КАВАЛЕРГАРДЪ. ДОБЛЕСТНЫЕ ПРЕОБРАЖЕНЦЫ

Часть II

«СОЛДАТУШКИ, БРАВЫ РЕБЯТУШКИ»1…

Глава первая

Доблестные преображенцы …

«Никто да не пренебрегает юностью твоею;

но будь образцом для верных в слове, в житии,

в любви, в духе, в вере, в чистоте».

Стремительно пролетало время после скоропостижной и преждевременной смерти Петра Великого. Российские погосты то и дело пополнялись свежими могилами новопреставленных, в основном, из бывших ратников и ветеранов Армии-победительницы, призываемых Богом пополнить Небесное воинство вместе с Российским императором и служить ему Там, в Чертогах Творца, с той же верой и правдой, как и на Земле Русской.

Трудные для Российской империи годы после Петра I в недалёком будущем историки назовут «эпохой дворцовых переворотов», потому как в Российском государстве началась промеж бояр и дворян ещё пущая борьба за власть, а в войсках Русской армии приключилась полная неразбериха.

Без твёрдой хозяйской руки императора казнокрадство и взяточничество чиновников разрослись в государстве, как чертополох. Большинство казачьих полков, стрелки и другие регулярные армейские части России, включая Дмитровский крепостной гарнизон, бедствовали от многомесячной задержки жалования солдатам и офицерам и плохого обеспечения продовольствием и боеприпасом.

Лутосненские старики, передав свои знания и опыт сыновьям, с неспокойной душой один за другим уходили в свой последний путь – к праотцам. Поредело и взрослое мужское население Залесья.

Не стало могучего старика, кузнеца Луки Силыча. Нет уже и барина Василия Степановича Плещеева, нет в живых и его верного кучера Никифора Никаноровича, оба погибли в один день из-за несчастного случая в дороге.

А дело было так... Повёз в уездный город Дмитров молодой кучер Антип Никифорович Сурнов свою барыню, графиню Плещееву в новой карете. Обнов ей захотелось на ярмарке к празднику прикупить, да и подарков всем, кого из крепостных женщин и девушек она особенно привечала за мастерство и старание.

А тут и сам Василий Степанович надумал прокатиться на Субыч и Лутосню, свои рыбные промыслы проверить лично. Позвал по привычке деда Никифора. Тот честь по чести в свою любимую бричку с кожаным полукруглым верхом запряг пару молодых жеребцов. На обратной дороге оба по-стариковски за разговором-то и задремали от жары.

Услышав волчий вой неподалёку, кони барские поднялись на дыбы, громко заржали и рванули, что есть силы. А кучер и вовсе вожжи из рук выронил... Так Никифора с барином понесло в неровен час под откос на большой скорости. А бричка, хрясть, перевернулась на бок, три колёса крутятся, что есть силы, а одно отвалилось и катится по пыльной дороге…

Очнулся дед Сурнов на траве, голова в крови, ноги перебиты. Вдруг отчётливо услыхал, как стонет барин под тяжестью, упавшей на него брички, пополз ему помогать. Из последних сил приподнял угол повозки, удерживая его левой рукой, а правой вытянул окровавленного помещика поближе к середине дороги. Так их обоих и нашли рядом лежащих, уже без дыхания…

Когда Евдокия со всеми сельчанами побежала на то место, где погибли барин с кучером, охнула от неожиданности, упав, как подкошенная, в дорожную пыль. Именно сюда, к старой берёзе, частенько ходила она на могилку к несчастному, не рожденному сыночку, вымаливая у него прощение за свой грех и зимой, и летом. Не в силах больше молчать, пришла она повиниться, покаяться и спросить у мудрой бабушки Лебёдки, почему такое случилось, что отдал граф богу душу как раз возле этой безымянной могилки их общего ребёночка, которому не судьба была увидеть белый свет?

Подумав и рассудив строго, Матрёна Васильевна Лебедева сказала:

– Тут удивляться нечему! Видать, косточки невинного дитяти притянули к себе заблудшую душу отца-прелюбодея. Не ты одна виновата в том грехе. Так оно испокон веку заведено, один мертвяк двух живых забирает… Себя же, Евдокия, судить нет нужды. Тут уже Бог сам рассудил, как Ему виднее. У тебя нынче дочки растут, за них думай. И за мальчонку молиться не забывай…

После такого трудного разговора у Евдокии Парамоновны на сердце чуть отлегло. И отчего-то даже возникло чувство радости и незримой поддержки Свыше. Недаром же на проповедях в сельской Свято-Троицкой церкви протоиерей отец Григорий наставлял паству:

– Если телу нашему нужны воздух, вода и пища, то душе человека нужна помощь Святого Духа. Без духовной пищи и молитвы душа страдает. Тяжкий груз или камень с души может снять только искреннее раскаяние. Так входит в нас Спас Вседержитель, с которым каждый верующий самым чудесным образом встречается и может напрямую мысленно поговорить внутри себя...

