю Гурьянову родиться именно в том месте, где испокон веку решалась судьба нашего Отечества. Село Кобылье Городище, где стоял храм, в котором крестили будущего старца и с которым связаны годы его детства и юности, особенное в истории Руси. Неподалеку от него произошло знаменитое Ледовое побоище.

Церковь в честь Архистратига Божия Михаила в Кобыльем Городище была построена в 1462 году. Предание гласит, что именно Архангел Михаил покровительствовал в сражении ратникам Александра Невского и что именно он помог им, рассеявшимся по окрестностям, на следующий день после битвы собраться воедино и дружно двинуться в Псков.

С раннего детства маленький Коля Гурьянов прислуживал в алтаре в храме Михаила Архангела. Любовь к храму и к церковному пению была присуща всем членам их семьи: его отец, Алексей Иванович, был регентом и уставщиком церковного хора; старший брат, Михаил Алексеевич Гурьянов, средние братья, Петр и Анатолий, также обладали музыкальными способностями, а старец Николай любил петь до самой своей кончины и подыгрывал себе на фисгармонии. Все три брата старца погибли на войне. Батюшка так вспоминал об этом: «Отец у меня умер в четырнадцатом году. Осталось нас четверо мальчиков. Братья мои защищали Отечество – и от фашистской пули, как видно, не увернулись… Благодарите Отца Небесного, мы живем теперь, у нас все есть: и хлеб и сахар, и труд и отдых. Я стараюсь вносить в Фонд Мира ту копеечку, которая помогает избавиться от этих военных действий… Война ведь пожирает молодые жизни. Не успел человек открыть дверь в жизнь – уже уходить…»

У отца будущего старца, Алексея Ивановича Гурьянова, был крутой, вспыльчивый нрав, а мать, Екатерина Стефановна, которая была младше его на 12 лет, умела своей кротостью и мягкостью укрощать этот нрав и поддерживать мир в семье. Детям в семье прежде всего прививали твердую веру и любовь к Церкви.

Старец Николай унаследовал от отца силу характера, только крутость его была преображена в твердость и мужественность. А от матери он унаследовал мягкость и природную деликатность в отношениях с людьми. Этот дар был взращен в отроке не только матерью, но и бабушкой, Дарьей Сергеевной Крыловой, и тетушкой Ириной (сестрой матери), которые были истинными Христовыми подвижницами. К тетушке мальчика часто отвозили на побывку в Петроград, к ней он потом поехал начинать самостоятельную жизнь. И бабушка, и мама мальчика много молились о нем, мама ездила по монастырям, пока они еще не были закрыты, обращалась за советом к подвижникам. Чаще всего ездила именно вместе с сыном Николаем (три других мальчика не проявляли такого рвения ко всему «божественному») в женский Свято-Троицкий Творожковский монастырь, который сейчас восстал из руин, и в Спасо-Елеазаровский монастырь, ныне восстановленный по молитвам старца.

Николай Гурьянов очень любил учиться и учился всю жизнь. С детства очень любил читать и впоследствии призывал и духовных чад своих не расставаться с книгой. Учился он не только по книгам, но и у людей святой жизни, назовем их имена: настоятель храма Михаила Архангела в Кобыльем Городище, где с шести лет Коленька прислуживал в алтаре, игумен Антоний (Лучкин), епископ Псковский Геннадий (Туберозов), блаженный Михаил Талабский, священник Александр Чернышев (в Малой Вишере), прмц. Мария Гатчинская, прп. Серафим Вырицкий, епископ-исповедник Борис (Шипулин), митрополит Сергий (Воскресенский), прп. Симеон Псково-Печерский, митрополит Иоанн (Разумов).

