Лихоморье. Viva Umbra

3. Сказочник из Лукомории

Из зеркала на Марка смотрела жуткая белая физиономия, покрытая сеткой мелких морщинок. Дряхлость была ни при чем: толстый слой белой акриловой массы высох и растрескался, разом добавив лицу пару десятков лет. Но без этого слоя было еще хуже. Гораздо хуже! Настолько, что Марк опасался распугать своим видом всех зрителей, собравшихся к началу спектакля. По словам Божены, зал заполнился до отказа, пришлось даже поставить дополнительные стулья в проходах для особенно настойчивых мамаш, не желавших, чтобы их чада ждали целую неделю до следующего сеанса. Кто бы мог подумать, что реклама вызовет такой ажиотаж! Бывший директор театра утверждал, что не видел ничего подобного за десять лет работы. Горожане как с ума сошли, всем хотелось сводить своих детей на эту премьеру. Поначалу, когда Божена велела Марку разместить рекламный пост в соцсетях, он думал, что из этого ничего не выйдет, а в итоге желающих набралось больше, чем мог вместить крошечный зал, принадлежавший арт-студии некоего Виктора Зарубина. На вывеске вместо названия так и значилось: «Арт-студия Зарубина», и, судя по запущенному виду, аншлагов этот пыльный балаган на своем веку не видывал. За внушительную плату Божена арендовала у Зарубина помещение (узнав размер суммы, тот согласился без раздумий и тотчас вывез весь реквизит), а затем взялась за оформление интерьера: закупила для зрителей удобные кресла – изящной формы, обтянутые черным велюром, с высокими спинками и мягкими подлокотниками, заказала зеркальные витрины для фойе, кукол ручной работы для их наполнения, нарисовала эскиз вывески с коммерчески удачным, по ее мнению, названием, провернула еще тысячу и одно дело, включая открытие кафетерия с мороженым, попкорном и сахарной ватой, и вот всего за неделю их крошечный театр был готов к первой премьере.

Зато Марк совершенно не был к ней готов. У него снова начали отмирать конечности, ноги подгибались на каждом шагу, а черные круги под глазами расползлись так, что он стал похож на отощавшую панду. И с каждой минутой его состояние ухудшалось, хотя еще утром он чувствовал себя просто отлично. Марк решил, что чудодейственный порошок Божены, так называемый «недожиток», воскресивший его в ночь равноденствия, отчего-то перестал действовать, и отправился к своей спасительнице за новой порцией.

Он отыскал Божену в фойе. К счастью, зрителей еще не запускали, но до представления оставалось всего два часа, и Козельский, завербованный в капельдинеры, ходил кругами возле входных дверей, то и дело поглядывая на часы, – готовился к открытию. Вид у него был недовольный, впрочем, как и всегда, но сейчас – особенно. Похоже, ему не очень нравилась его новая роль театрального лакея. Марк догадывался, что Божена поручила нотариусу проверять входные билеты и следить за порядком в зале вовсе не из экономии средств. Скорее, не хотела привлекать посторонних людей.

Заслышав шаги Марка, Козельский оторвал взгляд от циферблата наручных часов, поднял голову и тонко взвизгнул, а потом неожиданно захихикал и прогнусавил вместо приветствия:

– Какой хороший грим!

Но тогда никакого грима на лице Марка еще не было.

– Ага, – хрипло отозвался Марк, не глядя в его сторону и направляясь к Божене.

Она стояла к нему спиной и поправляла серебристые ламбрекены на черных бархатных портьерах, обрамлявших фальшивые окна. Точнее, окна были настоящими, но вместо стекол в них вставили декоративные щиты с мозаикой, поэтому свою основную функцию – пропускать дневной свет – они не выполняли.

Божена не любила свет, в особенности утренний.

– Рассветы крадут наши дни, – объяснила она, когда, еще в начале ремонта, Марк спросил, зачем ей понадобились глухие окна.

– А разве не ночи их крадут? – удивился он.

– Нет, конечно не ночи! – Ее колючий, холодный смех прокатился эхом по пустынному фойе. Она смеялась так, как смеются над непроходимыми глупцами.

