Похождение действ петербургских

В малоизвестном сочинении императрицы Екатерины II «Антидот» автор так отзывается о «бывшем императоре Петре III»:

«Все видели, что гибель империи была бы следствием царствования, во время которого благоразумие и справедливость не управляли бы государством и слово «отечество» сделалось бы преступлением. При таких обстоятельствах всякое государство близко к революции. Она и свершилась 28 июня 1762 года, и никакое событие не свершалось более кстати, чтобы спасти государство от гибели».

Свое бурное восшествие на Российский престол императрица Екатерина всегда оценивала как революцию и такой оценки не скрывала.

Также и маленькая, черноглазая княгиня Дашкова, с которой Екатерина во главе войск ходила в поход от Красного Кабачка в Петергоф, иначе не почитала июньских дней как революцией, и много позже, уже не раз поссорясь со своим походным товарищем, уже состарясь на посту президента Российской академии наук, говорила своим французским друзьям: «У вас революция начинается, у нас она уже была».

Записки и документы об екатерининской революции 1762 года легко могли бы составить обширнейшую библиотеку – так хорошо события эти известны, – но все еще встречаются на старинной полке документы малоизвестные. Такая куриозная, по языку и по некоторым чертам рассказа, записка неизвестного свидетеля встретилась мне недавно в бартеневских архивах – «Осьмнадцатый век», которые тоже стали теперь книжной редкостью.

Озаглавлена записка так: «Похождения известных петербургских действ». Вот этот старинный и куриозный рассказ о тех событиях, которые сама героиня их почитала, и не без основания, революцией:

«По малом времени приказал Государь Ее Величеству отъехать в Петергоф, где того же числа разведены крепкие пикеты. Изволила Ее Величество жить там до 26 числа июня в немалой опасности».

«Граф Гетман (Кирилла Григорьевич Разумовский, командир Измайловского полка), едучи в Петербург против 27 числа ночи, остановил карету свою в близости от Петергофа и при ней офицера гвардии Орлова, коему приказал как возможно дойтить до Ее Величества и пробудить, чтобы изволила немедленно ехать в Петербург тайно. И тако Ее Величество изволила убраться и прошла все те караулы с оным Орловым, под видом жены его, якобы из гостей им поехать. Граф Гетман, скоро прибыв в Петербург, начал тотчас приводить все гвардии и другие команды к присяге на верность Ее Величеству».

«Государь, известясь про то, послал к дяде своему Жоржу приказ, чтобы он всемерно постарался Ее Величество привезть в Аренбов (Ораниенбаум). Потому оный Жоржа с меньшим сыном Гудовича поехал в Петергоф скоропостижно. Однако уже все тамошние команды присягу учинили Ее Величеству, и Жоржу с Гудовичем гораздо потолкали там дулами и взяли под арест. А граф Алексей Григорьевич Разумовский и графиня Гетманша с двома дочерьми, кои были Ее Величеству вернии, были взяты Государем в Аренбов».

«При том же послан от Государя штаб-офицер в Кронштадт, чтобы тамошняя флотская команда петербургских повелений не слушалась, а была бы в его дирекции».

«28 июня Ее Величество с двадцатью тысячами войска, в том числе со всеми гвардейскими и корпусными полками и корпусом артиллерии, коим командовал граф Гетман, изволила восприятъ марш к Аренбову. А прежде того послан от Ее Величества в Кронштадт генерал-адмирал Талызин, кой, прибывши, объявил, будто он от Государя послан и по его словесному указу должен принять в Кронштадте команду. Тот, оному штаб-офицер поверив, отступился. Адмирал же Талызин тотчас велел его арестовать и все те полки на верность Государыне привел к присяге».

