Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II. Том I

— Только, — прибавил господин Фудра, — вы понимаете, насколько трудно и деликатно подобное поручение; действуйте лишь тогда, когда будете совершенно уверены, и во всём проявляйте крайнюю осторожность: один неверный шаг не только погубит дело, но и навсегда лишит вас моего доверия. Хорошенько подумайте.

И я действительно задумался. Никогда прежде мне не поручали столь щекотливого дела, столь трудного для исполнения.

В следующий четверг я отправился поджидать молодую женщину и следовал за ней в течение двух часов, пока продолжалась её поездка в карете. Двадцать раз во время этой вынужденной прогулки вдоль стен у застав я приближался к этой катящейся коробке, внутри которой происходило нечто тайное, о чём я догадывался, но чего не мог застать собственными глазами, и двадцать раз поспешно удалялся, опасаясь какой-нибудь неловкости.

Итак, я видел, что мне необходимо принять решение, которое дало бы мне возможность исполнить моё деликатное поручение, и напрасно ломал голову, ничего не находя. Ночь, говорят, приносит совет; никогда прежде я не убеждался в истинности этой поговорки столь неопровержимо, как в данном случае. Я лёг спать в отчаянии, а поднялся спокойным и с ясной головой; я нашёл если не верный успех своего предприятия, то по крайней мере возможность довести его до благополучного конца. В следующий четверг я тщательно оделся и, вместо того чтобы идти на улицу Сен-Лазар, к особняку графини, направился прямо к заставе Клиши. Было без четверти двенадцать, и на площади стояла всего одна наёмная карета. Я подошёл к кучеру, хлопнул его по плечу и сказал: — Послушай, приятель, тут можно заработать луидор! Произнося эти слова, я поблёскивал между пальцами прекрасной золотой монетой, только что вышедшей из чеканки.

Почтенный кучер повернул ко мне свою хмельную физиономию и некоторое время смотрел на меня с туповатым видом.

— А что для этого нужно сделать, хозяин? — решился он наконец ответить.

— Самую простую вещь на свете. Вы останетесь здесь; я же встану возле решётки; вы будете отказывать всем, кто попросит вас подвезти, потому что мне нужно, чтобы вы оказались в распоряжении одного господина, который вот-вот должен появиться, и я подам вам знак; вы предложите ему свою карету, он сядет в неё и велит вам ждать, пока к нему не присоединится одна дама; тогда он прикажет вам ехать шагом по окружной дороге.

Вот в какой момент и каким образом вы сможете заработать свой луидор: вы устроитесь так, чтобы видеть, оставаясь незамеченным, что будет происходить внутри вашей кареты; вам нечего опасаться, это двое влюблённых, которые заняты друг другом больше, чем вами, и в известный момент вы предупредите меня жестом; я буду следовать за вашей каретой шаг за шагом.

— Ей-богу, хозяин, можете быть уверены, что ваша монета уже заработана.

В четверть первого прибыл итальянец; вскоре на свидание явилась молодая графиня, и влюблённая пара отправилась в путь,

более или менее подскакивая,

На благородных подушках нумерованного экипажа.

Между заставой Комба и заставой Шопинетт кучер обернулся и сделал мне выразительный знак, чтобы дать понять, что настал подходящий момент.

Я бросился к дверце кареты, резко распахнул её и застал обоих любовников за преступной беседой, как выражаются наши соседи по ту сторону Ла-Манша.

Оба остолбенели и не шевелились, словно окаменели; но поскольку, придя в себя после первого потрясения, молодой итальянец всё же мог попытаться оказать сопротивление, я обернулся к агентам, существовавшим лишь в моём воображении, но которые, как могли подумать мои голубки, вполне могли скрываться позади кареты:

— Господа, — сказал я громким голосом, — садитесь обратно в свою карету и следуйте за нами в префектуру полиции.

Затем я сам вскочил в карету. Кучер, который всё понял, стегнул своих кляч, и вскоре я смог доставить обоих в кабинет господина Фудра, который сам отвёл их к префекту.

Я ожидал упрёков со стороны неаполитанца, слёз со стороны женщины; но ни тот ни другая не пошевелились за всё время, пока находились в карете, и, забившись каждый в свой угол, с опущенными головами и глазами, почти не подавали признаков жизни.

На следующий день молодой итальянец получил паспорт с предписанием покинуть Францию в течение двадцати четырёх часов, а молодая графиня, подобно ворону Лафонтена, с сердцем...

... пристыжённым, смущённым,

Поклялась, но несколько поздно, что больше на этом не попадётся.

XII

КРАЖА У ПОСЛА НЕАПОЛЯ

В кабинете неаполитанского посла была совершена кража драгоценностей. Господин Анри, начальник второго отделения, и Видок, начальник сыскной бригады, по приказу префекта отправились в здание посольства, чтобы произвести тщательное расследование. Допросив прислугу, осмотрев помещения и убедившись, что никаких следов взлома не было, они заявили, что, по их мнению, дверь кабинета была плохо заперта или по забывчивости оставлена открытой и ловкий вор из тех, что входят в дом со словами «добрый день», воспользовался этим обстоятельством, чтобы совершить кражу. Видок добавил, что вскоре схватит виновного; прошёл месяц, а вор так и не был арестован.

В ту пору, как я уже говорил, офицеры охраны порядка ведали в своих округах как муниципальной полицией, так и сыскной службой; Видок же, со своей стороны, занимался сыскной службой во всей столице. Такое соперничество в служебных обязанностях породило между офицерами охраны порядка и начальником сыскной бригады не только зависть, но и ненависть.

Господин Дабасс, мой офицер охраны порядка, принадлежавший к числу тех, кто сильнее всего ненавидел Видока, задался целью раскрыть эту кражу, чтобы сбить с Видока спесь, которой тот кичился. С этой целью он вызвал меня и сказал: «Начальник сыскной бригады до сих пор не сумел найти похитителя драгоценностей, украденных в посольстве Неаполя; я рассчитываю на вас, чтобы вы обнаружили вора, и вот каким образом: я познакомился в Испании со слугой по имени Арман, который был мне обязан; теперь он служит у неаполитанского посла; я передам вам для него письмо, и, быть может, сведения, которые он вам сообщит, помогут вам выйти на след виновного; как только это будет сделано, ваша проницательность и ваши полицейские способности довершат остальное».

Арман полностью предоставил себя в моё распоряжение и провёл меня по разным помещениям особняка. Войдя в комнату, где произошла кража, я заметил, что на двери установили новый замок; я указал на это своему провожатому, сказав, что хотел бы осмотреть прежний замок; он отправился за ним. Я отвинтил внутреннюю пластину и увидел, что в той части, где поворачивается ключ, когда отпирают или запирают дверь, имелись небольшие царапины, которые мог оставить только плохо подогнанный поддельный ключ. Тогда я предположил, что кражу совершил не профессиональный вор, а кто-то из служивших в особняке, ночью проникший в кабинет при помощи плохо сделанного ключа или отмычки.

Я спросил моего собеседника, почему, обходя особняк, я не встретил ни одного слуги?

— Все они, — ответил он мне, — завтракают в буфетной. Этот ответ навёл меня на мысль, что неожиданное появление постороннего среди собравшихся слуг, быть может, вызовет у виновного некоторое волнение, по которому я сумею его распознать, будь то по его поведению или по его взглядам. Кроме того, я знал по опыту, что начинающий вор всегда выдаёт себя при такой проверке. Поэтому я попросил Армана представить меня своим товарищам как одного из его друзей. Моё появление произвело ожидаемое действие: все сперва посмотрели на меня, а затем продолжили есть. Но вскоре молодой человек лет двадцати несколько раз бросил на меня пристальные и беспокойные взгляды, которые, казалось, говорили: «Кто ты такой? И что ты здесь делаешь?..»

Когда мы вышли из буфетной, я попросил своего спутника сообщить мне кое-какие сведения об этом юноше. — Он пользуется, — ответил тот, — доверием посла; но я думаю, что совершенно незаслуженно, ибо мне не раз приходилось замечать, что он хитёр и лицемерен. После такой оценки у меня уже не оставалось никаких сомнений в его виновности. Я доложил об этих обстоятельствах и одновременно попросил предоставить в моё распоряжение инспектора Гайетти, чтобы установить наблюдение за этим человеком.

Прошло три дня, в течение которых мы его не видели; но на четвёртый, как только послу подали завтрак, мы увидели, что он вышел из особняка и направился к Гро-Кайю, поминутно оглядываясь, чтобы удостовериться, что за ним никто не следит. Это обстоятельство окончательно убедило меня в том, кто совершил кражу: он был передо мной! Дойдя до середины эспланады Инвалидов, он вдруг обернулся и направился прямо ко мне; тогда я сделал вид, будто его не замечаю, пообещав себе впредь соблюдать осторожность. Я велел Гайетти надеть рабочую блузу и кепку, чтобы успешнее следить за нашим вором; сам же шёл за товарищем, который на каждом углу улицы чертил мелом на стене знак, показывая мне, что он продолжает идти по этой улице либо свернул направо или налево.

Так мы добрались до Люксембургского сада, где наш неаполитанец встретился с человеком, ожидавшим его; они более часа прогуливались вместе. Мой товарищ прошёл мимо них, чтобы уловить несколько слов их разговора: они говорили по-неаполитански, и, хотя Гайетти сам был итальянцем, он всё же ничего не смог понять.

Наконец они расстались, один пошёл направо, другой налево. Я оставил Гайетти наблюдать за слугой, а сам последовал за незнакомцем, который привёл меня на улицу Турнон, дом 14, где я выяснил, что он неаполитанец и что к нему приходит лишь один человек — его двоюродный брат, слуга неаполитанского посольства.

— Больше никаких сомнений! — сказал я себе, — этот человек укрывает похищенные драгоценности! Мы продолжали наблюдать за обоими в течение четырёх дней без всякого результата, но на пятый день я находился на своём посту с шести часов утра, ожидая выхода моего незнакомца, когда около двух часов увидел, как молодой неаполитанец вошёл в дом своего двоюродного брата и вскоре вышел вместе с ним, чтобы отправиться в Люксембургский сад, где они, усевшись на скамью, принялись весьма оживлённо беседовать вполголоса. Мой товарищ, который пришёл ко мне, прошёл позади них, но сумел расслышать лишь одно слово: паспорт.

Выйдя из сада, они отправились на улицу Дофин купить большой чемодан, который двоюродный брат унёс к себе, а слуга вернулся в посольство. На следующий день в десять часов мой незнакомец отправился к полицейскому комиссару своего квартала, чтобы просить паспорт для поездки на родину. Со своей стороны, Арман, с которым я продолжал поддерживать отношения, сообщил мне, что молодой слуга попросил у посла паспорт, чтобы отправиться к матери, которая, по его словам, была опасно больна.

Это совпадение просьб о паспортах не могло оставить никаких сомнений в намерении двух двоюродных братьев скрыться от полицейских розысков, увезя с собой похищенные вещи. Я представил своему офицеру охраны порядка донесение обо всех этих обстоятельствах, и, хотя посол решительно отказался подавать официальную жалобу, префект всё же счёл необходимым выдать ордер. Обыск, произведённый в доме на улице Турнон, привёл к обнаружению похищенных драгоценностей; обоих неаполитанцев передали послу, который немедленно отправил их в Неаполь.

Префект ознакомил посла с моими донесениями, и тот распорядился вручить мне в качестве вознаграждения 500 франков, которые я разделил с Гайетти.

XIII

ПОБЕГ ИЗ СЕНТ-ПЕЛАЖИ И ЛЕЧЕБНИЦЫ

Вследствие беспорядков, вызванных в июне 1820 года законом о двойном голосовании, командир эскадрона Дювержье, чьи бонапартистские убеждения были хорошо известны и который в 1815 году организовал вольные отряды и федератов Кальвадоса, был арестован по двум обвинениям: 1° в том, что возглавлял скопление более двадцати вооружённых человек; 2° в том, что оказал сопротивление представителям власти и возбуждал среди граждан ненависть друг к другу и стремление к гражданской войне.

По этим двум пунктам обвинения он был приговорён к пяти годам тюремного заключения.

Дювержье содержался в Сент-Пелажи, но преданные друзья составляли для него план побега, и меры были приняты столь искусно, что он бежал в одно мгновение. Оказавшись за тюремными запорами, труднее всего было избежать полицейских розысков и добраться за границу.

Как только стало известно о побеге, полиция принялась за поиски и, не зная, в каком направлении вести расследование, определила круг всех друзей и знакомых командира эскадрона и установила за ними деятельное наблюдение. Они придумали одно из самых простых средств, которое именно благодаря своей простоте ускользнуло от проницательности тех, кому было поручено разыскивать беглеца. Они отправились к некоему господину X***, врачу, содержавшему лечебницу и хорошо известному своей преданностью Бурбонам и пылкостью политических убеждений.

— Сударь, — сказали они ему, — мы пришли доверить вашей чести дело чрезвычайно щекотливое. Командир эскадрона Дювержье, наш друг, осуждённый, как вам известно, за июньские беспорядки, сумел бежать из тюрьмы; к несчастью для него, сразу после побега он опасно заболел и сейчас находится в таком состоянии, что ещё некоторое время не сможет покинуть Париж. Лечить его на дому означало бы подвергнуть опасности обнаружения; поэтому мы и обратились к вашей всем известной честности и, хотя придерживаемся иных взглядов, пришли спросить вас: позволите ли вы порядочному человеку умереть без помощи или, обещав нам сохранить тайну, согласитесь принять его в своё заведение и вернуть ему здоровье?

Господин X*** обещал хранить об этом деле полнейшее молчание, принять больного и ухаживать за ним из милосердия.

Друзья Дювержье ушли, смеясь над успехом своей уловки, и, как они и предполагали, произошло следующее: едва врач избавился от посетителей, как поспешил в префектуру сообщить полиции, что в тот же день командир эскадрона Дювержье, тяжело больной, будет доставлен в его лечебницу людьми, которые помогли ему бежать. Префект, уверенный, что схватит его в этой своего рода мышеловке, поручил офицеру охраны порядка Д*** принять необходимые меры для ареста беглеца и тех, кто будет его сопровождать.

Дельпеш, Гайетти и я были поставлены для наблюдения на участке земли возле полуразвалившейся хижины напротив заведения врача.

Выбор именно нас для такого дела был нам весьма неприятен, ибо все трое, осуждая бесчестные средства, порождаемые политическими страстями, мы инстинктивно пришли к одной и той же мысли. Оставшись одни, мы решили сделать всё от нас зависящее, чтобы наше поручение не увенчалось успехом; для этого мы расположились так, что Дювержье, прибыв, никак не мог бы нас не заметить и, естественно, должен был бы тогда повернуть обратно.

Но все наши старания быть замеченными оказались совершенно напрасными, поскольку беглый заключённый так и не появился. Мы находились на своём посту уже четыре дня, когда офицер охраны порядка Д*** явился приказать нам прекратить наблюдение в десять часов вечера, если не произойдёт ничего нового. Мы приняли этот приказ тем с большим удовольствием, что стоял январь, погода была очень суровой и мы, расположившись на своего рода строительном дворе, открытые всем непогодам этого времени года, изнывали от нетерпения и холода.

Что же касается командира эскадрона Дювержье, то благодаря уловке, к которой прибегли его друзья, он спокойно покинул Францию, пока с нетерпением ожидали, что он сам придёт и отдастся в руки полиции.

XIV

КОНГРЕГАЦИЯ В ПРЕФЕКТУРЕ ПОЛИЦИИ

Король Людовик XVIII, обладавший выдающейся рассудительностью, сумел среди забот изгнания оценить, сколь велики были перемены, происшедшие во французском обществе с 1789 года; поэтому, вступая на престол, он твёрдо намеревался считаться с новыми идеями, порождёнными всеми потрясениями, через которые прошла Франция; к несчастью, высокая разумность, руководившая им, не находила понимания у всего его окружения. Многие эмигранты вернулись с намерением вновь завоевать свои прежние привилегии при помощи абсолютизма монархии, основанной на божественном праве, и дух, вдохновлявший их, обрёл воплощение в Обществе Иисуса. Этот знаменитый орден воспользовался их старой ненавистью и, чтобы разрушить мудрые намерения короля, организовал грозную партию конгрегации, которая вскоре образовала тайное правительство, связанное со всеми европейскими дворами.

Во время конгресса в Ахене конгрегация отправила в этот город одного из наиболее преданных своих членов, маркиза де М***; префект полиции послал туда офицера охраны порядка Бюргера и двух агентов для наблюдения за французским послом и установления связей со слугами высокопоставленных лиц, участвовавших в конгрессе. Один из агентов был братом офицера охраны порядка, а другой, по имени Луи, — его шурином; они едва не раскрыли интригу, орудием которой служили, поскольку однажды были застигнуты при попытке шпионажа; однако Бюргер оказался достаточно ловок, чтобы выручить их из этого затруднительного положения, не выдав тайны их поручения.

Что же касается маркиза, то он вскоре установил отношения с министрами иностранных держав; человек весьма любезный, но вместе с тем непреклонно упорный в своих замыслах, он обладал даром убеждения, столь пагубным для противной стороны в дипломатических делах, и ему было поручено противодействовать герцогу де Ришельё, которому король доверил добиться немедленного вывода союзных армий из Франции.

Маркиз действовал так искусно, что, склонив министров на свою сторону, доказал им, будто, как только иностранные войска будут выведены, Франция вновь окажется под игом бонапартистов, которые только и ждали этого обстоятельства, чтобы поднять восстание; но герцог де Ришельё, пользовавшийся совершенно особым благоволением российского императора, не признал себя побеждённым и обратился непосредственно к Александру, который тогда обладал решающим влиянием на союзников. Он представил ему действительное положение Франции и добился от этого государя освобождения французской территории от иностранных войск.

Тайное правительство разжигало один заговор за другим, чтобы напугать короля и внушить ему мысль, будто представительная система слишком слаба для обуздания революционных страстей; таким способом оно надеялось побудить Людовика XVIII уничтожить Хартию и восстановить абсолютное правление.

В ту пору чёрный кабинет, о котором столько говорили и существование которого столь упорно отрицали заинтересованные лица, действовал без передышки. Некому Ленуару, отличавшемуся необыкновенной ловкостью и сноровкой, было поручено вскрывать переписку, депеши послов и министров, а также письма, адресованные лицам, подозреваемым в либеральных взглядах. Сняв с них копии, он возвращал документу первоначальный вид, не оставляя ни малейшего следа совершённого вскрытия и не давая возможности заподозрить, что печать была нарушена. Письма простых частных лиц изымались на почте; но в отношении переписки французских министров и послов, аккредитованных при Тюильрийском дворе, требовалось больше предосторожностей, и перехватить её было труднее. Тем не менее способ был найден.

Один полицейский агент, бывший лакей графа Дарю, умевший под самой обыкновенной наружностью и простодушным выражением лица скрывать самого ловкого, самого тонкого, самого хитрого, самого изворотливого человека из всех, кого я знал в своей жизни, получил поручение золотом подкупать верность слуг, которым высокопоставленные лица доверяли перевозку депеш.

Добившись этого первого успеха, агент назначал неверному слуге свидание, на которое тот приносил доверенный ему документ. Наш хитрый приятель тотчас относил пакет в упомянутый кабинет. Ленуар с необычайной ловкостью немедленно снимал печати. Искусный писец снимал копию с депеши, которую проворно вкладывали обратно в конверт, где печати вновь прикладывались с точностью, способной обмануть самые проницательные глаза.