Марк возразил, не понимая причины насмешки:

– Ну как же! День исчезает с наступлением ночи, а рассвет – это начало нового дня. Получается, рассветы дарят дни, а не крадут.

– Вот именно, что крадут. Они возвещают о том, что прошел еще один день, и это каждый раз вгоняет меня в тоску. Ненавижу рассветы! И нечего им делать в моем театре!

Позже выяснилось, что Божена питает такую же неприязнь и к электрическому свету. Пока шли ремонтные работы, в помещениях театра горели обычные лампы, но, как только штукатуры и маляры завершили свое дело, все электрические светильники заменили на… свечные люстры! Марк глазам своим не поверил, увидев, как рабочие подвешивают к потолку ажурные обручи из кованого металла и вставляют в них толстые цилиндры свечей.

– Пожарная инспекция такое не пропустит, – заявил он Божене, наблюдавшей за процессом.

– Разрешение висит рядом с пожарным щитом, можешь взглянуть, если хочешь, – невозмутимо сообщила она.

Марк только хмыкнул в ответ, догадавшись, что и в инспекции у нее имелись свои люди.

– Теперь наш театр стал похож на сатанинский вертеп, – попытался пошутить он. – Как бы не вспыхнул адским пламенем. Бывают же лампочки, стилизованные под свечи. Не лучше ли было бы использовать их? Все-таки это безопаснее.

– Наивный невежда! – кокетливо склонив голову набок, Божена одарила Марка надменным взглядом и ядовитой улыбочкой. – Что ты знаешь об опасности? Да ровным счетом ничего.

«Ну да, конечно. Подумаешь, на днях чуть не сгнил заживо, разве это опасность?» – собрался было возразить Марк, но промолчал. Ведь Божена тотчас напомнит ему, что он у нее в долгу. Да и ссориться со своей спасительницей было бы глупо. Он как будто предчувствовал, что ему еще придется обращаться к ней за помощью.

Так и вышло: явился, как говорится, с протянутой рукой.

Заслышав его приближение, Божена обернулась и, мгновенно изменившись в лице, выругалась:

– Черт, ну ты и пугало!

– Поэтому и пришел. Мне бы немного волшебного порошка…

– С какой стати? – Божена гневно прищурилась, уперев руки в бока. – Ты еще за тот раз не рассчитался!

– В таком случае отменяйте спектакль, а я пошел умирать. – Марк обреченно понурился.

– Потраченной на тебя порции недожитка мне хватило бы на год, а в тебе он за месяц сгорел! – Она негодующе нахмурилась. – Ах, да! Ты же срок уплаты долга пропустил, вот в чем дело. Кредитная ставка выросла. Но, знаешь ли, я не готова разбрасываться своим сокровенным запасом. Попроси Козельского, пусть поделится. Хотя… нет, это пустая трата времени, а у нас его в обрез. Идем в мою гримерку, надо что-то сделать с твоим лицом. Думаю, до спектакля ты сгнить не успеешь, а там заплатишь князю дань, и хворь отступит.

Обычные косметические средства вроде тональных кремов, консилеров и пудры не помогли, почерневшая кожа проглядывала даже сквозь множество слоев. Размазав остатки крема по лицу Марка, Божена злобно прошипела:

– Актерского грима у меня нет! Кто бы мог подумать, что он может понадобиться.

Выбросив испачканные спонжи и пустые тюбики в мусорное ведро, она извлекла из сумочки телефон и набрала номер.

– Козельский, сходите в подсобку, взгляните, не осталось ли после ремонта белой акриловой краски. Кажется, там было несколько банок. Нет, валик не надо, это не для стен.

Вскоре появился запыхавшийся нотариус с огромным, литров на двадцать, пластиковым ведром в руках.

– Краски нет, только жидкая штукатурка! – сообщил он, с громким стуком поставив ведро на пол.

– Открывайте! – велела она.

Как только крышка со щелчком приподнялась, Божена обмакнула спонж в густую белую массу, мазнула им по щеке Марка и, удовлетворенно кивнув, принялась покрывать краской его лицо.