Теперь старейшиной на крестьянских сходах всё чаще выбирали местного купца Кондрата Скалкина. В Залесье у мельника и его верной супруги Евдокии подрастали на радость родителям две дочки, которых отец называл, не иначе как своими «кралечками», что на языке отставного вахмистра буквально означало «красавицы-королевишны». Имена дочерям Кондрат дал под стать. Старшую девочку-первенца назвал в честь правившей всероссийской императрицы Екатерины I Алексеевны. А младшей дал имя, как у цесаревны Елизаветы Петровны. Стало быть, Катя и Лиза были любимицами отца.

«Дорогой ваше благородие, Василий Никитич, видать, я за всю мою длинную солдатскую жизню лишку середь мужеского обчества пожил. Ей-бо! Душа нонче поёт соловьиную песню, – признавался в семейном счастье Кондрат Егорыч своему другу и бывшему командиру по Азовскому драгунскому полку Татищеву, который жил уже много лет здесь же в Дмитровском уезде, в родовом имении Болдино. – Завтра день больно трудный предстоит. Избрали меня сельчане рассудить честь по чести дело крестьянина из нашего Лутосненского стана, который, чтобы его сына в рекруты не забрили, топором самолично его покалечил, отрубив все пальцы на правой ноге. Сижу, вот, и думаю, пока молодой бедолага мается в местной гошпитали, что же мне сказать людям на сходе? Это, конечно, тяжко родителю с дитём прощаться, как говорится, навек. Но, хто ж тогда будет Расею от супостатов защищать? Опять же «Артикул воинский»2 Батюшки-царя и императора нашего, самодержца Петра Ликсеича, упокой Господь его душу, велит каждому служивому человеку, приняв воинскую присягу, благопристойно радеть ей до конца дней. А те, кто станут нарушать прописанные правила, всё одно, что враги государства. Многому я научил деревенских мальчишек, в том числе говорил с ними и об обязанностях на армейской службе. Видать, упустил что-то! Нужно было и с их отцами говорить…» – отложив письмо в сторону, Кондрат поспешил встречать вызванных им из Дмитровых урядников, чтобы те прямо на сходе арестовали лиходея, по вине которого его старший сын теперь лил слезы в местной лечебнице…

«Слава Всевышнему и святым угодникам, что у меня дочки растут… Спаси, Христос! Опосля допишу Татищеву, чтобы было что добавить. Надо ж и людей послушать…» – резонно рассуждал лутосненский мельник Кондратий Скалкин. Впрочем, он заранее знал, что нынешнее отношение односельчан к рекрутам было, едва ли не как к скорым покойникам. А каждые проводы в армию фактически напоминали поминки, сопровождаясь громкими женскими воплями и причитаниями. Оба родителя прощались со своим чадом фактически навсегда.

Кондрат Егорович вздохнул, но уже с большим облегчением, вспомнив, что хорошо, что и в семье его лучшего друга – кузнеца Филиппа Лукича тоже дочка подрастает, пятилетняя Евангелинка. Всё родителям – утешение и радость на старости лет, когда сына в армию возьмут…

Подтянулась высоко к солнцу и заматерела молодая поросль, став лесом. Выросли и возмужали вчерашние мальчишки, воспитанники отставного вахмистра, превратившись в крепких и ловких юношей.

Приближалось время отправки из Залесья на военную службу новых новобранцев из числа самых крепких и рослых деревенских парней. Вот тогда-то, обеспокоившись судьбой единственного сына и его сотоварищей, которых любил, как родных, Мефодий Скалкин уговорил своего брата Кондратия сходить на серьёзный разговор к барыне Плещеевой и попросить графиню дать добровольное согласие на отправку в рекруты её крепостных, молодых залесских парней Тимофея Лебедева и Афанасия Сурнова.

Кондрат Егорович беседой с помещицей остался доволен. Катерина Ивановна, хоть и пребывала ещё в трауре по погибшему графу, сообщила ему о своей радости, что скоро в Лутосненское имение приедет её единственный сын, получивший, наконец-то отставку от армейской службы в Лейб-гвардии Семёновском пехотном полку с производством в чин генерал-майора, с соответствующей пенсией от государства.

