Повторение любви и искусство игры в шахматы

«Повторение любви», сочинённое Лусеной, сыном премудрого доктора и достопочтенного протонотария дона Хуана Рамиреса де Лусены, посла и члена совета государей наших, в служение прекрасной даме, его подруге, во время учения в прославленном университете благородного города Саламанки.

Предисловие

Ничего я до сих пор не желал так сильно, благороднейшая госпожа, как сочинить труд, который был бы угоден вашей милости и ещё более укрепил бы меня в намерении служить вам: чтобы в одном вы узнали моё желание, а в другом я нашёл успокоение. Страшась же лишиться жизни, словно человек, из тела которого вынимают копьё, я решил — дабы не отступать от памяти о служении вам — ради того и другого, словно вы попросили у меня подарка, послужить вам этой малой книжицей. Ибо я полагаю: то, что выходит из разума, достойно большей оценки, чем драгоценность, цену которой можно назначить.

Поэтому, госпожа, прошу вас: не вглядываясь в ошибки этой книги, чтением развейте моё невежество. Ведь даже если моя дерзость в чём-либо вам не угодит, само моё желание должно показаться вам добрым.

Вступление

Я счёл бы себя достигшим величайшей славы, пресветлейшие госпожи, если бы мог восхвалить вас вечными и изысканными похвалами, достойными ваших заслуг. Но нахожу это, без сомнения, невозможным — как из-за моего неумения выразить их, так и из-за величия совершенства, сияющего в вас. Не только меня, но и величайшего из ораторов одна мысль о таком предприятии повергла бы в страх.

И всё же, надеясь быть прощённым благодаря вашим достоинствам и превосходству, почтеннейшие госпожи, я скажу — хотя бедно и неумело, как уже признался, — начав с той добродетели, что более всего вам свойственна и является главной среди прочих. По-латыни она именуется pudicitia, а по-нашему — целомудрие.

О целомудрии

Насколько велико достоинство целомудрия, не сокрыто ни от кого. Все мы знаем: бессмертный Бог и Господь наш, пожелав облечься в человеческую природу, не допустил, чтобы Он был зачат, рождён и произведён на свет иначе как пречистою Девой. Ни на земле не было добродетели более высокой, более угодной и более близкой к Нему, ни в небесной жизни не может быть иной, нежели чистота, целомудрие и непорочность — равно в женщинах и в мужчинах.

Римляне ценили эту добродетель столь высоко, что, когда видели украшенную ею женщину, почитали её в храмах и жертвоприношениях как богиню и небесное божество. И не без причины: они полагали, что только целомудрие служит главным основанием для мужчин и женщин; оно — защита славного детства, цвет юности, хранитель и украшение супружеской святости. Поэтому они особенно восхваляли тех, кто довольствовался одним браком, и желали, чтобы целомудрие оставалось неприкосновенным. Женщинам даже запрещали употребление вина, дабы их имя не было запятнано бесчестием.

Что сказать о Минерве и её целомудрии, ради сохранения которого она предпочла убить собственного отца, но не уступить ему? Что — о Кассандре и Аполлоне; что — о гречанке Гиппо и критянке Бритомартиде? Первая, силой захваченная морскими разбойниками, предпочла броситься в море без надежды на жизнь, но не позволить себя обесчестить. Другая, спасаясь от Миноса, царя критян, также предала себя морю, лишь бы не ждать его преследования.

Что сказать о Весте, дочери Сатурна, названной богиней за её исключительное девство? Что — о Пенелопе и Дидоне, довольствовавшихся одним супругом? Что — о Лукреции и бесчисленном множестве других, для перечисления которых понадобился бы скорее божественный, нежели человеческий язык?

О природе добродетели

Итак, госпожи, ничто заключённое в небесной сфере не рассматривают с таким вниманием и восхищением, как эту добродетель. Однажды, оставшись наедине с собой и плывя по волнам различных размышлений, я задумался, откуда она получает своё начало. И я понял: хотя влияние неба, соединение стихий и устройство земли порождают столь разнообразные и дивные действия, сами они не отступают от обычая и побуждения, присущих им всегда. Но не так обстоит с мужчиной и женщиной: земные, смертные и бренные по природе, они одним собственным деянием способны сделаться вечными, бессмертными и небесными — такими, что народы будут им дивиться.

Вот действие, которое по праву должно привести наш разум в великое смущение и заставить нас утверждаться в столь похвальном навыке и состоянии. Для этого необходимо освободиться от власти Фортуны, силы небес и порядка природы: каждое из них производит в нас великие перемены, но привычка, доведённая до совершенства, делает нас целомудренными и добрыми.

Если перебрать всё, чем мы можем обладать, окажется, что только добродетель утверждает и укрепляет нас в таком превосходстве. Телесная красота и здоровье, господства и империи, множество детей и слуг, обилие богатств и величие владений, свобода отечества и телесные наслаждения — всё это в краткий миг отнимается у нас и исчезает. О превосходная и божественная добродетель! Она одна возвращает человеку спокойствие и безопасность; делает его господином и сильным, богатым и свободным; дарует ему неизменные и вечные радости. Она сопровождает его ночью и днём, на площадях и в одиночестве, в наслаждениях и опасностях; ещё при жизни делает небесным, отнимает власть у смерти и причисляет к божественным существам.

Именно поэтому Плавт в «Амфитрионе» говорит: «Добродетель — величайшее благо, превосходящее всё прочее. Добродетелью защищаются и сохраняются свобода, здоровье, жизнь, родные и отечество; добродетель заключает в себе всё, и истинные блага — те, от которых она неотделима».

Случалось ли когда-либо, чтобы тот, в ком обитает божественная добродетель, не переносил с твёрдым духом враждебного влияния неба и несчастий земли? Чтобы он, сколь бы достоин хвалы и славы ни был, не обуздывал себя среди земного благополучия с достоинством и благоразумием? Из этого видно: там, где пребывает добродетель, поистине сияет человеческое совершенство.

Как пишет Курций, добродетель ничего не оставляет неисследованным. Она открыла природу и простоту нашего Первого Творца; число небес, движение планет и смешение стихий; начала природы, происхождение моря и рек; возникновение и разрушение вещей; божественное знание, природу человека и его бессмертие. Она учит нас воздавать каждому должное; показывает общественное правление и частные дела; велит следовать ей самой и указывает, каким образом нам превозмогать пороки, болезни, боль и смерть.

О том же пишет Тит Ливий в повествовании о Второй Пунической войне: добродетель побеждает всё, но истиннее и величественнее всего она побеждает смерть, когда прославляют людей, которые, умерев телом, живут на небесах. Душа, облагороженная добродетелью, живёт среди славных и почтенных людей благодаря молве о ней.

Добродетель, слава и память

Поэтому Цицерон, желая в первой книге «Тускуланских бесед» выразить мысль о победе над смертью посредством добродетели, говорит: «Никто не мог прожить столь долго, чтобы успеть насладиться совершенным даром совершенной добродетели». Сенека подтверждает это в конце своих трагедий: «Живите мужественно: добродетель никогда не уводила человека в безвестные места».

Также Тит Ливий в пятой книге о второй Пунической войне выводит превосходнейшего римского всадника Луция Марция. После гибели Гнея и Публия Сципионов тот призывает воинов в Испании от их имени: «Я хотел бы, мои воины, чтобы вы не страшились и не печалились. Сципионы живут и будут жить славой своих благородных деяний; поэтому помните о них так, словно вновь видите, как они начинают сражение».

Итак, награда и плод столь исключительной, единственной, превосходнейшей и возвышенной добродетели — честь и слава, приписываемые людям при жизни или после смерти, как говорит Философ в четвёртой книге «Этики». Цицерон в речи за Марка Марцелла определяет славу так: «Слава есть блистательная молва о великих заслугах, распространившаяся среди сограждан, среди всего народа или среди самых разных племён».

Подтверждая эту мысль, Вергилий в десятой книге «Энеиды» приводит слова утешения Геркулесу после смерти Палланта, сына Эвандра. Он показывает, что смерть следует почитать малым злом, потому что за добродетельным деянием следует слава: «Каждому назначен его краткий и невозвратимый срок; но славу его добродетельные дела разносят далеко».

Когда неизбежная смерть уносит с земли добродетельное деяние, разлучая душу с телом, слава и молва вновь даруют ему в мире жизнь, свободную от случайности и подчинения смерти. Итак, госпожи, чтобы быть кратким и перейти к разъяснению главы, которую я намерен рассмотреть в настоящем выступлении, знайте: порядок моей репетиции не отличается от порядка, принятого в учёных сочинениях. Поэтому председателем я ставлю бога Купидона и во имя его начинаю — ради служения моей подруге, считая лучшим выставить на позор мои слабые рассуждения и самому прослыть глупцом, нежели оставить сокрытыми её достоинства.

Текст

Текст, который я намерен исследовать в настоящем выступлении, я взял из книги «Размышление» Торрельяса; точнее, его следует назвать экстравагантой, поскольку он не включён в Свод права. Он гласит:

К предмету главы

Чтобы предмет настоящей главы был понятнее, я хочу прежде положить несколько оснований, необходимых для её уразумения. Во-первых, надлежит знать: хотя одна молва даёт ясное и очевидное знание о невиданных вещах, никто не бывает вполне удовлетворён, пока собственными глазами не увидит того, о чём прежде слушал с восхищением.

Поэтому, много раз слыша похвалы той госпоже, которой я пожелал посвятить этот труд, и видя, что одни, слушая их, испытывали зависть, а другие — досаду, ибо дерзали своими похвалами умалить столь возвышенное достоинство, я решил не знать покоя, пока не увижу её сам.

Встреча

С этим желанием однажды я проходил возле места, где находилось её жилище, и увидел ту самую девицу. Хотя прежде я знал её лишь по рассказам как совершеннейшую женщину в мире, я тотчас понял, что это она. Она так мне понравилась, что я уже не знаю, начал ли любить её прежде, чем узнал.

Чтобы не обмануться, я много раз спрашивал себя: человеческое ли у неё лицо, ангельский ли облик или сама она послана с небес? Цвет её лица трудно было различить из-за внезапной перемены, которую производила в нём природная стыдливость: порою оно становилось розой, порою — лилией.

Она была столь нежного возраста, что ей не исполнилось ещё шестнадцати лет; происходила из весьма доброго рода и имела стан приятнее, чем у всех прочих женщин.

Портрет дамы

Волосы её сияли; уши имели изящный вид; лоб был высоким, широким и без морщин. Брови, подобные двум дугам, были сложены из немногих чёрных волосков и разведены на подобающее расстояние. Глаза блистали так, что, словно солнце, затрудняли зрение: ими она могла умертвить кого хотела и беспрепятственно вновь возвратить к жизни.

Нос её был тонок; щёки, словно розы, сохраняли совершенную соразмерность — смотреть на них было величайшим наслаждением, а целовать их хотелось безмерно. Рот был превосходно сложен; коралловые губы словно созданы для того, чтобы их кусать; маленькие, ровно поставленные зубы казались хрустальными. Когда между ними двигался язык, её речь представлялась не обыкновенными человеческими словами, но сладостной гармонией.

Что сказать о красоте её подбородка или о белизне горла? Во всём её теле не было ничего, что не заслуживало бы похвалы. Если внешность служит образом внутреннего свойства, никто, увидев её, не мог не пожелать ей служить. А речи её были так услаждены, что, слушая, хотелось навсегда остаться в изумлении.

И одета она была столь нарядно, что Елена не являлась прекраснее на пиру, устроенном для Париса её мужем Менелаем, и Андромаха не была богаче убрана на свадьбе с Гектором. Её хвалили все и говорили только о ней; весь мир смотрел на неё и спешил туда, где, как было известно, она находилась. И как, говорят, Орфей звуками кифары увлекал за собою горы, куда бы ни пожелал, так она одним взглядом увлекла бы вас за собою силой.

Посредница

Столь внезапно оказавшись её пленником, я задумал облегчить страдание, разделив его с кем-нибудь, и спросил одну пожилую женщину, мою близкую приятельницу, знает ли она эту госпожу. Когда та пожелала узнать, зачем я спрашиваю, я отвечал: её доброта давала мне надежду, а моё доброе желание — смелость, поэтому я не стал скрывать случившегося.

«Знай же: я так воспламенён этой госпожой, что не могу ни забыть её, ни обрести покой, если ты не сделаешь меня ей известным. Потому ступай, поговори с нею и скажи ей о моей любви».

Она, конечно, постаралась бы отвратить меня от этого намерения, если бы верила, что я ещё способен слушать совет или властен над собой. Но, будучи опытна и встречая подобное у других, она предпочла принять на себя труд в надежде на некоторую выгоду, а не вступать со мной в спор. Ободрённый ею, я обрёл некоторую надежду и с великим удовольствием написал следующее письмо.

Лусена — своей госпоже

Я думал, моя сладчайшая госпожа, что и без письма ты узнаешь, сколь велико моё желание служить тебе. Без сомнения, это было бы мне приятнее, чем так открыто выставлять на позор мою бедную речь и всё же не суметь сказать тебе и половины того, что я хотел бы. И хотя ты уже много раз могла заметить это во мне, я не находил удовлетворения, пока ты не узнала обо всём из моего письма.

Не зная о тебе ничего, кроме того, что ты столь прекрасна и исполнена такой грации, я вижу, что ты убиваешь меня любовью. Свидетелями тому могли быть моё лицо, не раз орошённое слезами, и вздохи, которые ты сама слышала. Прошу простить меня за то, что я открылся тебе столь дерзновенно.

Меня пленила твоя красота и связало величайшее изящество, которым ты превосходишь всех женщин. Что такое любовь, доныне я не ведал: ты подчинила меня её державе. Не стану отрицать, что много раз пытался изгнать её из себя, но сияние твоего лица превозмогло все мои усилия; меня победили лучи твоих глаз, затмевающие солнце.

Я твой пленник и отныне уже не могу быть господином самому себе. Ты похитила у меня сон и радость. Днём и ночью я люблю тебя; тебя желаю, тебя зову и о тебе думаю; лишь с тобою нахожу наслаждение. Душа моя принадлежит тебе, ибо всегда пребывает с тобой. Ты одна можешь сохранить меня и одна — погубить. Избери одно из двух и напиши мне, что решила.

Но не будь в словах своих суровее ко мне, чем были твои победившие меня глаза. Я не прошу ничего, кроме позволения говорить с тобой и сказать при встрече то, что теперь пишу. Если позволишь, сделаешь мою жизнь блаженной; если откажешь — пусть умрёт сердце, которое любит тебя больше, чем меня самого.

Ответ посреднице

Получив письмо, эта моя приятельница тотчас с великим усердием отправилась в дом благородной девицы. Найдя её одну, она сказала: «Это письмо посылает тебе один твой слуга и просит сжалиться над ним».

Эта женщина не пользовалась большим уважением, и госпоже было очень неприятно её увидеть. Сильно разгневавшись, она начала говорить: «О злая женщина! Какое безумие дало тебе столько дерзости, что ты явилась в мой дом с таким поручением? Ты входишь в дома благородных женщин, искушаешь девиц столь высокой крови и не стыдишься допускать их бесчестие? Я едва удерживаюсь, чтобы не протащить тебя за волосы. Как посмела ты дать мне такое письмо, заговорить со мной и смотреть мне в лицо?»

«Если бы я не дорожила своей честью больше, чем ты заслуживаешь наказания, обещаю: это было бы последнее письмо, которое ты когда-либо передала женщине. Убирайся скорее, проклятая, и не навлекай на себя смерть: если кто-нибудь найдёт тебя здесь, то не успокоится, пока не расправится с тобой».

От внушённого госпожой страха женщина пришла в такое смятение, что, не разбирая, куда ставит ноги, полетела лицом вниз по лестнице, по которой только что поднялась. И от боли после падения, и от ожидания ещё большей беды она заботилась теперь больше о спасении жизни, чем о письме.

Найденное письмо

Падение было таким шумным, что девица быстро спустилась узнать, что случилось внизу. Не увидев ничего, кроме письма, забытого старухой в великом испуге, она решила поднять его, чтобы нашедший не бросил тени на её невинность из-за дерзости того, кто это письмо написал.

Поскольку все мы желаем знать, а одиночество придаёт нам больше смелости, она вернулась в свою комнату и начала читать. Тем временем старуха пришла ко мне и сказала: «Ободрись, счастливый влюблённый: та госпожа любит тебя больше, чем ты её. От печали она не могла тебе написать. Говорю тебе: когда я назвала твоё имя и подала письмо, она повеселела и тысячу раз целовала бумагу. Не сомневайся, ответ придёт очень скоро».