Размышления об универсальной монархии в Европе. Избранные мысли

В последние десятилетия XVII столетия, когда позиции Испании были уже заметно поколеблены, а одним из главных, если не самым главным игроком на политической сцене Европы стал Людовик  XIV, европейцы дружно и не без оснований переадресовали эти обвинения французской короне. Главную роль здесь сыграло усиливавшееся соперничество между Францией и монархией Габсбургов, и не случайно именно на фоне Деволюционной войны между Людовиком XIV и Карлом II имперский дипломат Франсуа Поль де Лизола выпустил один из первых пропагандистских тестов, обвинявших Францию в гегемонистских устремлениях и макиавеллизме. «Щит государства» Лизолы47 стал началом настоящей памфлетной атаки на Людовика XIV48.

В частности, несколько полемических работ посвятил французской угрозе Лейбниц. В трактате «Размышления о том, каким образом установить внутреннюю и внешнюю общественную безопасность в Империи при нынешних обстоятельствах» (Bedencken, welchergestalt Securitas publica interna et externa und Status præsens im Reich iezigen Umbständen nach auf festen Fuss zu stellen, 1670) он прямо утверждал, «что Франция стремится к универсальной монархии»49, хотя и готов был отвести ей роль арбитра в европейских делах. В трактате «Египетский совет» (Consilium Ægyptiacum, 1672) он признавал необходимость отвлечь французского короля от его панъевропейских амбиций, для чего развивал фантастический план, который должен был подтолкнуть Людовика XIV к  завоеванию Египта. В памфлете «Христианнейший Марс» (Mars Christianissimus, 1684) Лейбниц с  язвительной иронией рассуждал о готовности «христианнейшего» короля уничтожать своих братьев по вере50. А в «Манифесте в защиту прав Карла III51» (Manifeste contenant les droits de Charles  III, roi d’Espagne, et les justes motifs de son expédition, 170 4), в разгар Войны за испанское наследство, он фактически бил тревогу: «Только небеса своим чудесным вмешательством смогут остановить универсальную монархию Бурбонов»52.

Тревожные голоса раздавались со всех сторон. Грегорио Лети, уроженец Милана, ставший официальным историографом Амстердама, призывал европейских государей к борьбе с «универсальной монархией, которую французский король уже установил в Европе»53. Пуфендорф, казалось, был несколько более оптимистичен: «Не похоже, что Франция придет к  универсальной монархии» – она, конечно, может со временем стать «самым большим королевством Европы, но все же не единственным»54. Однако и он не сомневался в стремлении Людовика XIV диктовать свою волю всей Европе. Эсквайр из Глостершира Джорж Смит размышлял о пагубности честолюбивых притязаний французского короля на европейское господство55…

С окончанием Войны за испанское наследство обвинения Франции в гегемонистских устремлениях несколько поутихли, хотя даже спустя несколько десятилетий после смерти Людовика  XIV опасения европейцев рассеялись не вполне, и  некоторые памфлетисты продолжали высказывать похожие упреки в адрес его преемника56. Но все же стоит подчеркнуть – Монтескье писал свои «Размышления об универсальной монархии» в ту пору, когда эта полемика уже потеряла прежнюю остроту и злободневность. Его брошюра ни в какой мере не являлась памфлетом – она представляла собой попытку глубокого теоретического осмысления самой проблемы политической гегемонии и, в определенном смысле, попытку анализа политических перспектив Европы.

* * *

«Может ли случиться при нынешнем состоянии Европы, что один из народов, подобно римлянам, обретет неизменное превосходство над другими»? Открывая свои «Размышления» этим вопросом, Монтескье сразу же дает на него однозначно отрицательный ответ: «Я полагаю, что такое, по-видимому, стало совершенно невозможным» (гл. I). Весь последующий текст представляет собой набор аргументов в поддержку его главного тезиса: великие завоевания, которые могли быть успешными в  древности, в современную эпоху неизбежно обречены на провал, поскольку сила всякого государства заключается уже не в его военной мощи, не в его способности захватывать чужие территории и подчинять себе более слабых соседей, а в успехах его торговли, в способности длительное время поддерживать собственное экономическое процветание.