– Сойдет! – оценив результат своих стараний, Божена обернулась к Козельскому, с любопытством наблюдавшему за происходящим. – А вы как считаете?

– Э-э-э… Может быть, ему еще скулы подрумянить? – неуверенно протянул тот.

– Подрумяним, и губы накрасим! – весело ответила Божена, вооружаясь огромной пуховкой.

– Вы что, собираетесь клоуна из меня сделать? – буркнул Марк, отпрянув от облака пудровой пыли, полетевшей ему в глаза, и заслоняясь от Божены руками. – Хватит с меня и побелки!

– Как хочешь. Я и так утомилась с тобой возиться. Смотри, мимикой на сцене не увлекайся, лучше воздержись от широких улыбок, не то штукатурка отвалится. Еще перепугаешь наших детишек.

Божена направилась к выходу. Козельский последовал за ней, прихватив ведро с штукатуркой. Время открытия театра почти наступило.

«Наших детишек», – мысленно повторил Марк с содроганием, провожая неприязненным взглядом свою спасительницу, но тотчас отогнал подбирающуюся к сердцу тоску. Не хватало еще расчувствоваться в самый ответственный момент. Ведь он сам выбрал такую судьбу – за год жизни должен отдать чью-то жизнь целиком. Сегодня ему представился второй шанс, чтобы заплатить долг подземельному князю. Если все пройдет успешно, у него появится в запасе не один год жизни, а гораздо больше. Года будут прибавляться с каждым спектаклем, и когда их наберется пара-другая сотен, можно будет надолго завязать с этим черным делом и пожить в свое удовольствие.

А ведь если бы не Божена Блаватская, он так и умер бы на тротуаре, и сейчас его останки догнивали бы под двухметровой толщей сырой земли. Но кто знает, может быть, само зло послало Марку эту демоническую женщину, чтобы та подсказала ему другой способ уплаты долга, ведь зло жаждало жертв, и одна лишь жалкая душонка Марка не могла удовлетворить его зверские аппетиты. В последнюю минуту до равноденствия, с наступлением которого Марк должен был умереть согласно условиям договора, Божена дала ему вдохнуть чудодейственный порошок, который называла «недожитком».

В тот момент Марку было все равно, что вдыхать, но позже он поинтересовался у нее природой этого вещества. Удивляя словоохотливостью, Божена пустилась в объяснения, будто ей нравилось говорить на эту тему:

– Недожи́ток – это время, недожитое людьми из-за внезапной смерти. Оно оседает в виде мельчайших пылинок в местах катастроф, убийств или там, где обитают любители экстрима, которые, возомнив себя неуязвимыми, играют со смертью в «кошки-мышки» и рано или поздно всегда проигрывают. Я нахожу такие места и собираю недожи́ток, но, должна заметить, что это адски кропотливый труд. Так что ты теперь задолжал не только подземельному князю, но и мне, Божене Блаватской, последовательнице международного теософского движения Елены Блаватской, бывшей супруги моего троюродного брата. Отсутствие кровного родства у нас с Еленой не стало препятствием для зарождения родства духовного, возникшего между нами еще в юности и продлившегося много лет, до самой смерти моей великой наставницы. К сожалению, тогда я еще не знала о существовании недожитка и не смогла продлить ее жизненный срок. Лишь в последние годы наши с Еленой взгляды на устройство мира сильно разошлись. Мне так и не удалось заручиться ее поддержкой, поэтому пришлось самой доносить до членов общества новые идеи. Те, кто вдохновился ими, отделились от основного движения и последовали за мной. К сожалению, Елена возненавидела меня за это. Она так и не поняла ничего!

– Чего именно она не поняла? – полюбопытствовал Марк, но на этот раз Божена оставила его без ответа, грубо отрезав:

– Не задавай глупых вопросов, тебе и подавно этого не понять! Да и времени на болтовню больше нет. Пора начинать заседание.

