Рассказы. Непростые истории

Ума не приложу, как могли встретиться в одном поезде мои дедушка с бабушкой в 1955 году. Если дед ехал из Саранска, а бабушка – с Сахалина. Оба ехали поднимать Целину. И где была пересадка, до какой станции они ехали – этого я уже не узнаю никогда.

Отодвинув от себя стакан в мельхиоровом подстаканнике, бабушка сказала:

– Больно горяч, обожду, пока чай остынет.

– Нам дали трое суток, чтобы мы покинули Макаров, – продолжала бабушка. – Отца освободили и сказали уезжать. Мы ещё не обжились, но опять куда то уезжать, когда нет денег, означало снова уезжать на страдания.. Но отцу (отчиму) нужно было уезжать. Во время ВОВ он был пекарем. Уже после войны он дал матери немного муки ночью – кто-то увидел. Отец Иван Егорыч подговорил одного, чтоб тот сказал, что в ту ночь видел мужчину. Мать оправдали, нас сослали. А отца посадили на восемь лет. Поэтому мать всю жизнь чувствовала себя обязанной. Чтобы между ними ни было. Мать оставалась с ним.

Мы страшно бедствовали. Страну нужно было поднимать после разрухи войны. Жили в холодной кладовке. Рядом были поселения корейцев. Их депортировали. Дым и стон стояли по округе. Они со слезами на глазах жгли свои богатства: ткани, фарфор, атласные одеяла, шторы, ширмы, платья. Одна женщина-кореянка подошла к матери и отдала ей одеяло. Под ним мы и спали.

Вещей у нас не было. Денег тоже. Страна была в упадке. А мать – с двумя маленькими детьми, вдова, как и большинство женщин в Союзе.

Я пошла на работу – в ночь, в пекарню, грузчиком. Носила на спине мешки с мукой. Засыпала прям стоя у стены, я ещё пятнадцатилетняя, не выдерживала ночные смены. Помню, там была тёть Маня, она жалела меня, говорила: «Дочка, иди поспи чуток.

Поспишь малость – сможешь и ночь выдержать».

Я спала на складе, на мешках с мукой. Спасибо ей, жалели меня тогда взрослые женщины. Бабушка вдруг заплакала и тут же вытерла слёзы…

Когда отец вышел, помню, я плакала, что нам придётся бросить Володьку. Было очень жаль брата – ему нужно было со дня на день уходить в армию… Но мать поехала за этим идолом. Конечно, он спас нас от голодной смерти во время войны, но всё же он много горя принёс матери.

Тогда узнали что приглашают людей на Целину. Дают дома работу. Это было для нас спасением.

Помню, как стоял на берегу мой 17 летний брат – худенький, невысокий, сам не свой, потемневший от голода, лишений и предстоящей разлуки. Больше мы с ним не виделись…

Сломало тогда его одиночество.

Женился он потом на хорошей Нинке, да уже не сложилась жизнь…

А наш корабль навсегда отплывал от чужого берега. Ведь на Сахалин нас сослали из родной Казани именно из-за «отца».

Ох, как и качало корабль. Он ложился то на один бок, то на другой. Мы доплыли до большой земли, а там сели на поезд. И поехали в новую счастливую жизнь. Благословенная казахская земля, которая приняла нас с тёплыми объятиями и превратила мечты в быль.

Мы ехали в поезде втроём. К нам подошёл Володя и о чём-то разговорились. Красивый, молодой, статный, в белой рубашке. Умный – это сразу чувствовалось. Спросил, как моё имя. Я сказала – Наташа. Мне тогда казалось, такому умному, статному инженеру не понравится какая-то Зоя. Мне было стыдно назвать своё имя, тогда я стеснялась своего имени. Мне было девятнадцать. Чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в две косы, и каждая коса толщиной с запястье.

Мы разговаривали, и он мне сказал:

– Пойдёшь за меня замуж? Я сразу возьму, как приедем.

Я посмеялась, мол, да, соглашусь. Думала, это шутка, веселье ради разговора. Конечно, он мне сразу понравился. Но я и мечтать не могла, что это моя судьба.