Будущий старец Николай Гурьянов побывал на острове Залита (в ту пору Талабске) еще в отроческом возрасте. Рассказывают, что примерно в 1920 году настоятель храма Архангела Михаила, в котором отрок Николай прислуживал алтарником, взял мальчика с собой в Псков. Добирались водным путем и на острове Талабск пристали отдохнуть. Пользуясь случаем, решили посетить подвизающегося на острове блаженного. Звали его Михаилом. Был он болящим, всю жизнь носил на теле тяжелые вериги и почитался как прозорливец. Говорят, что блаженный дал священнику маленькую просфору, а Николаю – большую и сказал: «Гостек наш приехал», – предсказав ему таким образом будущее многолетнее служение на острове. Отец Николай, поселившись на острове прямо напротив кладбища, постоянно навещал место вечного упокоения блаженного Михаила, приглашал паломников помолиться у креста над дорогой для него могилой.

С 1910 года епископом Гдовским, викарием Санкт-Петербургской епархии, был будущий священномученик – митрополит Вениамин (Казанский). По сути дела, он заменил мальчику отца, который умер, когда Коле было всего пять лет. По воспоминаниям старца, записанным близкими людьми, он часто бывал в семье Гурьяновых и даже останавливался у них на ночлег. Прислуживая владыке за богослужениями, мальчик впитывал духовную мудрость и мужество святителя и однажды услышал от него: «Какой ты счастливый, что ты с Господом…» – и получил в благословение архиерейский крест, который потом всю жизнь хранил как величайшую святыню.

Слова митрополита Вениамина были напутствием на долгий путь. Всю жизнь, во всех ее испытаниях подвижник, угодник Божий Николай Гурьянов был с Господом – это было его счастьем, смыслом земного странствования, глубиной его внутреннего человека. И всю жизнь он нес крест молитвенного предстояния за многих и многих людей, подобный кресту архиерейскому.

Владыку Вениамина старец Николай чтил как наставника и особенно радовался его официальному прославлению в Соборе святых и тому, что в главном гдовском соборе после этого события один из приделов освятили в честь священномученика Вениамина, признанного небесным покровителем Гдовского края, то есть тех мест, где начиналась и окончилась жизнь старца.

Уже в детские годы Колю Гурьянова называли «монахом». Духовные чада записали рассказ старца о его блаженном детстве: «Меня в детстве все “монахом” называли. А я рад, я, действительно, монах. Никого, кроме Господа, не знал и не искал… У меня своя келия была, так и называли: не комната, а келия. Иконочки везде стояли, молитвословы, книги духовные, огромные царские портреты. Однажды, когда красные бушевали, в окно влетел снаряд и упал возле царских портретов, но не разорвался: вот как меня Царские мученики с детства хранили; а я как их любил! Даже сердце останавливалось, как только думал о них!..»

Среди детей, сверстников Коли Гурьянова, были не только те, кто насмехался над ним, но и его единомышленники. Старец сам об этом рассказывал: «И что это было у меня? Все время о Господе думал, говорил и беседовал с Ним. Место наше, Чудские Заходы, больше эстонцами населенное. Так вот еще мальчонкой соберу их всех – Луззи, Магда, Сальма, Эдвард – и говорю: “Давайте с крестным ходом пойдем!” Возьмем кресты, иконы. Так и ходили, а я впереди шел и пел на эстонском: “Issand, heida armu” – “Господи, помилуй”… А потом, когда оставался один, пробирался в баню, прихватывал с собой накидушку с подушек, покрывал ею плечи и начинал служить литургию. Даже кадило сам делал. И плакал, славя Господа. Всегда любил ночную молитву, потому что среди ночи Небеса отверзаются и ангелы внемлют…»

Но уже в раннем детстве дороже всего для юного подвижника было уединение. Старец рассказывал: «С детства любил я бывать на кладбище. Думал о смерти и будущем Суде Божием. Молился и плакал об усопших».

Главным воспитателем и духовным другом юного подвижника была его мама, которую он после ее блаженной кончины назовет святой. Она научила его молитве, научила постоянному предстоянию пред Господом. Об этом свидетельствует то, что уже в юные годы отрок часто вопрошал мать: «Мама, а это не грешно? Это Господу угодно?» Научила она и любви ко всему живому, которой особенно отличался старец Николай. На острове во дворе домика батюшку часто окружали стаи голубей. Также с мамой они всегда держали в доме котов, и они были как члены семейства, старец даже мог назвать своего котика «сынок».

Екатерина Стефановна Гурьянова, в девичестве Крылова, была ангелоподобным человеком, как говорили те, кто встречал ее в годы жизни на Талабском острове. Она одна подняла и воспитала четырех сыновей после ранней смерти мужа. Старец Николай часто вспоминал пророческие слова своего отца, однажды высказанные за домашней трапезой. Указывая на младшего сына, он сказал жене: «Вот этот тебя доглядит». Так и вышло – вскоре отошел в вечность сам Алексей Иванович, трое старших сыновей погибли «за други своя» на полях Великой Отечественной.

Мать свою до конца дней старец называл ласковым словом «мамушка»: «Мамушка у меня была блаженная, разговоров не любила, больше молчала и беседовала с Господом мысленно, никогда с Евангелием не расставалась. Была очень религиозной и любила клиросное пение».

Но даже глубоко верующей матери было тревожно от того исповеднического настроения, которое ее сын стал проявлять в детские и юношеские годы, пришедшиеся на начало революционной смуты. Этот исповеднический дух был внушен Николаю Гурьянову Самим Господом.

По рассказу одной из первых помощниц старца Николая на острове – монахини Рафаилы, однажды он сам открыл ей это: «В ранней юности, когда я направлялся на вечернюю встречу с друзьями, у гумна с пшеничным зерном я увидел сидящего Господа нашего Иисуса Христа… И Он мне сказал: “Никогда не ходи на гуляния!”» А далее матушка Рафаила свидетельствует: «Батюшка был избран Богом с малых лет… С тех пор возлюбил он Крест Христов, и этой любовью как святыней делился с друзьями». Добавим к этому, что в годы старческого служения на острове старец Николай часто в ответ на вопрос: «Как жить, чтобы спастись?» – пел или читал тропарь Кресту Господню: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим».

Существуют свидетельства о том, что в девятилетнем возрасте в день крестных страданий Царственных мучеников ему было открыто (мы не знаем как – во сне или в тонком видении) то, что происходило в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 года. В этот день мальчик встретил свою мать-молитвенницу Екатерину Стефановну со словами: «Мама! Мама! Царя убили! Всех! И царевича! Страшно накажет их Господь, окаянных, что царя загубили, всех накажет!» В последние годы своей жизни старец рассказывал, что тогда ему были открыты и страшные подробности мучений Царской семьи. Потрясение от данного ему откровения породило в душе отрока любовь, благоговение и покаяние перед царственными страдальцами, которые он пронес через всю свою жизнь, к чему призывал и приходивших к нему за советом уже на исходе лет. В год мученической кончины Царской семьи Гурьяновым пришлось непосредственно соприкоснуться с революционной стихией. Художнику П. Оссовскому старец однажды рассказал: «В 1918 году у нас в избе был штаб красных. Я даже помню пулеметы “Максим”. Как-то ночью налетели бандиты, открылась страшная стрельба, зазвенели разбитые пулями стекла. Налет отбили, все были целы, никого не убило. А под моей кроватью нашли гранату неразорвавшуюся»[6].

Так Господь всегда хранил своего избранника от преждевременной смерти.

Но мама опасалась, что откровенные слова и мысли сына навлекут беду на всю семью. Зная его послушание, она попросила учительницу словесности, Любовь Николаевну Микиткину (у батюшки сохранилась ее фотография, он ее почитал и поминал на молитве до конца своих дней), поговорить с Николаем. В ответ на увещевания молчать юноша сказал: «Если все будут молчать и никто не будет говорить о Боге – все умрут!» А учительницу просил: «Прошу Вас, говорите о Боге и царе. Вам, учителям, грешно молчать, и если вы не будете веровать, то будете тяжело болеть».

Это высказывание объясняет, почему Николай Гурьянов решил избрать для себя учительскую профессию и по окончании школы поступил на учительские курсы, потом – в педагогический техникум, позднее – в педагогический институт.

Вероятно, эта же учительница словесности заронила в душу юноши особую любовь к слову, к поэзии. С юных лет Николай Гурьянов записывал полюбившиеся ему стихи в особую тетрадку, которая потом стала основой его заветной книги, получившей название «Слово жизни». В годы старческого служения на острове батюшка благословлял чаще читать детям хорошие стихи, ибо они «умягчают сердце». При этом прибавлял: «Некоторые стихи – как молитва – и человек, читая их, беседует с Господом, а потом полюбит саму молитву, его будет тянуть к ней, чтобы покаяться перед Творцом». Сам батюшка всю жизнь записывал свои молитвенные переживания в поэтические строфы, их он тоже включил в книгу «Слово жизни», о которой речь впереди.

В 1921 году в 12-летнем возрасте было закончено обучение в местной четырехклассной начальной школе, после чего Николай приехал в Петроград и временно поселился у родной сестры матери, а вскоре переехал в город Малая Вишера Новгородской области, где окончил семилетку. В 1924 году после окончания семилетки в 15-летнем возрасте поступил на учительские курсы в том же небольшом городке, неподалеку от Питера. В 1926 году после окончания курсов, движимый любовью к учительскому труду, Николай Гурьянов поступает в педагогический техникум в городе Гатчина (в то время Красногвардейск). И именно здесь (а не в городе на Неве, как предполагалось ранее) учащийся Гурьянов выступил в защиту готовящегося к закрытию храма (Гатчинского Покровского собора) и был в 1927 году исключен из училища, которое он все-таки позднее закончит.

Учась в Гатчине, юноша часто ездил в город на Неве, где жили его тетушки, посещал музеи и театры, но в первую очередь стремился посетить святыни. В то время еще не была закрыта Александро-Невская лавра и духовником в ней был старец Серафим, будущий Вырицкий преподобный. Вероятно, молодой Николай Гурьянов встречался с любвеобильным старцем, во всяком случае, приезжавших потом на остров паломников он посылал на могилку к прп. Серафиму в Вырицу, благословлял молиться ему как святому еще до прославления.

В то время, когда Николай Гурьянов учился в Гатчине, еще была жива преподобномученица Мария Гатчинская, к которой за советом и утешением притекали многие люди. Известно, что к матушке приезжал и духовный отец будущего старца – священномученик Вениамин. Потому думается, что, находясь в непосредственной близости к такой великой подвижнице (она приняла мученическую кончину в 1932 году), тот, кто с раннего детства старался «приникать к святости», несомненно побывал у блаженной старицы Марии. Получил от нее совет, как вести себя в атеистическое время. Сама матушка была исповедницей, к тому же подвигу привлекала и тех, кто с ней соприкасался.

Получая профессию учителя, Николай Гурьянов явно готовил себя к исповедническому служению. На это его вдохновил подвиг духовного отца – митрополита Вениамина (Казанского) – и, как мы предполагаем, преподобномученицы Марии Гатчинской.

После мученической кончины святителя в 1922 году 13-летний Николай написал сугубую ектению, которую он возносил Господу всю свою жизнь. В нотной тетради батюшки под этой ектенией его рукою было написано: «Светлой памяти духовного отца митрополита Вениамина. 1922 год».

Исповеднический путь

По словам старца, записанным духовными чадами, причиной ареста было его смелое слово в защиту веры и поруганных святынь.

В 1929 году 20-летнего Николая Гурьянова арестовали за то, что он писал письма, собирал подписи у прихожан, отправлял и отвозил их в соответствующие инстанции в защиту арестованного настоятеля храма свт. Николая в поселке Ремда, где он после отчисления из педучилища работал псаломщиком. В Ремде Николай Гурьянов работал в школе: преподавал математику, физику и биологию. Те пожелания, которые он когда-то высказал своей любимой учительнице, он сам стал исполнять на поприще учительского служения. В 1930 году по приговору ему была назначена высылка за пределы РСФСР.

По словам старца, неизвестный архиерей, встреченный им в тюрьме, сказал про него: «Вот цветок только распустился – сорвали и топчут его в грязь…»

«Так было с нашей Святой Русской Православной Церковью, – говорил батюшка, всегда со слезами вспоминая страдания миллионов людей, – ее распинали». Теперь эти муки народа получили название «Русской Голгофы».

Благодаря подвижническим изысканиям печорской исследовательницы Т. Зотовой стали известны подробности первых страдальческих лет тюремных и лагерных испытаний, которые пережил будущий старец.

Суд над ним состоялся 7 мая 1930 года в Ленинграде и постановил: «Николая Алексеевича Гурьянова выслать на два года за контрреволюционную агитацию»[7]. Ссылка была назначена в село Сидоровичи Розважевского района Киевского округа. Прежде чем ехать в место ссылки, молодому исповеднику Христову удалось побывать у святынь Киева – в Лавре, в Покровском и Флоровском монастырях.

Бог милостив: местный архиерей с состраданием отнесся к ссыльному – и он стал служить псаломщиком в храме. Но в скором времени, не прошло и года со времени поселения будущего старца в Сидоровичах, как на него был написан донос. И 24 марта 1931 года он был вновь арестован. Почти полгода воин Христов Николай находился в пересыльной тюрьме в Киеве. Сохранились драгоценные воспоминания о том, что и в тяжелых тюремных условиях он проявлял доброту не только по отношению к людям, но и птичкам Божиим. Он привык их кормить с шести лет – и в тюрьме треть своего небольшого пайка выделял птичкам, которых кормил через решетку.

20 августа 1931 года состоялся суд. Обвинение гласило: «контрреволюционная деятельность, антисоветская агитация, уговаривал молодежь ходить в церковь, разучивал религиозные песнопения с молодежью…», и вместе с еще тремя обвиняемыми по делу Николай Алексеевич Гурьянов был осужден на три года ссылки в Северный край.

Осенью 1931 года после изнурительно долгой дороги ссыльный Николай Алексеевич Гурьянов прибыл в Сыктывкар. По данным Т. Зотовой 23 октября 1931 года, ссыльный Гурьянов бежал из Сыктывкара, но был пойман, избит и помещен уже в лагерь и направлен на строительство железной дороги до Ухты и Воркуты – за Северным полярным кругом, в районе вечной мерзлоты и жуткого холода.

О тех страшных годах батюшка рассказывал только самым близким: «Люди исчезали и пропадали. Расставаясь, мы не знали, увидимся ли потом. Мои драгоценные духовные друзья! Все прошло! Я долго плакал о них, о самых дорогих, потом слез не стало. Мог только внутренне кричать от боли… Ночью уводили по доносам, кругом неизвестность и темнота… Страх всех опутал, как липкая паутина, страх. Если бы не Господь, человеку невозможно вынести такое… Сколько духовенства умучено, архиереев истинных, которые знали, что такое крест, и шли на крест. Как они плакали, что все не сберегли царя! На моем пути жизни я имел благодатных друзей… Идешь по снегу, нельзя ни приостановиться, ни упасть… Дорожка такая узкая, ноги в колодках. Повсюду брошенные трупы заключенных лежали непогребенные до весны, потом рыли им всем одну могилу. Кто-то еще жив. “Хлеба, дайте хлеба…” – тянут руки». Батюшка протягивал ладонь, показывая, как это было, приоткрывал ее и говорил: «А хлеба-то нет!» Потом плакал и долго молчал, молился.