Корректура реальности: Точка невозврата

Глава 1: Новая разметка

Картонная коробка с надписью -Книги. Спец. литература- весит ровно четырнадцать килограммов. Я знаю это, потому что мои дельтовидные мышцы начинают ныть именно на этой отметке, а в пояснице появляется то самое знакомое по стадиону натяжение, которое тренеры называют предвестником надрыва, а я - сигналом к предельной концентрации. В спортивном прошлом это означало, что пора сбрасывать темп, но в моей нынешней жизни, где я сама себе и тренер, и цензор, и ломовая лошадь, это означает лишь то, что нужно плотнее прижать подбородок к краю гофрокартона и сделать еще десять шагов до двери квартиры 402.

Переезд это не начало новой главы, как любят писать в дешевых романах с мягкой обложкой. Это техническая правка. Удаление лишних пробелов, вырезание затянувшихся абзацев и попытка привести хаотичный текст своего существования к единому шрифту. Желательно - максимально простому, без засечек. Мой старый адрес был перегружен метафорами, которые я больше не могла переваривать: запахом чужих духов в лифте, скрипом половиц, которые помнили шаги матери, и невыносимым, липким чувством, что за мной постоянно кто-то не успевает. Здесь, в этом бетонном параллелепипеде, пахнет только строительной пылью и пустотой. Идеальный холст для редактуры.

Я опускаю коробку на голый пол. Звук удара получается глухим, коротким, как точка в конце предложения. Мои икроножные мышцы, забитые после восьмого подъема без лифта, продолжают вибрировать. Это мышечная память - тело ждет продолжения нагрузки, оно не верит в отдых. Я выпрямляюсь, чувствуя, как позвонки встают на места с сухим, едва слышным щелчком.

Первым делом - замок. Я проверяю его трижды. Поворот ключа - раз. Поворот ключа - два. Сопротивление механизма ощущается пальцами как лингвистическая трудность: когда ты понимаешь смысл фразы, но не можешь подобрать точный синоним. Замок работает исправно. Это моя первая граница. Мой первый знак препинания, отделяющий внутреннее пространство от внешнего хаоса.

Затем - малярный скотч. Я отрываю ровный кусок, стараясь не оставить зазубрин на краях. Это важно. Если край будет рваным, я буду думать о нем всю ночь. Я заклеиваю дверной глазок. Теперь я не вижу их, а они не видят меня. Мир за дверью перестал быть визуальным, он стал акустическим. И это меня устраивает. В акустике меньше лжи. Глаза можно обмануть перспективой или освещением, но звук - это всегда вибрация, это физика, это честная передача энергии через плотность среды.

Я оглядываю комнату. Коробки стоят по периметру, как солдаты на плацу или, вернее, как блоки текста, которые еще предстоит структурировать. Я подхожу к первой стопке и начинаю выравнивать ее по линии плиточного шва. Мои движения механистичны. Левая рука придерживает угол, правая - подталкивает основание. Расстояние от плинтуса должно быть ровно пять сантиметров. Пять - хорошее число. Оно нечетное, но устойчивое.

Когда я занималась легкой атлетикой, мой мир состоял из таких вот разметок. Белая линия - ты внутри. Заступила - фальстарт. Жизнь была понятной, пока она укладывалась в секундомер и длину прыжка. Проблемы начались, когда разметка стерлась. Когда мать начала кашлять по ночам, а я думала, что это просто сухой воздух в квартире, и продолжала натягивать компрессионные гетры, готовясь к утреннему кроссу. Моя невнимательность тогда была стилистической ошибкой чудовищного масштаба. Я пропустила главный маркер - изменение цвета ее лица, замедление ее движений, то, как она начала опираться на стол, прежде чем сесть. Я редактировала свои результаты на треке, пока ее жизнь превращалась в черновик, который скоро должны были выбросить.

С тех пор я не доверяю интуиции. Я верю только фактам, которые можно измерить.

Я выравниваю последнюю коробку. Теперь они образуют идеальную прямую. В этом есть определенная эстетика - эстетика строгого контроля. Мой внутренний корректор удовлетворенно кивает. Лишние переменные исключены. График работы на завтра: подъем в 6:00, перевод технической документации для чешского завода по производству подшипников (тридцать страниц сухого, предсказуемого текста), два часа на разбор вещей, отбой в 22:00. Никаких исключений. Никаких импровизаций.

В квартире 402 абсолютная тишина. Она настолько плотная, что я слышу собственное дыхание - ровный, размеренный цикл. Вдох на три счета, выдох на четыре. Легкие работают как хорошо смазанные поршни. После травмы колена я перестала бегать на результат, но привычка следить за физиологией осталась. Тело - это тоже текст, и сейчас мой текст звучит лаконично.

Я сажусь на единственную табуретку, которую успела распаковать. Холод пластика просачивается сквозь тонкую ткань спортивных брюк. Хорошо. Холод помогает фокусироваться. Я закрываю глаза, пытаясь прочувствовать пространство через подошвы кроссовок. Вибрации дома - это его истинный голос. Гул труб, далекое эхо лифта, шелест вентиляции. Это фоновый шум, белый шум, который не несет в себе угрозы. Он предсказуем.

И тут это происходит.

Звук сверху.

Это не просто шум. Это не скрип кровати и не шаги соседа. Это резкий, тяжелый, металлический удар. Как будто кто-то сбросил на пол огромную стальную балку или чугунную плиту. Звук не затухает сразу, он уходит в бетонные перекрытия, заставляя воздух в моей квартире вздрогнуть.

Моя реакция мгновенна и полностью лишена разума. Это чистая физиология. Кортизол бьет в надпочечники так сильно, что я чувствую металлический привкус во рту. Мое тело группируется для рывка - пятки отрываются от пола, бедра напрягаются, подбородок прижимается к груди. Это поза спринтера на колодках. Старт. Но бежать некуда.

Я замираю в этом нелепом, напряженном положении, вцепившись пальцами в края табуретки. Мышцы дрожат от избыточного напряжения. В голове вспыхивает красная лампочка: ошибка системы. Этого звука не должно было быть. В плане дома, который я изучала перед покупкой, квартира сверху значилась как пустующая. Риелтор, этот скользкий тип с запахом дешевого одеколона и избытком прилагательных в речи, клялся, что 502-я выставлена на продажу после капитального ремонта и там никто не живет.

- Тишина и покой, Ника, - говорил он, растягивая гласные. - Вы же этого искали? Верхний этаж, никаких соседей над головой, только небо и ваши мысли.

Я купилась на его синтаксис. И теперь этот -покой- отозвался во мне такой вибрацией, что у меня до сих пор звенят зубы.

Я медленно, заставляя каждую мышцу подчиняться воле, расслабляю плечи. Вдох. Выдох. Спокойно. Синонимы к слову -страх-: опасение, тревога, мандраж. Ни одно из них не подходит. То, что я чувствую, это не страх в чистом виде. Это раздражение от того, что в мою идеально выстроенную структуру вмешался внешний фактор, который я не могу отредактировать.

Я встаю. Колени слегка подгибаются, но я держу спину ровно. Нужно проверить. Если это ремонт, то почему так поздно? Если это новые жильцы, то почему они бросают на пол наковальни?

Я подхожу к окну. На улице уже густеют сумерки, превращая город в нечеткий набросок углем. Мое отражение в стекле выглядит чужим: бледная кожа, глаза, в которых застыла привычная настороженность, волосы, собранные в тугой узел на затылке. Я похожа на учительницу начальных классов, которая только что обнаружила в диктанте отличника фатальную ошибку.

Тишина сверху становится еще более гнетущей, чем сам звук. Она не естественна. Она кажется рукотворной. Я прислушиваюсь, затаив дыхание, так, что слышу стук собственного сердца в ушах. Тук-тук. Тук-тук. Это ритм моего страха, и он мне чертовски не нравится.

Я решаю, что сидеть и ждать второго удара - это путь к поражению. Мой паттерн защиты - действие. Если монстра можно описать, значит, его можно контролировать. Я выхожу в коридор, обуваюсь, не глядя в зеркало, и выхожу из квартиры.

Лестничная клетка встречает меня запахом свежей краски и холодным светом люминесцентных ламп. Я иду вверх по ступеням. Моя походка бесшумна - привычка, выработанная годами тренировок, когда нужно было беречь суставы. Одна ступенька, вторая, площадка.

Дверь 502-й квартиры выглядит точно так же, как моя. Массивная, серая, с аккуратным номером из латуни. Никаких звуков из-за нее не доносится. Я стою перед ней, чувствуя, как холодок пробегает по икроножным мышцам. Это не холод от сквозняка, это реакция тела на неопределенность.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, но замираю в сантиметре от поверхности. Мой внутренний редактор шепчет: -Лишнее действие. Удалить-. Что я скажу? -Извините, вы не могли бы ронять свои железки потише?- Или: -Ваш шум нарушает мою внутреннюю разметку-? Это звучит жалко. Это звучит как признание уязвимости.

И в этот момент дверь открывается.

Я не успеваю отступить. Мое тело, привыкшее к мгновенным реакциям, просто застывает, превращаясь в статую.

На пороге стоит мужчина.

Он высокий - мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. На нем простая черная футболка, которая подчеркивает разворот плеч, и серые брюки. Никакой домашней расслабленности. Он собран, как здание, построенное с учетом всех сейсмических нагрузок. В его лице нет мягкости - только жесткие, прямые линии: переносица, скулы, челюсть. Архитектурная четкость.

Он не выглядит удивленным моим присутствием. Он смотрит на меня так, будто я - неизбежный элемент ландшафта, который он уже успел оценить и внести в чертеж. Его глаза холодные и внимательные, они не скользят по мне, они меня сканируют.

- Вы что-то хотели? - его голос звучит низко, без всяких вводных слов и вежливых интонаций. Это голос человека, который привык отдавать распоряжения, а не вести светские беседы.

Я чувствую, как во мне закипает привычное раздражение, смешанное с чем-то новым, трудно поддающимся определению. Его манера речи - это вызов моей системе контроля.

- Я живу под вами, - говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально сухо и деловито. - Квартира 402. У вас только что упало что-то тяжелое. Металлическое. Звук был такой силы, что у меня в шкафу зазвенела посуда, которой там еще нет.

Я вру про посуду, чтобы придать своим словам больше веса. В редактуре это называется гиперболой, и иногда она необходима для усиления эффекта.

Он слегка наклоняет голову набок. Его взгляд перемещается на мои руки, которые я непроизвольно сжала в кулаки.

- Посуда, которой нет, - повторяет он, и в его голосе проскальзывает тень иронии. Она сухая, как старый пергамент. - Это интересная физическая аномалия.

- Аномалия - это шум в жилом доме в десять вечера, - парирую я. - Риелтор сказал, что эта квартира пуста.

- Риелторы склонны к избыточному использованию эпитетов, - произносит он, делая шаг вперед.

Он выходит на лестничную клетку, и я вынуждена отступить на шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. Его присутствие ощущается физически, как избыточное давление в замкнутом пространстве. Он не пытается казаться дружелюбным. Он просто есть, и это - факт, с которым мне придется считаться.

- Меня зовут Арсен, - говорит он, закрывая дверь за собой. Ключ в его руке небрежно позвякивает. Металл о металл. Тот самый звук, только в миниатюре. - И я здесь живу. Временно. Пока идет установка оборудования.

- Какого оборудования? - я прищуриваюсь. Мой мозг уже начал подбирать синонимы к ситуации: вторжение, нарушение, сбой.

- Несущего, - коротко бросает он. - Вам не о чем беспокоиться. Это был разовый инцидент. Ошибка в расчетах траектории.

Он говорит как архитектор, и это меня бесит еще больше. Его речь лишена украшательств, она функциональна до тошноты. Он не оправдывается, он констатирует факт, лишая меня возможности для контратаки.

- Ошибки в расчетах обычно приводят к обрушениям, - замечаю я, чувствуя, как в икрах снова начинает пульсировать напряжение. - Я бы предпочла, чтобы в моем новом доме потолок оставался на месте.

Арсен делает еще один шаг. Теперь он стоит совсем близко. Я чувствую запах его парфюма - что-то холодное, с нотами бетона и хвои. Странное сочетание, но очень логичное для него. Он смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как в его глазах отражается свет лампы.

- Ваше тело говорит, что вы готовы к нападению, - вдруг произносит он. Его голос стал тише, но в нем появилось давление, которое невозможно игнорировать. - Вы стоите в позиции, из которой удобно либо бежать, либо наносить удар. Вы спортсменка?

Этот вопрос застает меня врасплох. Мой внутренний критик в панике ищет подходящий ответ, но находит только пустоту. Откуда он знает? Неужели моя мышечная память настолько очевидна для постороннего глаза?

- Я переводчик, - отвечаю я, стараясь сохранить лицо. - А моя позиция продиктована тем, что я не люблю, когда на меня роняют швеллеры среди ночи.

- Переводчик, - он пробует это слово на вкус, будто проверяет его на прочность. - Значит, вы привыкли работать с чужими смыслами. И пытаетесь навести в них порядок. Понимаю. Но мой шум - это не ошибка в тексте, Ника. Это рабочий процесс.

Он знает мое имя. Откуда? Ах да, почтовый ящик или список жильцов у консьержа. Он подготовился. Это вызывает у меня новый прилив адреналина. Он наблюдает за мной. Он уже внес меня в свой чертеж.

- Откуда вы... - начинаю я, но он перебивает меня жестом. Его ладонь, широкая и с длинными пальцами, на мгновение зависает в воздухе между нами.

- Доброй ночи, соседка из 402-й. Постарайтесь расслабить трапециевидные мышцы. Они у вас слишком напряжены. Это мешает кровоснабжению мозга.

Он разворачивается и уходит к лифту, не дожидаясь моего ответа. Его походка уверенная, тяжелая, но на удивление тихая. Я стою на площадке, чувствуя себя так, будто мне только что вернули рукопись, исчерканную красным карандашом. Он не просто нарушил мою тишину. Он взломал мой код.

Я возвращаюсь в свою квартиру, закрываю дверь на все замки и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится в ритме рваного синкопированного джаза. Это ненормально. Моя разметка нарушена. Мой контроль - фикция.

Я иду в центр комнаты и сажусь на пол, прямо на холодную плитку. Коробки с книгами смотрят на меня своими ровными рядами, но они больше не приносят утешения. Я чувствую вибрацию потолка. Нет, сейчас там тихо, но мое тело продолжает транслировать тот удар, ту стальную мощь, которая ворвалась в мою жизнь.

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором всплывает лицо Арсена. Его холодный взгляд, его архитектурная челюсть. Он сказал, что это была -ошибка в расчетах-. Но такие люди, как он, не ошибаются просто так. Каждое их действие имеет несущую конструкцию.

Что он там устанавливает? И почему мой ужас перед этим звуком вдруг сменился этим странным, пугающим приливом жизни?

Впервые за долгое время я не чувствую себя прозрачной. Я чувствую себя осязаемой. Потому что кто-то - кто-то опасный и внимательный - заметил мои напряженные мышцы. Кто-то прочитал мой текст раньше, чем я успела его отредактировать.

Я провожу рукой по малярному скотчу на глазке. Он шершавый, дешевый, временный. Как и всё здесь.

Тишина в квартире 402 теперь кажется мне не покоем, а затишьем перед фальстартом. Я знаю это состояние. Весь организм мобилизован, все чувства обострены до предела. Ты ждешь выстрела. Ты ждешь сигнала, чтобы сорваться с места и бежать, не оглядываясь.

Но в этот раз я не побегу.

Я встаю, подхожу к коробке с надписью -Инструменты- и достаю канцелярский нож. Его лезвие выходит с сухим, хищным звуком. Я аккуратно подрезаю край скотча на глазке и снимаю его.

Я хочу видеть.

Даже если то, что я увижу, разрушит мой фундамент до основания. Даже если этот Арсен - это та самая стилистическая ошибка, которую невозможно исправить, а можно только переписать вместе со всей книгой.

Я приникаю к глазку. В коридоре пусто. Свет люминесцентных ламп дрожит, создавая на стенах призрачные узоры. Тишина.

И вдруг - снова.

Тот же звук. Но тише. Как будто что-то металлическое медленно протащили по полу прямо над моей головой. Скрежет, от которого зубы сводит судорогой.

Я не вздрагиваю. Мои ноги плотно прижаты к полу. Я чувствую каждую вибрацию, каждый микрон движения сверху. Это мой новый режим тренировок. Мой новый текст.

Я выключаю свет в прихожей и остаюсь в полной темноте. Теперь я - просто точка наблюдения. Я - корректор, который ждет следующего знака.

Где-то глубоко внутри, в той зоне, которую я так старательно заклеивала скотчем равнодушия, просыпается забытое чувство. Это не страх. Это азарт. Тот самый азарт, который гнал меня по дорожке стадиона, когда легкие горели от нехватки кислорода, а мир сужался до одной единственной цели.

Арсен думает, что он здесь архитектор. Он думает, что он управляет пространством и моими мышцами.

Но он забыл одну важную вещь.

Переводчик - это тот, кто всегда знает скрытый смысл. Тот, кто видит подтекст там, где другие видят просто стены. И я собираюсь перевести его присутствие в моей жизни на язык, который будет понятен мне одной.

Я сажусь на пол у двери и прижимаю ухо к холодному дереву.

- Давай, - шепчу я в темноту. - Урони еще что-нибудь. Покажи мне свою конструкцию.

Сверху раздаются шаги. Размеренные. Тяжелые. Арсен ходит по своей квартире так, будто он замеряет территорию. Каждый шаг - как удар молотка.

Я закрываю глаза и начинаю считать.

Один. Два. Три.

На счете десять звук прекращается прямо над тем местом, где я сижу.

Мы разделены только слоем бетона и несколькими метрами пустоты. Я чувствую его присутствие так отчетливо, будто он стоит прямо за дверью. Мое тело группируется. Кортизол, мышечная память, фальстарт.

Нет. Не фальстарт.

Это начало.

Я провожу пальцами по полу, чувствуя легкое тепло, исходящее от перекрытий. Или мне это только кажется?

В пустой квартире 402 становится невыносимо тесно. И впервые за многие годы мне это нравится. Мне нравится, что тишина нарушена. Мне нравится, что мой мир больше не является ровным списком коробок вдоль стены.

Я сижу в темноте и жду. Мой внутренний редактор откладывает карандаш. Сейчас не время для правок. Сейчас время для первого черновика.

И этот черновик обещает быть очень грязным, очень сложным и абсолютно непредсказуемым.

Я улыбаюсь в темноту, чувствуя, как расслабляются, наконец, мои трапециевидные мышцы. Арсен был прав - напряжение мешало мне соображать.

Теперь я соображаю очень ясно.

Если он хочет играть в архитектуру, я буду играть в археологию. Я докопаюсь до его фундамента. Я узнаю, что он прячет за своими несущими конструкциями.

Звук сверху повторяется. Короткий, металлический лязг. Как будто защелкнулся замок на клетке. Или, наоборот, открылся.

Я прижимаюсь лбом к двери.

- Игра началась, сосед, - тихо говорю я.

И тишина за дверью кажется мне самым громким ответом в мире.

Мой переезд завершен. Новая разметка нанесена. И на этот раз я не пропущу ни одной детали. Больше никакой слепоты. Больше никаких пропущенных симптомов.

Я буду смотреть. Я буду слушать. Я буду чувствовать костями.

Потому что в этом бетонном коробе, среди коробок с книгами и запаха свежей краски, я наконец-то почувствовала себя живой. И виной тому - тяжелый металлический предмет, упавший в квартире 502.

Объект наблюдения стал наблюдателем.

Текст начал писать сам себя.

И я не собираюсь удалять ни одной строчки.

Глава 2: Аудиодизайн полуночи

Темнота в этой спальне не была черной. Она была густого, пыльного серого цвета, как плохо пропечатанный газетный разворот. Я лежала на спине, вытянувшись в струну, и чувствовала, как матрас пытается поглотить мои лопатки. В новой квартире всегда так: ты спишь не внутри помещения, а внутри чужого ожидания. Стены еще не привыкли к моему дыханию, они выталкивали его обратно, заставляя воздух казаться тяжелым, недоредактированным.

Мое тело, приученное годами тренировок к режиму мгновенной мобилизации, отказывалось уходить в фазу глубокого сна. Икроножные мышцы подергивались - едва заметный тик, наследие стометровок, когда ты стоишь в колодках и ждешь выстрела. В легкой атлетике есть такое понятие, как фальстарт. Ты срываешься на долю секунды раньше, потому что твоя нервная система уже не может сдерживать накопившийся потенциал. Сейчас я чувствовала себя именно так: вечный фальстарт в пустоту.

Я смотрела в потолок, где по белому полотну ползла тонкая трещина. В свете уличного фонаря она казалась карандашной правкой на полях рукописи. Ошибка. Здесь что-то не так. Нужно заменить этот фрагмент.

Сверху раздался первый звук.

Это не был хлопок или удар. Это был шаг. Один, тяжелый, уверенный. Словно кто-то наверху, в квартире 502, надел ботинки на толстой подошве и просто переставил ногу. Я замерла. Мое сердце не забилось быстрее - оно просто сменило ритм на более жесткий, техничный. Кровь зашумела в ушах, создавая белый шум, сквозь который я пыталась отфильтровать реальность.

Второй шаг. Третий.

Они были размеренными. Человек наверху шел по диагонали, от окна к двери. Я мысленно рисовала схему его передвижений. Если планировка 502-й совпадает с моей, то сейчас он проходит мимо воображаемого комода. Еще три шага - и он окажется в центре комнаты.

Шаги оборвались ровно над моей кроватью.

В этот момент я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод, но не тот, от которого хочется кутаться в одеяло, а физиологический холод выброса кортизола. Мои мышцы сгруппировались. Я была готова к рывку, к тому, чтобы вскочить и бежать, но бежать было некуда. Это была клетка из бетона и моих собственных ожиданий катастрофы.

Я лежала неподвижно, боясь, что скрип моей кровати выдаст мое присутствие. Глупо. Он и так знает, что я здесь. Арсен знает. Или тот, кто сейчас стоит прямо над моей головой.

Тишина затянулась. Она стала плотной, осязаемой, как невычитанный абзац текста, в котором слишком много лишних знаков препинания. Я медленно, стараясь не производить ни звука, протянула руку к прикроватной тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус смартфона. Экран вспыхнул, ослепив меня на мгновение. 03:14. Время, когда мир кажется наиболее хрупким и склонным к энтропии.

Я открыла диктофон. Нажала на запись.

Зачем я это делаю? Внутренний редактор ехидно заметил: ты собираешь доказательства. Ты хочешь, чтобы хаос стал структурой. Если ты сможешь зафиксировать этот шум, он перестанет быть плодом твоего воображения. Он станет файлом. А файл можно удалить, переименовать или отправить в корзину.

На экране заплясала тонкая синяя линия звуковой волны. Сначала она была почти плоской - мелкие колебания моего дыхания и гул холодильника из кухни. Но потом сверху снова раздалось движение.

Это не были шаги. Это был звук волочения. Что-то тяжелое, с тупыми краями, медленно тащили по полу. Скряб-скряб. Металл по бетону или дереву. Звук был настолько отчетливым, что я костями почувствовала вибрацию, прошедшую через плиту перекрытия. Моя челюсть непроизвольно сжалась. Мышечная память напомнила, как сводит зубы от натуги на финишной прямой, когда легкие горят, а мозг твердит: еще немного, не сдавайся.

Я перевела взгляд на вентиляционное отверстие под потолком. Оно было закрыто старой пластиковой решеткой, пожелтевшей от времени. Именно оттуда, как мне казалось, звуки доносились наиболее чисто. Воздуховод работал как гигантский слуховой аппарат, транслирующий мне жизнь верхнего этажа.

В голове всплыл образ Арсена. Его манера стоять - слишком прямо, слишком неподвижно. Его речь, лишенная эмоциональных украшательств. Он говорил как архитектор: несущие конструкции, фундамент, расчеты. Никаких прилагательных, только существительные и глаголы. Арсен - это текст, прошедший через суровую цензуру. Но что он вырезал? Какие абзацы своего прошлого он посчитал лишними и выбросил в мусорное ведро?

Он сказал, что квартира 502 пустует. Но пустота не ходит в ботинках на толстой подошве. Пустота не таскает по полу тяжелые предметы в три часа ночи.

Я села на кровати, обхватив колени руками. Мое тело продолжало вибрировать в унисон с домом. В этом была какая-то извращенная близость. Я знала ритм его шагов, я знала тембр его тишины. Я была привязана к нему этой звуковой нитью, и это пугало меня гораздо меньше, чем абсолютное отсутствие звуков.