«Государь, известясь о марше Ее Величества к Аренбову, забравши помянутых арештантов, Разумовского и графиню Гетманшу с двома дочерьми и протчиих, бросился в Петергоф и, сев сам со своими партезантами фон Менниховым, Андреем Гудовичем и с Елисаветою Романовною Воронцовою и другими, арештантов посадя в яхту, поехал морем в Кронштадт»,

«Точию адмирал Талызин выслал от себя малым судном унтер-офицера навстречу с корабельной трубою, сказать, чтобы, ежели Государь не возвратится, то будут по нем с пушек бить».

«А Государь, усмотря и сам выставление с крепости зажженных фитилей, принужден был возвратиться в Аренбов и написал письмо Ее Величеству, объявляя: ежели воздержатся от своих намерений, то не увидят висельниц, кои-де от Аренбова до Петербурга иначе будут поставлены, и стал было войско, коего имелось только две тысячи, строить к баталии».

«Напротиву того послано к нему, что ежели добровольно не отдаст себя в арест, то поведено будет полкам и артиллерии действовать по-военному и бомбардировать».

«Государь, из особливого уговору фон Менниха, повторно послал к Ее Величеству с тем, что бесспорно отдает себя в арест, и потому от Ее Величества командирован штаб-офицер в Аренбов с командою, которому Государь отдал сам шпагу свою и кавалерию, в яком случае Андрей Гудович одному офицеру досадно говорил: «Как-де ты посмел своего природного Государя арестовать?», за что получил множество ударов».

«Ее Величество по той факции изволила иметь свой марш в Петергоф, где Государь находился в особливом месте под караулом и, хотя желал видеть Ее Величество, токмо не дозволено. Однако вместо того изволила от своего стола жаловать кушанье. Вследствие всего того дал Государь Ее Величеству на письме повинную с таким дополнением, что ныне от правительства Российской Империи отказуется и по жизнь свою протекции о том иметь не будет…»

Первый манифест о восшествии на престол императрицы Екатерины II был опубликован 28 июня, второй – 6 июля. Любопытно, что второй малоизвестный манифест не вошел в Полное собрание законов.

Во многих местах этого обстоятельного манифеста чувствуется женская рука, неиствующая в подборе обвинений против «бывшего императора Петра III», чувствуется и женское презрение, хотя бы в наименовании Воронцовой по-простонародному «Лизаветой». В этом же манифесте и пышные тирады прямой революционерки на престоле: хотя бы в словах о самовластии Петра III, или в таком желании – «сколь мы хотим быть достойными любви Нашего народа, для которого признаем Себя быть возведенными на престоле», или в таком «наиторжественнейншем обещании узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезного Нашего отечества в своей силе и принадлежащих границах течение свое имело так, чтобы и в потомках каждое государственное место имело свои пределы и законы в соблюдении во всем доброго порядка», – в этом, по-видимому, хотя и торжественном, но весьма туманном обещании ограничения самодержавия конституции больше, чем полтораста лет тому назад…

Он очень длинен, екатерининский манифест, отреченный Сводом законов, и мы приведем его только в выдержках:

«Самовластие, не обузданное добрыми и человеколюбивыми качествами в Государе, владеющем самодержавно, есть такое зло, которое многим пагубным последствиям бывает причиной. Чего ради вскоре по вступлении на Всероссийский престол бывшего сего Императора, отечество Наше вострепетало, видя над собою Государя и властителя, который всем своим страстям прежде повиновение рабское учинил и с такими качествами воцарился, нежели о благе вверенного себе государства помышлять начал».

«Не успел он только удостовериться о приближении кончины Тетки своей и Благодетельницы, потребил Ее память в сердце своем, прежде нежели Она еще дух свой последний испустила: так что на тело Ее, усопшее в Бозе, или вовсе не глядел, или, когда церемониею достодолжного к тому был приведен, радостными глазами в гроб Ее взирал, отзывался при том неблагодарными к телу Ее словами».

«Не имев, как видно, в сердце своем следов Веры Православной Греческой, хотя в том довольно наставляем был, коснулся перво всего древнее Православие в народе искоренять своим самовластием, оставив своею персоною Церковь Божию и моление».

«По таковому к Богу неусердию и презрению закона Его презрел он и законы естественные и гражданские: ибо, имея он единого Богом дарованного Нам Сына, Великого Князя Павла Петровича, при самом вступлении на Всероссийский престол не всхотел объявить его наследником престола, оставляя самовольству своему предмет, который он в погубление Нам и Сыну Нашему в сердце своем положил, а вознамерился или вовсе право ему преданное от Тетки своей ниспровергнуть, или Отечество в чужие руки отдать».

«Между тем, когда все Отечество к мятежу неминуемо уже противу его наклонялося, он законы в государстве все пренебрег, судебные места и дела презрел и вовсе о них слышать не хотел, доходы государственные расточать начал неполезными, но вредными государству издержками, из войны кровопролитной начал другую безвременную и государству Российскому крайне бесполезну, возненавидел полки Гвардии…»

«Наипаче помыслы его открылися и до Нас дошли – вовсе нас истребить и живота лишить».

«И для того призвав Бога в помощь, а правосудие Его божественное Себе в оборону, отдали Себя или на жертву за любезное Отечество, которое от нас по себе заслужило, или на избавление его от мятежа и крайнего кровопролития».

«Но не успели только Мы выступить из города, как он два письма одно за другим к Нам прислал: первое чрез вице-канцлера Нашего князя Голицына, в котором просил, чтоб Мы его отпустили в отечество его Голстинию, а другое чрез генерал-майора Михаила Измайлова, в котором сам добровольно вызывался, что он от короны отрицается и царствовать в России более не желает, где при том упрашивает Нас, чтоб Мы его отпустили с Лизаветой Воронцовой, да с Гудовичем также в Голстинию. И как то, так и другое письмо, наполненные ласкательствами, присланы были несколько часов после того, что он повеление давал действительно нас убить, о чем Нам те самые заподлинно донесли».

«Все тогда при Нас находящиеся знатные верноподданные понудили Нас послать к нему записку с тем, чтобы он добровольное, а не принужденное отрицание письменное и своеручное от престола Российского в форме надлежащей, для спокойствия всеобщего, к Нам прислал, ежели на то согласен».

«Вследствие чего он в ответ к Нам следующее своеручное написал письмо: «В краткое время правительства моего самодержавного Российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы ни было образом правительства, владеть Российским государством. Почему и восчувствовал я внутреннюю оного перемену, наклоняющуюся к падению его целости и приобретению себе вечного чрез то бесславия. Того ради помыслив, я сам в себе, беспристрастно и непринужденно, чрез сие же являю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь мой век отрицаюсь…»

Этот «обстоятельный манифест» был опубликован 6 июля 1762 года, а на другой день, «месяца июля 7 дня», был уже дан в Санкт-Петербурге манифест о кончине «бывшего императора Петра III» – известный манифест с известными словами: «Объявляем чрез сие всем верным подданным. В седьмой день после приятия Нашего Престола Всероссийского, получили Мы известие, что бывший Император Петр Третий, обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком геморроидическим впал в прежестокую колику…»

А вот осталась от них архивная пыль да слежалые листы документов и старинных книг, да куриозные и тяжкие вековые слова, в которых уже знает потомок и то, что было в них правдой, и то, что было в них ложью.

Как бы там ни было, свидетели, участники и сама героиня событий 1762 года оценивали их как революцию, как одно из «похождений» тех «петербургских действ», по которым – от «похождения» к «похождению» – бурно гремела за своей судьбой могучая колесница Империи, как будто для того только, чтобы докатиться, наконец, до известных февральских «похождений», начатых, как и тогда, «полками Гвардии»…

Но грозная история империи Российской не оборвалась, конечно, ни на феврале, ни на октябре, и не приходится сомневаться, что нам, и уже, наверное, нашим детям, еще суждено быть свидетелями и участниками неминуемых, новых похождений действ петербургских.