Граф Владимир Васильевич Плещеев обстоятельным письмом уже предупредил свою пожилую матушку, что прибудет в Залесье вместе с невестой. От таких счастливых ожиданий Катерина Ивановна пребывала в прекрасном настроении и подписала нужные бумаги, что даёт добровольное открепление обоим крестьянам из своих крепостных, за которых просил Скалкин, пусть спокойно уходят в рекруты. Вспомнила она и о мечте Тимофея Лебедева отправиться на военную службу, и о своём обещании ему в том не препятствовать, несмотря, что пролетело без малого пять лет.

Теперь отставной вахмистр был намерен написать письмо жившему неподалеку Василию Никитичу Татищеву с прошением дать будущим рекрутам его личную рекомендацию на службу в Лейб-гвардии Преображенский полк.

Начав своё послание к бывшему командиру, Кондратий Скалкин описал именно то, что в последнее время его волновало более всего. Случаи уклонений от воинской службы участились. Но подобное зверство отца над сыном, что нынче приключилось в Лутосненском стане, было явлением не частым. Закон, как закон, не бог весть какой, ничего сложного. После новой Петровой воинской реформы народ получил даже послабление. Утвержденный лимит: по одному рекруту со ста дворов, Кондрату Егоровичу суровым не казался. В его время в разгар Северной войны царь Пётр Алексеевич, создавая регулярную Русскую Армию и Флот против лучшей военной силы в Европе, под ружьё против шведов поставил более трёхсот тысяч человек. Это ж с каждого двадцатого двора по молодцу в возрасте от пятнадцати до двадцати лет! Считай, что всеобщая мобилизация!

Нынче же решение, кого из лутосненских крепостных отправлять в солдаты, сельчане должны были принимать сообща, а потом только просить барыню о милостивой поддержке всеобщего мнения. Предпочтение отдавалось молодым людям, без жены и детей, чтобы не оставлять семьи без кормильцев. Понятное дело, что среди рекрутов не должно быть больных, калек, умственно отсталых. А вот в преображенцы, как известно, не всякого брали. Полк этот был избранным, гвардейским и славился солдатами высокого роста и особенной статью.

За сына своего Степана предприимчивый Мефодий заблаговременно внёс в уездную казну нужную сумму, как говорится, «честно откупил единственного наследника от рекрутского набора и армейской службы». Денежный взнос давал возможность заменить одного человека на другого. О том нынче на сходе в Залесье между собой судачили мужики, однако решение братьев Скалкиных не осуждали…

И тут после ареста отца-изверга, вдруг чудесным образом на сходе появились добровольцы, чем подняли настроение многим. То были закадычные дружки Степки Скалкина – Афоня и Тимофей… За них-то и попросил в конце своего послания бывшему командиру Кондратий Егорович…

Совсем скоро, в самом начале лета от Татищева в Залесье пришло нужное письмо, оформленное, как положено, по Письмовнику3, аккуратно сложенное и запечатанное сургучом. Но прежде, чем отправить столь ответственный документ своему бывшему ординарцу, хорошо подумав, Василий Никитич решил «подстелить соломки» и согласовать текст Ходатайства с генералом Андреем Ивановичем Ушаковым, с которым был знаком с юности. Оба начинали свою военную карьеру с преображенцев. Так благополучно решился вопрос с отправкой товарищей племянника Кондрата на службу в известный, основанный Петром Великим, Лейб-гвардии Преображенский полк.

Теперь молодцам рекрутам-добровольцам Афанасию Сурнову и Тимофею Лебедеву, которым шёл двадцатый год от роду, следовало до Троицына дня явиться в подмосковное село Преображенское и передать сей важный документ с добровольным согласием помещицы Плещеевой строго в нужные руки.

Не мешкая ни дня, парни решили отправиться своим ходом по известному адресу…

***

По болотистой просеке из родного сельца Залесье Лутосненского стана, живописно раскинувшегося по берегам речки Лутосня и трём её притокам, по направлению к Москве уж который день пробирались двое рослых и крепких парней. Надоедливые мошка` да комарьё облипали путников с головы до ног… Бабьи платки с прорезями для глаз, поначалу спасавшие их лица и шеи, изрядно истрепались за долгую дорогу и висели теперь на их заскорузлых суконных шапках мокрыми и грязными лохмотьями.