Этот разговор случился в первый день их знакомства, вернее – в ночь, когда они – Марк, Божена и Козельский – только прибыли в старинный дом на Чернавинском проспекте. К приезду Божены там приготовили трехкомнатные апартаменты, состоявшие из спальни, кабинета и просторной столовой, где гостей поджидал накрытый стол. Марк тогда был страшно голоден и поначалу видел лишь дымящиеся поджаристые стейки, исходившие кровавым соком на плоских белоснежных тарелках, но, наевшись, начал осматриваться. Судя по роскошному убранству, Блаватскую тут почитали важной гостьей. А сам путь, которым их привел сюда смотритель здания Грабарь, говорил о том, что место пребывания гостьи было тщательно засекречено: Марк ни за что не нашел бы эти апартаменты в одиночку и вряд ли смог бы выбраться наружу без провожатого.

Проследовав за Грабарем потайным ходом сквозь чучело медведя, они очутились в широком коридоре, далеко протянувшемся по обе стороны, с множеством высоких массивных дверей, поблескивавших золочеными ручками и замочными скважинами. Пол устилала пурпурного цвета ковровая дорожка с черным орнаментом; под потолком громоздились необъятные многоярусные люстры, сверкавшие хрустальными гранями в дрожащем пламени сотен свечей, заменявших лампы; с портретов, висевших на стенах, строго смотрели бледные лица, отливавшие масляным блеском.

Все двери выглядели так, будто за ними скрывались помещения масштабом не меньше дворцового зала, поэтому, когда Грабарь распахнул одну из них, Марк почти не удивился открывшемуся перед ним простору. Удивился он другому – как этот простор уместился в доме, пусть и очень длинном, но шириной от силы в три десятка метров? Ведь даже прихожая, или как там это называется во дворцах, выглядела для этого дома огромной, а из нее сквозь дверные проемы просматривались другие комнаты, еще большего размера. Заметив в одной из них стол, уставленный едой, Марк так и прирос взглядом к тарелкам. Божена велела ему разместить чемодан на подставке для багажа и снять грязную куртку, а сама, скинув плащ на услужливо протянутые руки Грабаря, скрылась за одной из дверей: судя по раздавшемуся шуму воды, там находилась ванная. Вернулась она оттуда еще прекраснее, чем была: тщательно расчесанные волосы засияли глянцем под свечными люстрами, на влажном, только что умытом лице разгорелся румянец, а лишенная плаща фигура, обтянутая кроваво-красным бархатом, заставила Марка забыть даже о голоде. Правда, любовался он недолго: взглянув на часы, висевшие над входной дверью, Божена воскликнула:

– Времени мало! Час до заседания. Ужинаем и выдвигаемся. Жду вас в столовой, поторопитесь.

Марк готов был броситься в столовую немедленно, но Грабарь остановил его и взглядом показал на дверь ванной, а Козельский напомнил, будто такое можно было забыть:

– Простите, вы ведь только что валялись на тротуаре.

Спустя две минуты, наспех умывшись и оросив белоснежно-зеркальную ванную грязными брызгами, Марк дорвался-таки до мяса и прочих угощений – сыров, овощных салатов, фруктов и пирожных, даже растерялся от такого изобилия и жадно хватал все подряд.

– Мясоруб и Сэр Эклер остались бы довольны твоим аппетитом, – заметила Божена с насмешкой. – Вижу, ты окончательно пришел в себя благодаря недожитку.

– А что, собственно, за недожиток такой? – спросил Марк, откусывая от куска мяса, нанизанного на вилку.

Тогда он и узнал, откуда берется целительный порошок. Как только его желудок наполнился, а голод утих, в голове начали рождаться новые вопросы, но Божена заявила, что им пора в зал заседаний. Грабарь в мгновение ока собрал остатки еды и грязную посуду со стола, сгрузил на тележку и куда-то увез, а вернулся, нарядившись в красный плащ. Еще три таких же плаща он принес с собой, два подал Марку и Козельскому со словами:

– Надевайте, всем посвященным так положено.