Широта исторического материала, привлекаемого Монтескье для своего анализа предвосхищает тот метод, который он впоследствии использовал в «Духе законов». Он не ограничивается взглядом на недавно отгремевшие войны Людовика XIV, но обращается к самым разнообразным военным конфликтам, истоки или последствия которых, по его мнению, оказались особенно важными для судеб европейских государств. Он вспоминает и  о  покорении Карлом Великим варварских народов, атаковавших Европу, и  о  норманнском завоевании Франции, и о набегах татарских орд на Россию, Венгрию и Польшу, и о противостоянии между французской короной и английскими Плантагенетами, и  о  долгом соперничестве Франциска  I с Карлом V, и о событиях Нидерландской революции, приведших к свержению испанского владычества и созданию Республики Соединенных провинций, и  о  кампаниях Филиппа  IV времен Франко-испанской войны. По мнению Монтескье, все эти столкновения свидетельствовали о том, что «с тех пор, как государство римлян на Западе рухнуло, обстоятельства нередко складывались так, что казалось, будто Европа должна снова попасть под власть одного народа» (гл. IX). Однако ни одна попытка силового установления господства не принесла долговременного успеха.

Обратим внимание: писатель обходит молчанием популярную среди его современников концепцию «баланса сил», которая в XVII – начале XVIII столетия воплощала в себе надежды многих европейцев на эффективность политики военных межгосударственных союзов как инструмента, способного поставить заслон гегемонистским устремлениям того или иного монарха57. Упоминание о «нынешнем равновесии сил» появляется у него лишь единожды – в одном из примечаний к главе XXIV. И с точки зрения Монтескье, это «равновесие сил» не только не служит умиротворению Европы, но, напротив, подпитывает существующие конфликты, усиливает «противостояние всех против всех» и  в конечном счете истощает силы великих держав, побуждая их постоянно наращивать свои вооружения.

Если в древности, напоминает Монтескье, покорение соседних территорий и их последующее разграбление могло способствовать усилению могущества завоевателя и прямому обогащению его казны, то в современную эпоху войны стали главным инструментом разорения государств: «Римляне во время триумфов вносили в Рим сокровища побежденных ими наций. Сегодняшние победы приносят лишь бесплодные лавры. Когда монарх посылает свою армию во вражескую державу, он сразу же шлет туда и часть своей казны, чтобы обеспечивать войско. Таким образом он обогащает страну, которую едва начал завоевывать, и нередко сам дает ей силы для собственного изгнания» (гл. I). Контакты между народами стали более тесными, поэтому знания о новых способах ведения войны, о новых видах вооружения или о новых приемах фортификации, которые в прежние времена позволяли одной из сторон быстро получить превосходство над противником, распространяются стремительно и осваиваются всеми воюющими сторонами почти одновременно, уравнивая таким образом их силы. К этому же выводу приходил ранее Лейбниц, писавший: «Поскольку сегодня все владеют одинаковым оружием и одинаковыми преимуществами, не стоит надеяться, что посредством военных завоеваний можно основать [универсальную  – Н.П.] монархию»58. Наконец, прямым разорением оборачивается и готовность монархов бесконечно наращивать численность своих армий. В глазах Монтескье, специально интересовавшегося данным вопросом, это превратилось в настоящее «бедствие, поразившее наше столетие» – содержание все большего количества войск истощает государственные средства и ведет к образованию государственного долга и к усилению налогового бремени (гл.  XXIV). Таким образом, убеждает он читателя, в современной Европе достижение какого-либо господства силой оружия представляется невозможным, поскольку стремление к  этому неизбежно подрывает экономическое благополучие государства.

Впрочем, даже если в определенный момент одно государство достигает некоторого превосходства над другими, это превосходство не может быть постоянным, и на то «имеются особые причины». Ведь в Европе все беспрестанно движется, изменяется и зависит от множества обстоятельств – в особенности, напоминает Монтескье, от мудрости того или иного правительства. Ныне «силу составляют богатства, и ни одна нация не обладает сегодня такими преимуществами, которые не могла бы получить другая, еще более богатая нация» (гл. II). Так, несмотря на огромные доходы, английские короли в свое время не смогли удержать в своих руках французские владения. Не удалось установить свою гегемонию в Европе и Австрийскому дому, несмотря на золотой и серебряный дождь, пролившийся на его владения после открытия Нового света. Вслед за своим другом экономистом Жаном Франсуа Мелоном59, Монтескье осуждает обогащение метрополий за счет колониальных приобретений и подчеркивает необходимость развития национального производства и земледелия как главного фундамента процветания государства, благоприятствующего, в частности, приросту населения. Обратим внимание, что главный труд Мелона – «Политический очерк о торговле» – вышел в 1734  г., т.е. в то самое время, когда Монтескье напечатал «Универсальную монархию», а  затем уничтожил ее тираж60. Мелон писал, в частности: «Испанцы открыли Америку, но их политика была жестокой. Не сумев подчинить себе местное население, они его уничтожали. Понадобилось заменить его испанцами, которые хлынули туда, погнавшись за  наживой, и  обескровили собственную страну ради того, чтобы заселить богатую страну золотых копей. Наступила эпоха упадка испанской державы, вызванного этой причиной <…>»61.

Причинам упадка Испании Монтескье посвятил самую большую главу «Универсальной монархии», подробно проанализировав, как пренебрежение «природными богатствами ради знаков богатства, которые обесценивались сами по себе», подрывало испанскую экономику (гл. XVI). Произведенные им расчеты скорости падения стоимости серебра в Европе (впоследствии Монтескье перенес эти расчеты из «Универсальной монархии» в «Дух законов»62, а в 1751 г. они были использованы в статье «Серебро», напечатанной за подписью Дидро в первом томе «Энциклопедии») доказывали читателю: грабеж колоний не  ведет к росту богатств метрополии. По мнению Монтескье, деньги являются «воображаемым богатством, знаком богатства», но настоящее процветание любой страны основывается не на них, а на «природных» богатствах – плодах ее земли и населении, которое производит и потребляет эти плоды. Именно поэтому он утверждает: «Разработка шахт в Германии и Венгрии способствует развитию их сельского хозяйства, тогда как разработка шахт в странах, подвластных Испании, губит ее собственное земледелие». Введение экономического материала в анализ проблемы «универсальной монархии» свидетельствуeт об оригинальности подхода Монтескье и его стремлении выйти за пределы традиционных аргументов, лежавших ранее почти исключительно в сфере международных отношений и военных конфликтов.

Разнообразие исторических примеров, собранных в этом совсем небольшом по объему сочинении, предвосхищает тот размах, который позже глубоко поразит читателей «Духа законов». Разумеется, в фокусе зрения Монтескье все время остается Европа, но, как замечают Катрин Ларрер и Франсуаза Вейль, подчеркивая безусловное новаторство этого подхода, «Универсальная монархия» «вырывается из замкнутого пространства современной ей политологии <…> и придает видению европейских проблем глобальный и поистине международный масштаб»63. Как в  своем прошлом, так и в своем настоящем Европа оказывается теснейшим образом связанной с Византией и Персией, Китаем и  владениями потомков Чингисхана, странами Нового Света и  монархиями Востока… И  здесь возникает почва для крайне важной антитезы: Монтескье противопоставляет монархические государства Европы деспотическим восточным державам. «Власть в Азии непременно должна быть деспотической», утверждает он, поскольку этого требуют огромные размеры восточных империй, а размеры эти изначально предопределены географическими особенностями «той части Азии, которая нам известна»: «горы и моря делят ее более крупные части». География же Европы, в его глазах, благоприятствует существованию «множества держав средних размеров, в которых правление, основанное на законах, не препятствует сохранению государства. Напротив, оно настолько ему благоприятствует, что без законов государство приходит в  упадок и  становится слабее других» (гл. VIII)64. Монтескье еще не использует здесь термина «умеренное правление», которое появится в  «Духе законов», но мы видим прямую параллель с тем, что будет позднее сказано в трактате: «Правительство умеренное <…> держится собственною силою и силою законов»65.

Монтескье постоянно подчеркивает многоликость Европы («множество держав», гл. VIII; «множество самостоятельных владений», гл.  Х; «множество отдельных государств», гл.  XIII). Но не  менее важным для него является и то, что скрепляет отдельные страны континента между собой. Категорически отвергая идеал «универсальной монархии», он в то же время с некоторой надеждой видит в современной ему Европе черты единого «большого государства» (или «большой республики», «grande république», гл.  II), заключенного в рамки общего географического пространства и населенного «единым народом, состоящим из множества народов» (гл. XVIII). Согласимся с К. Ларрер, которая справедливо отмечает: представления Монтескье о  единстве Европы лежат не в плоскости государства, а в плоскости общества66. Это единое политическое пространство видится ему свободным от военных конфликтов и скрепляемым торговыми и культурными интересами. Фундаментом подобного единства, по его мнению, призвана служить не военная мощь, а  экономическое процветание каждого из его членов. Кроме того, важнейшей чертой этого сообщества, той чертой, которая должна позволить отдельным народам сохранять внутри этого объединения свою государственную самостоятельность и особое политическое лицо, он считает присущий Европе особый «дух свободы, благодаря которому каждая часть противится порабощению, а если и подчиняется чужеземной силе, то лишь в силу законов и  интересов своей торговли». И здесь возникает еще одно противопоставление с Азией, в которой «царствует никогда не покидавший ее дух подневольности» (гл. VIII).

Спустя годы взгляд на Европу как на «государство, состоящее из множества провинций», о котором Монтескье писал не только на страницах «Универсальной монархии», но и в своих «Мыслях»67 (отдаленно этот взгляд предвосхищал современные нам мотивы и тенденции европейского единства68), он продолжил развивать в тех главах трактата о «Духе законов», которые были посвящены проблеме федерализма. Однако к тому времени его первоначальный подход изменился, и он стал склоняться к убеждению, что слишком большие различия в государственном устройстве не способствуют единству, а следовательно «федерация должна состоять из государств одинаковой природы, и в особенности из республик»69.

В «Универсальной монархии» подобных ограничений мы еще не встретим. Впрочем, конечно, речь в ней идет вовсе не о «федерации» – применительно к воображаемой им единой Европе Монтескье использовал термин «république», разумеется, в самом широком его истолковании70. Возможно, именно поэтому его взгляд на единую Европу смог проникнуть очень далеко и захватить государства, политическое устройство которых разительно отличалось от традиционных монархий классического образца.

«Поскольку европейцы сегодня стали единым народом, состоящим из множества народов, – пишет он в гл. XVIII,  – Франция и Англия нуждаются в процветании Польши и Московии точно так же, как каждая их провинция в отдельности нуждается в процветании всех остальных». Позже в «Духе законов» Монтескье назовет Польшу «наиболее несовершенной» из аристократий71, а  в  «Мыслях» отнесет ее к категории «порабощенных» стран72 (то есть стран, чье население было закрепощено). Тем не менее ссылка на Польшу здесь совершенно не удивляет: после обескровившей Европу длительной Войны за испанское наследство именно Польша стала тем яблоком раздора, из-за которого в  1733  г. на  континенте разгорелся очередной масштабный международный конфликт. И  хотя «Универсальная монархия», напечатанная в 1734 г., ни словом не упоминала об уже начавшейся к  тому времени Войне за польское наследство, в которую оказались вовлечены Франция, Испания, Сардинское королевство, Россия, Пруссия, Австрия и Саксония, тем не менее можно не сомневаться, что польский вопрос интересовал Монтескье именно в общеевропейском контексте73, ведь благополучие Польши в тот момент являлось залогом благополучия многих государств континента.

Зато упоминание Московии в контексте «единого европейского государства» кажется неожиданным, ведь мало кто из  современников писателя был готов считать Россию одной из «провинций» Европы. Для большинства она оставалась страной в  географическом плане чересчур далекой, а в плане культурном – безусловно чуждой. По собственному признанию Монтескье, Россия «была в Европе столь же мало известна, как Крым»74. Однако ее сближение с Западом, начавшееся в петровскую эпоху, и все более активное ее участие в политических процессах, происходивших на континенте, не могли не  привлечь к ней внимание Монтескье75. И хотя в «Духе законов» он относил Московию к разряду деспотических государств, усматривая в этом ее главное отличие от большинства европейских монархий, он тем не менее, настаивал на  том, что россияне принадлежат к сообществу европейских народов. Об этом свидетельствовали, по его мнению, и  «легкость и  быстрота, с которыми этот народ приобщился к цивилизации»76, и  попытки «московского правительства освободиться от деспотизма, который тяготит его даже больше, чем его народы»77. Нравы, царившие в России до недавнего времени, были ей чуждыми, писал Монтескье, ибо они «были занесены в нее смешением разных народов и завоеваниями». Царь Петр78 лишь восстановил естественный порядок вещей, «сообщив европейские нравы и обычаи европейскому народу»79. И хотя Московия оставалась дальним пограничьем Европы (в «Универсальной монархии» Монтескье обращал внимание читателя на ее близкое соседство с Османской империей, Китаем, Персией и Японией, гл. VI, ХIX), Франция нуждалась в ее процветании так же, «как Гиень нуждается в Бретани, а Бретань в Анжу»80. Не случайно тема Московии (России, русских) четырежды появляется в основном тексте «Универсальной монархии» и один раз – в комментариях автора.

Построение «Универсальной монархии» очень напоминает построение трактата «О духе законов», поскольку ее текст также разбит на небольшие фрагменты. Авторская нумерация позволяет нам называть их главами. Некоторые из этих глав так коротки, что ограничиваются единственным абзацем или даже одной фразой длиной всего в несколько строк (гл. III, IX, XVIII). М. Порре отмечает, что подобное «фрагментированное повествование», к  тому же насыщенное формулировками, подобными максимам или афоризмам, вызывало в свое время критику Вольтера, упрекавшего автора «Духа законов» в подмене серьезных рассуждений остроумными замечаниями. Зато некоторые другие современники, напротив, восхищались способностью соединять краткость изложения мысли с высотой ее полета81. Позицию же самого Монтескье отражает одно из его замечаний: «Если ораторам не хватает глубины, они берут длиной»82.

И все же текст «Универсальной монархии» порой кажется не до конца проработанным. Это обстоятельство, на наш взгляд, могло стать еще одной причиной решения автора не предавать его гласности в 1734  г. В некоторых местах заметно отсутствие каких-то более очевидных для читателя логических связок между главами. Иногда логическую связь трудно уловить даже в  пределах одной главы. Так, исторический материал, подобранный в первом абзаце гл. VII (в нем говорится об искусстве осады крепостей, усовершенствованном принцем Морицем Нассаусским; о приемах фортификации, разработанных голландским инженером Кёгорном; о быстром распространении новых вооружений; о повсеместном введении новых налогов), иллюстрирует мнение Монтескье о том, что все государства внимательно следят за состоянием обороноспособности своих соседей и стараются не  отставать от них ни в  чем: «Ныне мы беспрестанно подражаем друг другу», пишет он. Исторические примеры, собранные во втором абзаце этой же главы (предательство Тиссаферна; мнение Полибия о форме правления в  Риме; упоминание о боспорском царе Фарнаке, предложившем Цезарю в жены свою дочь), на первый взгляд, совершенно не  перекликаются с содержанием первого абзаца. Требуется некоторое усилие, чтобы выявить ускользающую логику и  понять, что автор противопоставляет разобщенность, царившую между странами и народами в давние времена тесной коммуникации Нового времени, которая изменила взаимоотношения людей, повысив их взаимозависимость.

Тем не менее, несмотря на эту особенность текста, несмотря на резкие тематические переходы от одной главы к другой и некоторую перегруженность историческими примерами, «Универсальная монархия» представляет собой увлекательное и небесполезное чтение. Завершая ее цитатой из Горация, Монтескье уточнял, что «не имел в виду никакое отдельное правление в Европе», но что его размышления «относятся ко всем без исключения». Конечно же, он думал о времени, в котором жил, и о той Европе, которую он знал. Но и сегодня, триста лет спустя после того, как эти строки были написаны, некоторые его слова продолжают звучать удивительно современно. Разумеется, со времени Монтескье общая политическая картина мира кардинально изменилась. Разумеется, трагический опыт мировых войн XX века несколько отрезвил народы и их правительства. Однако на смену прежним, пришли новые, ранее невиданные угрозы. Гегемонистские идеи по-прежнему сохраняют привлекательность в глазах многих политиков и  подталкивают их к  агрессивным действиям. Поэтому стоит прислушаться к Монтескье: «Какого бы успеха не добилось государство-завоеватель, оно всегда встречает некоторое сопротивление, которое возвращает его в исходное состояние» (гл. II).

Н.Ю. Плавинская

Шарль Луи де Монтескье

Размышления об универсальной монархии в Европе * 1

I

Позволительно задаться вопросом: может ли случиться при нынешнем состоянии Европы, что один из народов, подобно римлянам, обретет неизменное превосходство над другими?

Я полагаю, что такое, по-видимому, стало совершенно невозможным, и вот почему2.

Новые открытия в военном деле уравняли силы людей и, как следствие, уравняли силы народов3.

Международное право4 изменилось, и по сегодняшним законам война ведется так, что разоряет, главным образом, тех, кто имеет в ней наибольшие преимущества5.

В прежние времена победители разрушали занятые города и продавали земли, более того – они продавали всех жителей. Разграбление города покрывало содержание армии, и всякая удачная кампания обогащала завоевателя. Ныне подобные проявления варварства вызывают лишь справедливое отвращение, а  потому победители разоряются, ведь они занимают капитулирующие крепости, сохраняют их в целости, а затем чаще всего снова их сдают.

Римляне во время триумфов вносили в Рим сокровища побежденных ими наций6. Сегодняшние победы приносят лишь бесплодные лавры.

Когда монарх посылает свою армию во вражескую державу, он сразу же шлет туда и часть своей казны, чтобы обеспечивать войско. Таким образом он обогащает страну, которую едва начал завоевывать, и нередко сам дает ей силы для собственного изгнания.

Возросшее изобилие породило у наших армий потребности, которых у них быть не должно7. Ничто так не помогало Голландии выдерживать выпавшие на ее долю большие войны8, как торговые операции по снабжению собственных армий, армий своих союзников и даже армий своих противников9

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В отличие от «дворянства шпаги», чей привилегированный статус был связан с военной службой, и «дворянства колокола», чье аноблирование шло через занятие высоких должностей в администрации городов, представители «дворянства мантии» аноблировались через приобретение административных, судейских и финансовых должностей в королевской администрации. См. подробнее: Пименова Л.А. Дворянство Франции XVI–XVII вв. // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословий / Под ред. В.А. Ведюшкина. М.: Археографический центр, 1997. С. 50–80.