Жара и духота с пьянящим, сладковатым болотным духом окончательно утомили молодцов, державших путь с раннего рассветного часа сквозь лесной бурелом и топкие болота к большаку. Пропитанные липким потом рубахи их покрылись густыми соляными разводами…

– Эй, Тимоха, можа, нам возля лесного озерца аснавица, хоть бы на короткие дрёмы? Искупаться бы, освежиться водицей, да и постирать исподнее пора. Ноги не жалают боле итить. Слышь, чаво говорю? – опираясь на крепкую холудину и с усердием вытягивая из болотной жижи одну за другой уставшие ноги, спросил следовавший позади бодро шагавшего товарища высокий и крепкий хлопец.

– Устал, говоришь? Сам знаешь, поспешать надо! Каждый день дорог! А тебе, то ночью вздремнуть, то день – прикорнуть! Ты, Афоня, хушь и телом велик, духом слабоват, крепись-таки, мужайся, покуль могёшь... Уморился, через силу шагай, малость поусердствуешь, глядь, усталость сама трухнёт и прочь уйдёт, а сила в тело воротится! А коль не веришь, молись! Проси Господа-Бога дух твой укрепить да сил добавить.

– С самого стану по лесам да болотам продираемся, силов уж боле нету! Давай, Тимоша, отдохнём, искупаемся и порыбарим, подкрепимся и тада дальше пойдём. Пошто нужо`н такой надрыв душе да теляса`м? – упрашивал товарища Афанасий.

– Вот, не зря балакают, мол, Сурновский ваш род только с виду крепкый, да на вид лепкый, а духом-то, вишь, слабоват! Ну, что же, Афоня, пришла, знать, пора и тебе крепчать… А то такого слабодушного разве счастье облюбует? Ладно, не мухордись, давай, вот, под дубок ложись, отдохни, земля-матушка, да дуб-батюшка тебе силу дадут, а я пока порыбарю. Костер же посля разведём, к ночи, как искупнемся и сушиться у огня будем.

Бережно снимая с груди узкий берестяной кузовок, привязанный по двум сторонам за ушки крепкой плетёной бечёвкой, Тимофей приоткрыл крышку и заглянул внутрь. На дне лежала та самая важная бумага – рекомендательное письмо Татищева к командиру батальона преображенцев, размещавшегося на реке Яузе, близ Москвы. Мо`лодец, довольно и глубоко вздохнув, прикрыл крышку кузовка и мечтательно посмотрел вдаль. Необыкновенно привлекательным было его загорелое лицо. Открытый взгляд больших голубых глаз казался задумчивым и сосредоточенным. Редкая рыжая бородка и усы, покрывшие лицо за дни пути, делали его похожим на сказочного русского богатыря. Испытания трудной дорогой наложили свой отпечаток и на его чистое и приятное лицо. Тени под глазами выдавали усталость и волнение. Волнистые русые волосы влажными локонами прилипли ко лбу… Но несмотря на все трудности, он чувствовал себя уверенно и спокойно.

– В конец ноги отмадели! – сказал его товарищ Афанасий, шевеля грязными и отсочавшими за долгую ходьбу по болотной жиже большими пальцами. – Вот ишо, кровопивец присосалси! – Отлепив мелкую пиявку от щиколотки, он брезгливо швырнул её в мутную болотную жижу и, подложив под голову свою холщовую котомку, вскоре гулко захрапел от усталости. Пока Афоне было не до еды и не до купания, глубокий сон навалился на парня, принося облегчение и долгожданный отдых телу. А вот Тимофею было почему-то не до дрёмы. И он, как обещал другу, принялся мастерить удочку…

Их закадычный дружок Степка Скалкин, рослый и крепкий парень, в плечах – аршин, остался дома как единственный сын и наследник в семье. Была когда-то у Степана мечта – добраться до самого Ярославля, чтобы собственными глазами поглядеть на чудо из чудес – величественный собор Святого Иоанна Предтечи. Об этой церкви рассказывал ему отец, работавший по найму помощником каменщика при возведении пятнадцатиглавого храма4 необыкновенной красоты. Со всей Руси паломники шли посмотреть на величавое архитектурное сооружение и помолиться Создателю ...

Однако Судьба распорядилась иначе. Степану не удалось ни в преображенцы попасть, ни на чудо-храм посмотреть, а предстояла ему обычная крестьянская жизнь. Часто потом, спустя годы, вспоминал он то раннее утро, когда ушли его товарищи своим ходом, напрямки в Преображенское. С душевной грустью проводил тогда Степан друзей в дальний путь, положив каждому в котомку по три сушёных воблы да по пригоршне мелких карасей для погрызу в дальней дороге. «На рожон не лезьте!» – дал на прощание он добрый совет Тимофею и Афанасию, зная их норов и готовность постоять за себя. Не зря постарался дядька Кондрат, обучая парней воинскому искусству…

– Будь счастлив, брат! – хлопнув друга по крепкому плечу, сказал Тимофей, заводила и признанный товарищами вожак. – Господь Бог всё за нас решает. Видать, тебе, Стёпа, на роду написано – хлеб растить, детишек стругать, вашу крепкую скалкинскую породу продолжать да нашу Димитровскую землю обихаживать. Оставайся, друг, с богом, а мы с Афоней пойдём…

– Храни, Христос!.. – отвечал Степан, крепко обнимая товарищей. – Бог даст, свидимся!

Так и простились друзья. Расцеловались на прощание трижды по русскому обычаю, и пошли своей дорогой...

Тимофей, как и положено, пошёл впереди, а следом за ним по-медвежьи увалистой походкой шагал Афанасий, отличавшийся от своих товарищей крупными чертами лица, вздернутым, широким носом-картофелиной да чёрными, как непослушными белыми, как снег волосами. Хотя он и был с виду нелюдимым и суровым, друзья с детства знали, какое у Афони на редкость доброе и отзывчивое сердце.

Ушли товарищи, а Степка Скалкин долго ещё стоял за околицей, облокотившись на берёзовую слегу, перекрывавшую дорогу на границе села. Пройдёт совсем немного времени, притупится грусть, и однажды поймёт Степан, что счастье его рядом ходит.

Случится это уже вскоре, когда увидит он свою суженую, с которой вырос вместе, в момент предсвадебного сговора. Тогда-то взглянул Степан на подружку детства, совсем другими глазами…

Повзрослевшая и заметно похорошевшая подружка детства, рукодельница Марьюшка статью девичьей сразила молодого богатыря! Как только подняли сваха с кумой накрывную шаль с кокошника да открыли лицо девушки, взглянула она прямо и скромно на Стёпушку своими карими, чуть раскосыми глазами… Никогда раньше он не видел её такой красивой!

Пробежала дрожь по спине жениха, и понял он тот час, что пропал! Вот перед ним – омут речной, из которого не выплыть и не выбраться вовек! С того дня не покидали мысли буйную головушку Степана о красавице Марьюшке.

Как только завершилась летняя пора, собран был в полях весь урожай, стали родители всерьез думать о предстоящей свадьбе сына. Основательное отцовское хозяйство готовилось прирасти молодой семьёй, укреплялся род Скалкиных, в котором известными на всю округу были умелые каменщики и печники, мельники и пчеловоды. За лето к отцовскому дому артелью из деревенских мастеров была пристроена большая изба с русской печкой.

Постарались на славу и отец вместе с дядькой Кондратом, и денег не пожалели. Гладко обмазанная глиной и густо побелённая известью, печка у них получилась особенной, как ни у кого в селе, и выглядела осанисто и важно: по краям – узор из тёсаного кирпича, а сверху – замысловатый орнамент из небольших пилястр и обманных арок, будто несущих своды двух небольших закомар.

Дубовая кровать с периной и пышными подушками, покрытая вышитым покрывалом и нарядными накидками, стол и лавки, место для лампадки и образов Спасителя и Божией Матери в переднем углу… Всё в той избе, включая домашнюю утварь и даже занавески на окнах, было нарядным и добротным. Отстроенный дом ждал молодых хозяев …

Заходя каждый вечер в свою новую избу, Степан, волнуясь, осматривал всё хозяйство, припасённое его доброй матушкой и заботливым батюшкой.

Родители расстарались для единственного сына, как нельзя лучше! Вот и полка на стену прибита-приколочена, а на полке – крынки да миски стоят, горшочки да чарочки особой ручной работы, расписанные на заказ цветными узорами.

А в углу у печи – сковородник рогатый да ухват с кочергой. Всё новенькое, черенки, набело, до блеска зашлифованы. А внизу – таганы на кривых ножках своего часа дожидаются, чтобы в печь полезать и в свои объятия чугуны со щами да кашей принимать…

«Эх, жаль, товарищи мои служить ушли и не доведётся им на нашей свадьбе повеселиться» – тужил в такие минуты Степан…

***

Тишина в лесу в предзакатный час, словно и не было полуденной духоты. Птицы и те притихли, ни дятел не стучит, ни сорока не трещит…

Покой и благодать! Редкий раз из волны выскочит вдруг игривая рыбёшка, сверкнёт в алых лучах заката чешуёй серебряной, как кинжал дамасский, и обратно в свою стихию – бульк… Лишь круги от малого до большого по воде пойдут и затем мелкой рябью расползутся по невозмутимой глади лесного озера…

– Афоня, слышь, вставай! – расталкивая своего спящего богатырским сном спутника, позвал Тимофей. – Проснись, ну, пошто ты разоспался так? Я уж вот и рыбёшку поймал и, ушицу сварганил. Вставай, братушка, доставай сухари, трапезничать будем. – Тимофей, ловко сняв котелок с палки-перекладины, осторожно поставил его в горячую золу на мелкие угли.

– Ой, никак харч поспел? – по-детски растерев большими руками остатки сна по отёкшему лицу, довольно сказал Афанасий, вставая в полный исполинский рост и весело скачками направляясь в кусты.

– А я, слышь, Тимоша, во сне ажно щас уху ел! – донёсся из кустов радостный его голос.

– Да што ты?!

– Ага!

– Что ж это такое ты набредил? – спросил Тимофей.

– Так я и говорю, ушицу ел…

– А! А я-то уж подумал, ты какую-то невидаль набредил, раз так шибко удивился …

– Не! Брюхо, вишь, на запах ушицы отозваться сподобилось …

– Ну это я понял, уж больно ты чавкал и чмокал шибко, чуть было мне всю рыбу не распугал. Ну, думаю, надо товарища подкормить, а то, не ровен час, от голодухи отгрызет мне обе ухи! – ответил шутливо Тимоха.

– Ну, давай, чаво тут у нас? Какая рыбёха к нам приплыла? – вытирая руки об рубаху, спросил Афоня, глядя на товарища доверчивыми маленькими глазами, припухшими ото сна и казавшимися меньше обычного. Спросонья он ещё больше напоминал большого и доброго медведя.

– Сладка щучка-невеличка да карасиков пяток, я пшенца добавил да дикого лучка покрошил для пущего аппетита, наваристая вышла ушица! Садись… Вот держи... – Тимофей, улыбнувшись своему товарищу, протянул ему свежевыструганную ложку.

– Благодарствую, друже! – с нескрываемой радостью поглядев на источавшую тонкий аромат ивы незатейливую вещицу, Афанасий зачем-то сразу облизал её и охотно подсел к котелку поближе.

Молодые, рослые и крепкие молодцы Тимофей и Афанасий, отведав «чаво Бог послал», сытые и довольные повалились под раскидистым дубом навзничь, закинув руки за головы…

– Хорошо! – сказал Афанасий. – умеешь ты, Тимоша уху варганить! Я вкусней ни в жизть не хлябал! Ажно употел весь!

– Было бы из чего, а сварить мы могём! Вспотел, говоришь? Как уж бывало покойный тятька твой, ни к ночи его помянуть, говаривал: «Работай – мёрзни, ешь – потей». Пойдём-ка, Афоня, купаться, вода нынче в озере в самый раз прогрелась. А то и меня ко сну после еды потянуло, но рановато пока. Вот, постираемся, просушимся у огонька, за ночь выспимся, а завтра, я так кумекаю, к столице и выйдем. Вот бы нам, как попрямее, к Преображенскому дорогу найти.

– На словах-то всё скоро да споро, а вот на деле – ажно дух вон! Сколь уж вёрст отмахали! – уныло сказал Афоня.

– Ну-ну! Не дрейфь, друже! Нам ли дороги бояться? Дойдём...

– Дык, коли б дорога была, а то всё – мелкая осина да топкая трясина!

– Ничево! Доберёмся. Там, сказывали, красота! Одним словом – рай! Как раз там, в Преображенском-то войско царское и стоит, все служивые, как на подбор, рослые, не хуже нас с тобой, красавцы-удальцы! Вот куда идём мы с тобой, друг мой, Афоня! Судьба наша там! Прийдём мы с тобой туда и скажем: – «Христос вам в помочь! А вот и мы вам на помочь! Поглядите на нас, или мы вам не под стать? А ни дать, ни взять русские богатыри! Бери нас, дядя воевода, на царскую службу во фрунт истуканом стоять, алебардами да фузеями людишек пужать! А уж мы расстараемся, никакая мыша мимо нас не проскочит!» Так и скажем, ага!..