Затем он помог Божене облачиться в новый плащ, такой же красный, но с черным подбоем. Та с явной неохотой стянула края горловины узлом из золотистых шнуров и раздраженно процедила:

– Ох, уж эти церемонии!

Следом за Боженой они направились в коридор с портретами, повернули вправо и довольно долго шагали по прямой. Расстояние от апартаментов Божены до дверей зала заседаний показалось Марку больше, чем протяженность всего Чернавинского проспекта, но, возможно, так вышло из-за того, что он объелся и теперь хотел спать.

Грабарь вошел в зал и провозгласил сиплым голосом во всю силу своих легких:

– Ее темнейшее высочество Божена Блаватская!

Отступив в сторону, он пропустил Божену вперед. Она стремительно вошла, полы плаща взметнулись за ее спиной, заслоняя видимость, а когда опали, Марк потрясенно замер: зал заседаний выглядел совсем не так, как он себе представлял.

То, что внутри полумрак, он заметил сразу: люстр на потолке не было, и свет исходил откуда-то снизу, из углов. После освещенного коридора разглядеть внутреннее убранство было трудно, но по мере того, как глаза привыкали к сумраку, стало ясно, что никакого убранства… нет. Зал был пуст! Ничего похожего на стол, за которым положено совещаться, никаких кресел, ни даже кафедры для выступлений! Зато какое-то белесое полотнище свисало с потолка до самого пола почти по всей ширине зала. Божена с Козельским остановились перед этой завесой, нотариус поставил чемодан на пол и защелкал замками. Марк почувствовал толчок в спину.

– Проходите уже, не стойте на пороге, мне двери запереть надо! – сказал Грабарь шепотом – наверное, сорвал голос от чрезмерных усилий. Марку показалось, что смотритель побледнел и напрягся, как будто боялся чего-то.

– А где заседатели-то? – спросил Марк, тоже понизив голос.

– Скоро увидите. Все давно уже в сборе.

Марк скептически вскинул брови, обводя удивленным взглядом пустое пространство, в центре которого Божена с Козельским возились над чемоданом. Внутри что-то звякало, хрустело и поскрипывало, а потом оттуда хлынул поток зеленоватого света, направленный на полотно, и на его светлом фоне проступили силуэты людей, смирно сидящих на стульях с обратной стороны.

– Интересное кино, – пробормотал Марк себе под нос, приближаясь к полотну. – Чего это они там сидят, как приклеенные, и никто не встречает ваше темнейшество? – с ехидцей поинтересовался он, нависая над Боженой.

Она вскинула голову, поднялась и прошипела ему в лицо:

– Не заставляй меня жалеть о моем решении взять тебя в число посвященных. Не нарушай порядок. Иди, сядь на свое место и жди начала сеанса.

– Ух, ты! Правда, что ли, кино покажете? Все, молчу, молчу. Но… а где мое место?

– Ах, да, я не успела сказать, чтобы сменили таблички. На твоем месте написано «Арт-студия Зарубина». Но Виктора не будет, теперь это твой стул. – Помедлив, она добавила: – Наверное.

– Понял, это будет мой стул, если буду себя хорошо вести. Стул – это важно, постараюсь ради него.

– На твоем месте я бы так не веселилась. – Ее лисьи глаза отливали фосфорной зеленью в странном свете, исходившем из чемодана.

Марк краем глаза заглянул внутрь обшарпанного короба – ничего интересного, лишь моток проводов, какие-трубки и большая лампа, похожая на обычную лампу накаливания, разве что излучала не желтый, а зеленый свет.

– А что такого? Я, как-никак, сегодня воскрес, не каждый день такое бывает, почему бы мне и не повеселиться? – ответил Марк, пожав плечами.

– Еще неизвестно, как князь отнесется к твоему воскрешению. Вот сейчас все и выяснится.

– То есть, как это… «выяснится»? – настроение у Марка мгновенно испортилось. – Что вы хотите этим сказать?

– Обычно он присутствует на наших собраниях, и в этот раз мне придется держать перед ним ответ за тебя. Я нарушила закон, им установленный.

Воспринять всерьез такое заявление было трудно, но если Божена и пыталась шутить, то тщательно это скрывала.