Володя ехал в другой совхоз, где-то рядом, там и сошёл. После нас.

Мы приехали в совхоз Белогорье. Все – и мать, и отец, и я – устроились на работу. Нам дали красивый, чистый, тёплый дом. Это был для нас рай. Хватало и еды и топлива. Днём я работала, а ночью плакала от счастья. Не могла поверить, что мы живём в доме, а не в холодной кладовке, спим на кроватях -не на полу.

Чистые, белёные, новые дома стояли по совхозу. Трактора, жизнь, работа, веселье, счастливые, сытые люди.

Я устроилась продавцом в магазин.

А Володя, по приезде, поехал меня искать. Он поехал к председателю совхоза – спрашивать, где живёт черноволосая молоденькая Наташа. Ему сказали – здесь нет. Он поехал в соседний совхоз, искал там. Потом снова вернулся в наш, стал спрашивать у людей. Потом присел на лавку отдохнуть возле райоотдела. Там был кто-то из рабочих, знакомых отца. Мужик курил. Володя – нет. Володя никогда за свою жизнь не пил, не курил, делал зарядку каждый день.

– Кого ищешь?

– Невесту, – ответил дед. – В поезде познакомились. Наташа, черноволосая такая…

Володя рассказал, какая я была весёлая и красивая, как шутила…

– Хм, – улыбнулся мужичок. – Так это ж не Наташа, а Зоя.

– Точно? Она Наташей назвалась…

– Пойдём, я тебе говорю, это точно она. Поглядим.

Пошли в магазин. И Володя увидел там меня…

Так я, Сафонова Зоя Фёдоровна, превратилась в Зою Ильину.

Володя перевёлся главным инженером к нам в совхоз.

Началась моя лучшая жизнь. Муж – главный инженер, уважаемый, умный человек. Семьянин. У меня тоже работа. У нас свой дом. Большой – три комнаты. Светло, тепло. Раз в месяц в совхоз привозили комоды, шифоньеры, мебель, какие-то предметы

«тогдашней «роскоши. Холодильники и так далее. Дед, конечно, доставал самое лучшее, потому что он получал большую зарплату, да и по статусу мог раздобыть что-то, что было в дефиците.

Он купил мне красивый комод. У нас появились шифоньеры, кровати, стол, стулья, покрывала, посуда, постельное бельё. Продовольствия хватало. Я пекла каждый день булочки, пироги. Запах стоял даже на улице. Соседи спрашивали: «Это у тебя из дома так пахнет, Михалыч?» – «Да, моя жена печёт». Приносил на работу похвастаться моими булочками. Я пекла пышные, мягкие, вкусные. А мужики приносили плоские да жёсткие, – рассказывал дед. А мне всего двадцать лет… Родилась первая дочь – Люда.

Дом наш стоял – метров десять и лес. Бор шумел. Иногда выйду на крыльцо – лес шумит, качается, темно, а мне страшно. В туалет выйти. А когда была гроза – помню, я молоденькая, глупая. Лес качается, припадает до самой земли, такие ветра у нас в степях были – ой-ой-ой. Молния как ударит. Степь, горизонт бесконечный, небо огромное. Молния как сверкнёт – полнеба осветит. А я аж присяду на корточки, закрываю глаза, дыхание спирает. Страшно, ужас!..

Потом родились остальные дети – всего- четверо.

Дед купил светло-жёлтую корову Майю. Майка… Каждый день летом, после работы, он мыл её хозяйственным мылом, с щёткой.

Купили швейную машинку. Я сама детям шила одежду и постельное бельё. Пацанам – шортики и рубашки, девчатам – платьица и платочки. Днём стелила бельё постельное белое, накидки на подушки. А на ночь меняла всё бельё – в цветочек.

Наш дом фотографировали в газету. Образцовый дом. Красиво было – невозможно! Китайская роза росла у нас большая, в зале. Стол деревянный, стулья. Как в музее было у нас дома.

Я тебе расскажу потом о зелёных грибах в небе над полигоном, и о том что случилось с Майкой, и о том как дед прошел 50 км пешком ночью, чтобы охранять меня возле роддома.

Вот такая счастливая жизнь меня ждала на Целине, в Казахстане. После голода, нищеты и страданий.

Тогда, в поезде, я вытянула счастливый билет.

Вздохнула бабушка и потянулась к стакану в мельхиоровом подстаканнике.

Валенки

Иван Егорыч поднимался по скрипящим деревянным ступеням своего дома. Желтая лампочка над крыльцом замёрзла и едва светила. Шапка-ушанка его была в густом инее от дыхания. Ресницы и широкие брови были в обледеневших снежных хлопьях.

В сенях было холодно. Дед открыл тяжёлую дверь, обитую войлоком. Густой пар наполнил сени. Молча, одетым, зашёл в дом.

Анна Михайловна обрадовалась мужу:

– Ой, батюшки, Иван Егорыч, больно рано пришёл ты! – и громко хлопнула ладонями по коленям. Соскочила со стула, засуетилась по комнате.

Дед не спеша повесил дублёный короткий тулуп на трёхногую железную вешалку в углу комнаты. Шерстяной свитер, шапку-ушанку и рукавицы прицепил прищепками к верёвке над печкой. Ватные штаны снимать не стал.

В комнате было темно от подернутых узорами окон. Узоры были и на внутренней стороне окна. Бархатные наросты не таяли, а красовались будто так и надо.

Айналма – кирпичная груба сегодня гудела сильнее обычного; громко трещали и взрывались угли в топке. Сороко-градусные морозы пришли в степь. Железные круги на печке были ярко-красные. На один из них хозяйка поставила казан разогревать суп.

– Печь-то как хорошо горит! – сказала Анна Михайловна. – Не зря ведь я сказала Елюбаю, чтобы колодцы почистил… он толк знает в печах.

– Сегодня исполком приезжал. Ходили, смотрели всё, проверяли пломбы, ведомости глядели. Довольные, что у нас всегда план перевыполнен… На складе порядок. Нас сторожей тоже похвалили.

Дед сел на низкий стульчик возле печки и захряхтел, снимая валенки.

– Прихватило замок… Еле провернул! – Но закрыл… Завтра опять на сутки.

Дед вытащил стельки из валенок и тоже повесил над печкой.

Потом рукой аккуратно смахнул растаявший снег с войлока и поставил валенки на картонку, специально для них оторванную от коробки.

Бережно поставил он их под наклоном к стульчику. Затем встал, примерил глазом, чуть отодвинул.

– Пойдём ужинать-то, Вань. – На столе, на клеёнке, уже стоял каравай. Женщина поставила казанок посреди стола на деревянную досточку и наливала лапшу мужу в тарелку. В комнате запахло чёрным перцем.

Иван Егорыч помыл руки в умывальнике холодной водой и прошёл к столу.

– Тапки здесь у кресла, Вань, я сегодня подошву подлатала.

Иван Егорыч сел за стол. Шипел электрический самовар.

– Ложку давай мою, деревянную. Суп больно горячий.

Хозяйка вытащила из кухонного стола большую деревянную ложку и положила на стол.

– Сегодня Зойка приходила. Всю ночь была. Утром ушла. Мы с ней чаю выпили два самовара, с мармАладом.

– Чего так? Мордвин «еёный» штоль обидел? – Дул на лапшу дед.

– Да где там, Зойка разве даст себя обидеть? Забыл разве, как дралась в детстве, ещё и за брата морду-то намылит…

– Так просто приходила, – Иван Егорыч…

Дед громко хлебал лапшу. От перца испарина выступила на его лысой голове.

– Утром собрание будет. Директор совхоза будет выступать с докладом по итогам проверки.

– А я хотела валенки надеть, управиться… Снег хочу почистить во дворе…

Самовар зашипел сильнее. Железный заварник стоял на печке. Синие кисешки с золотым орнаментом стопкой ожидали на столе. Анна Михайловна кинула щепотку чёрного бархатного чая и соли в железный заварник.

Затем налила в кисешки молоко, добавила заварку до нужного красноватого цвета и подала.

Дед отрывал куски от каравая и макал в густой жёлтый каймак.

– Ты мне нагрей воды, мать, побриться как встану.

Дед пошёл к своей кровати. Проходя мимо печки, повернул валенки другой стороной.

Две железные кровати стояли по обе стороны окна. Скинул ватные штаны на спинку кровати. Лёг и тут же уснул.

Хозяйка гремела на кухне. Снова поставила тесто на хлеб, мыла посуду в тазу, мела под столом.

Накинув старую шаль, вышла в сени. Занесла ведро с углём, поставила возле печки.

Иван Егорыч тихо храпел.

Красивые деревянные часы пробили полночь.

Через время и её железная кровать скрипнула. Хозяйка легла.

Через время железная кровать хозяйки снова заскрипела. Бабка проснулась, снова встала, пошла в кухню. Угли выгорели в печи. Она открыла печную заслонку и пошевелила кочергой тлеющие угли. Взяла ведро с углём, высыпала его в топку. Гулко загудело в печных колодцах. Аромат угольного дыма наполнил комнату.

– Нюра? Валенки там не близко стоят? Ты посмотри хорошо… Не обгорели бы, – беспокойно крикнул дед.

– Стоят, чего им будет?..

Дед встал нехотя, пошёл к печке. Взял в руки валенки, повертел их, потрогал – не помялся ли нос. Осмотрел, цела ли пришитая подошва от бабкиных валенок. Пощупал, высохло ли внутри. Снова поставил рядом с печкой на картон, опирая валенки на низенький самодельный стульчик, чтобы не упали. Ушёл, но вернулся, проверил, хорошо ли стоят. Вздохнул, пошёл в комнату.

Луна ярко светила в комнату поверх белых льняных занавесок, пробиваясь сквозь густые морозные узоры. Иван Егорыч отодвинул занавеску, подул на окно, рукой отогревая маленькое оконце. Ночь спала. Белые снега сверкающими дюнами лежали в синей степи.

Ни лая собак, ни звона цепей, ни шороха случайного прохожего в такой мороз не услышать в совхозе.

Хозяйка приоткрыла поддувало, расшевелила угли в печи. Обмяла сбежавшее тесто в тазу. Дождалась, когда угли хорошо возьмутся, закрыла поддувало. Прислушалась, есть ли тяга.

– Гудит… Окаянный мороз…

Дед спал на другом боку и не храпел. Анна Михайловна подошла, прислушалась, дышит ли.

Легла на свою кровать. Сквозь поверхностный тревожный сон ей послышалось, что где-то звякнуло железное ведро. Встала, обошла комнаты. Еле тикали настенные часы. Пошевелила угли, приоткрыла поддувало.

Включила газовую духовку. Выложила каравай на противень.

Поставила эмалированный таз с водой на печь.

– Нюра, валенки проверь, – крикнул дед, повернувшись на другой бок.

– Хорошо, хорошо, Иван Егорыч.

Бабка повернула валенки другой стороной и присела к плите проверять каравай.

Закипела вода в тазу. Часы пробили шесть раз.

Анна Михайловна вытащила горячий каравай из духовки, накрыла чистым полотенцем, поставила отдыхать. Разбавила воду в тазу, принесла ковшик.

– Вставай, Иван Егорыч!

– Иду, иду, мать.

Иван Егорыч встал, проверил валенки, пошёл умываться, побрился, переодел бельё.

Анна Михайловна с тревогой смотрела на лицо мужа – недоволен ли чем.

Поставила ещё один каравай в газовую духовку.

Дед неторопливо пил чай с горячим караваем с каймаком, встал, оделся и пошёл к выходу.

– Мать! А где одеколон, ты мой дела?

Анна Михайловна в спешке вытерла руки от муки о фартук.

– Да там же на комоде, Вань! Давеча видела.

– Не было там…

– Иду, иду… – Торопливо засеменила хозяйка по тканым коврикам. – Уже несу, Иван Егорыч!

Людмила Иртышская

Облако смерти

Зима всегда сурова. Но в краях, где я родилась. В моих бескрайних казахских степях порой зима – синоним смерти. Суровость моего края велит меня гордиться им. Когда чёрное небо застывает куполом над тобой – ты понимаешь всю силу природы и свою безысходность перед ней. В степи нет гор, деревьев, моря, нечем прикрыть свою обнажённость, нечем смягчить удары жары и натиск мороза. Горжусь нашей зимой будто хочу сказать: я из тех краёв, где только сильный может выдержать жизнь.

Ещё с детства я помню запах мороза. Он другой. Помню запах поры, которая словно маленькая смерть приходит в наши края.

Зимнее утро, мне пять или шесть. Голос из радио: Казак радиосы… Каирлы тан… Играет домбра…

За окном чёрная ночь. Сплошные узоры на окнах. От белых батарей пахнет краской. Бабушка надевает на меня колючие колготки, носки, кофты. Шубу, валенки, шапку с резинкой вокруг головы и шарф по глаза. Варежки на резинке, продетые в петельку для вешалки. Санки. Мы выходим в зимнюю блестящую ночь. Снег мерцает в белых снеговых дюнах. Снежинки переливаются под светом голубых фонарей. В нос ударяет тот самый запах снега, воздуха, который бывает лишь когда морозы под сорок. Нос склеивается. Я специально делаю вдох поглубже, чтобы ощутить: ого!… Точно слипается… Играю сама с собой, пока еду на санках. Снег громко скрипит. Не плачу… Понимаю – так надо. Мы закаляемся с самого детства. Таков мой край. И я его люблю.

Каким бы ни был, что бы ни приготовил мне. Я принимаю всё. Идти против природы, роптать на неё – значит идти против Всевышнего.

В степи труднее, чем в городе. В степи всегда холоднее. Ты наг и не прикрыт. И встречаешь идущую смерть готовым к ней. Белым облаком смерть приходит зимой. Всего несколько дней она расстилается на земле. Заполняет воздух, как яд.

Дышите вдумчиво… Ходите осторожно… Знайте меня! Говорит она живым душам. Я – зима. Великая силы природы. Дыхание смерти. Преклоняйте головы и смиряйте гордость.

Бойтесь меня! И помните: не все подвластно вам.

Дома, землянки в степи словно вжимаются в землю. Дым стелется над крышей, не уходит высоко вверх. Словно и он преклоняет голову перед величием мороза. Природа наместник Всевышнего. Ничего не бывает бессмысленного в ее деяниях. Снега, снега в степи – это спасение зимой. Они укрывают селения от ветров, греют и освещают ночь.

В такой суровой зиме, с большими снегами, без щита, без укрытия – могут выжить только лошади. Настоящие герои. Источник жизни в степи. Лошади могут добывать еду из под наста и снега. Не величайшее ли создание и союзник для человека в этих северных широтах? Но даже и они иногда оказываются бессильными перед природой. Иногда в страшные годы бедствия, которые выпадают раз в десятилетия, весной степь бывает усыпана белыми костями. Тогда весной ветер громче особенного воет в степи от тоски.

Зима в степи может выбрать любого. Любой может уйти, не вернутся. Зима у нас в краях не прощает пренебрежения. А когда облако смерти уходит. Остаётся другая зима. Тяжёлая, но посильная. Когда жизнь не застывает, подобно белому дыму над домами. Когда она сверкает снегами под ослепляющим солнцем, когда все оживает, когда слышен птичий щебет. Да, у нас зимой тоже поют птицы.

Тогда чабаны напевают песенки, сидя на своих верных скакунах. Звенят подойники. Дети строят горки. А в городах громче звенят трамваи. Шумят люди в очередях. Толкутся и спорят. Над крышами высоток пролетают сороки. Иногда в окно стучатся синицы. Зима в наших краях такая разная – яркая и веселая, как новогодние каникулы. А иногда суровая и печальная, как крик замерзающей птицы.