– Обычно присутствует на собраниях, говорите? – переспросил Марк. – И каким же образом? Он, что, является прямо сюда?

– Иногда он к нам является, а бывает, и мы к нему. В зависимости от поставленных целей.

– А-а… Надо же! – Марк оттянул воротник мантии и, шумно выдохнув, спросил снова: – Интересно знать, каким видом транспорта он обычно добирается из Заполярья? Самолетом? Регулярным рейсом? Или у него личный борт имеется?

– При чем тут Заполярье? – Божена наградила Марка холодной улыбкой.

– Ну как, ведь там находится Лукоморье и Лунный чертог! Я сам там был!

– Мед-пиво пил, – с ехидцей поддразнила Божена. – «Лукоморье», «Чертог»… беспросветный невежда! – Она насмешливо фыркнула. – Много ли ты знаешь о Лукоморье? Видимо, лишь то, что это земля, населенная диковинными зверями и кудесниками. Но в мифах других народов тоже есть упоминания о подобных землях, и все они – часть одного мира. Этот мир еще называют потусторонним, он не привязан к конкретному месту на Земле. Неужто ты не догадался, что побывал в другом измерении? В Заполярье находится естественный переход, потому что на полюсах крайне тонка грань между мирами. Но это не значит, что нельзя перейти в другом месте. Думаешь, зачем мы тут с Козельским возимся? Настраиваем аппарат для открытия перехода. А ты, между прочим, задерживаешь процесс! Князь наверняка уже заждался нас.

Марку показалось, что он вот-вот грохнется в обморок.

– Вы шутите, ваше темнейшество? – спросил он упавшим голосом без всякой надежды на утвердительный ответ.

– Я уже все сказала насчет шуток, – услышав, как дрогнул ее голос, Марк понял, что она напугана до смерти. И вот тут-то он запаниковал. Если даже самой Блаватской стало страшно, значит, судьба его действительно висит на волоске.

– А зачем тогда вы меня спасли, если боитесь гнева князя? – Каверзный вопрос сам по себе слетел с языка.

– Пригодишься мне в одном деле, если, конечно, все удачно сложится.

– И что это за дело?

– Я тебе и так сообщила больше положенного. Будет с тебя, иди!

Марк послушно повернулся, отодвинул край занавеса, и, шаркнув потяжелевшими ногами, шагнул за него.

За полотном буквой «П» стояли стулья с высокими спинками, тринадцать штук – Марк пересчитал их, разглядывая присутствующих. Четыре стула в центре были свободны. На спинках, выступающих над головами сидящих, виднелись овальные таблички с надписями. Прежде чем пройти на отведенное для него место, Марк полюбопытствовал и прочитал некоторые из них:

Музей чучел, А. П. Грабарь

Аптека «Немочь прочь», А.Р. Рогов

Гриль-бар «Мясоруб», М.Я. Торопов

Кондитерская «Сэр Эклер», Э.В. Клер

Магазин зеркал «Магия отражений» К.И. Хрусталев

Парфюмерная лавка «Душка», А. М. Алицкая

Оптика «Глаз-Алмаз», Б.И. Зуев

Салон игровых приставок «Потехи час», Р.С. Прыгунов

Бутик модной одежды «Стройняшка», С.Л. Шпица

Отыскав нужный стул, с табличкой «Арт-студия Зарубина», Марк, сопровождаемый взглядами присутствующих, прошел и занял его. Спустя мгновение появился Грабарь и сел рядом.

Стараясь казаться невозмутимым, Марк непринужденно закинул ногу на ногу и принялся покачивать ей, но тут от подошвы отвалился кусок грязи и упал на пол с глухим стуком. Смутившись, Марк поспешно принял позу прилежного студента, сложив руки на коленях. Божена и Козельский все еще возились с обратной стороны занавеса над своим хитроумным устройством. Они приглушенно переговаривались, но слов было не разобрать. Наконец, Блаватская выпрямилась и, отбросив от лица волосы, сказала нотариусу с какой-то обреченной решимостью: