Разговоры в царстве мертвых

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Разговоры Богов

Прометей. Освободи ты меня, Зевс! Много уж я выстрадал!!

Зевс. Освободить тебя?! Да на тебя надо бы наложить цепи еще потяжелее, весь Кавказ навалить тебе на голову надо, чтоб дюжина коршунов не только печенку твою трепала, а и глаза тебе выклевала за то, что ты поднес нам этих скотов – людей, – огонь у нас стащил и женщину создал!.. А как ты меня обманул при дележке мяса: кости, обернутые в говядинку, мне подсунул, а лучшую-то часть себе припрятал – об этом что скажешь? А?..

Прометей. Да уж довольно я за это поплатился: столько времени я на Кавказе прикован и печенкой своей прокармливаю этого проклятого орла…

Зевс. Да это ничтожная доля того, что следовало бы тебе испытать!

Прометей. Да и не даром ты отпустишь меня, Зевс, – я тебе открою очень важную штуку!

Зевс. Надуть ты меня хочешь, Прометей!

Прометей. А какая мне от этого выгода? Ведь Кавказ никуда не уйдет, да и цепей у тебя хватит, если окажется, что я вру!

Зевс. Ну, говори наперед, чем это ты важным мне заплатишь?

Прометей. Если я теперь тебе скажу, куда ты идешь, будешь ли ты верить и другому, что я скажу?

Зевс. Ну, пожалуй…

Прометей. Ты идешь к Фетиде, которая готова тебе отдаться.

Зевс. Это ты угадал… Ну, а дальше-то что? Я начинаю думать, что ты скажешь правду.

Прометей. Не связывайся ты с Нереидой, Зевс… Если она от тебя родит, тот, кто родится, сделает то же, что ты сам сделал когда-то!

Зевс. Престола меня лишит?! Ты это хочешь сказать?!

Прометей. Избавь от этого, Бог, но чего же другого ждать от вашей связи?!

Зевс. Ну, так пусть себе остается Фетида подобру-поздорову!.. А Гефест тебя за совет отвяжет…

Эрот. Если я в чем и провинился, прости меня, Зевс, я ведь еще маленький и глупенький!

Зевс. Ты маленький, Эрот?! Да ты гораздо старше Япета! Только потому, что у тебя нет бороды и седых волос, ты думаешь, надо считать тебя за младенца, хоть ты старый и злой хитрец!

Эрот. Да что же такого сделал этот старик, как ты меня называешь, что ты хочешь меня заковать?

Зевс. А этого мало, негодный, что ты меня так оборачивал, что нет уж того, чем бы ты меня не делал: и сатиром, и быком, и золотом, и лебедем, и орлом? А ни одной женщины ты не заставил любить меня самого; из-за тебя я спокойно не имел дела ни с одной, всегда мне нужно их обманывать и от них скрываться. Любят они быка или, там, лебедя, а меня, как только увидят – умирают от страху.

Эрот. Это понятно: они как смертные не выносят твоего лика, Зевс.

Зевс. А как же Аполлона любят Браих и Гиацинт?..

Эрот. А Дафна и от него убежала, хоть у него роскошные волосы и нет еще бороды… Если ты хочешь, чтоб тебя любили, не тряси своей эгидой, не носи с собой молнии, а стань хорошеньким, нежным: завей себе волосы, подбери их под шапочку, надень порфиру, подвяжи позолоченные сандалии, ходи, словно приплясываешь под флейты и тимпаны, – и увидишь, что за тобой побежит больше, чем менад у Диониса!

Зевс. Ну тебя! Не хочу я, чтоб меня любили, если я таким стану!

Эрот. Ну, Зевс, так и не ищи любви, это проще!

Зевс. Нет! Любить я хочу, но хочу достигать и цели без особых хлопот – только с этим уговором я тебя и отпускаю…

Зевс. Гермес, знаешь ты хорошенькую дочь Инаха?

Гермес. Да! Ты об Ио говоришь?

Зевс. Она уж больше не де́вица, а корова.

Гермес. Дивное дело! Как же это случилось?

Зевс. Гера из ревности оборотила ее… Да мало того, у этой злючки и еще придумано: она приставила к ней ужасно глазастого пастуха, Аргуса, и он ни днем ни ночью не спит, все корову сторожит.

Гермес. Что ж нам теперь делать?

Зевс. А лети-ка ты в Немею, где-то там пасет Аргус нашу Ио, и убей его, а Ио переправь за море в Египет. А там сделай ее Изидой. Пусть она там будет богиней, пусть управляет водами Нила, ветрами и пусть спасает плавающих…

Зевс. Ну, Ганимед, мы теперь на месте, обними же меня и увидишь, что у меня нет ни птичьего клюва, ни острых когтей, ни перьев, как я тебе представился, обернувшись в птицу.

Ганимед. Дяденька, разве не ты был давеча орлом, что с налету унес меня от животин?! Куда же перья-то девались? И как это ты уже совсем другим объявился?

Зевс. Не человека ты видишь, малыш, не орла – я царь всех богов, на время переменивший свой вид.

Ганимед. Что ты?! Так ты, стало, Пан?! А почто же у тебя нету ни дудки, ни рогов, ни ног козлиных?

Зевс. Ты думаешь, что бог только он один?!

Ганимед. Вестимо. Мы ему и жертвы приносим: по цельному козлу в пещеру его отводим, где он и стоит… А ты, мне сдается, просто ребят крадешь?..

Зевс. Скажи мне, неужели ты не слыхал имени Зевса и не видел на Гаргаре его алтаря? Зевса, который дает дождь, гром, молнию?

Ганимед. Ты говоришь, дедушка, что это ты тот, что нам намедни послал большущий град, что ты живешь высоко-высоко, делаешь гром, что это тебе батька мой недавно принес в жертву целого барана?.. Царь богов, нешто я провинился в чем, что ты меня схватил?! А тамотко волки набросятся на стадо, да без призору-то и уволокут всех…

Зевс. Что тебе до стада, когда ты станешь бессмертным и с нами здесь будешь жить?!

Ганимед. Как? Нешто на Иду-то ты не отнесешь меня сегодня?!

Зевс. Ну нет! Этак-то я даром бы из бога в орла обращался!

Ганимед. Ой, да взыщется меня батька, осерчает, коли не найдет, да и отдерет, что стадо-то я бросил!

Зевс. Да где же он тебя увидит?

Ганимед. Нет! Хочу к нему!.. Отнеси меня, и обещаюсь тебе, что в выкуп за меня он тебе пожертвует и еще барана: у нас есть большущий трехлеток, все стадо водить…

Зевс. Как мальчик мил и прост, совсем дитя! Миленький Ганимед, оставь ты все это в покое, забудь об этом: и о стаде, и об Иде. Ты уже небожитель, будешь благотворить отсюда и отцу, и отечеству, а вместо сыра и молока будешь питаться амброзией и нектаром, да и нам всем станешь это разливать и подносить. А самое главное – ты станешь уже не человеком, а бессмертным. Я сделаю, что звезда твоя заблестит ярко и ты будешь наверху блаженства!..

Ганимед. А как мне захочется поиграть, кто будет со мной играть? На Иде нас много товарищей…

Зевс. С тобой будет здесь играть Эрот, будут у тебя и бабки, сколько хочешь, только будь весел, здоров, и не печалься о том, что на земле.

Ганимед. Да на что я вам нужен-то? Или и здесь надо пастуха?

Зевс. Нет! Ты будешь разливать вино, подносить нектар, услуживать на пирах.

Ганимед. Ну это не трудно! Я знаю, как разливать молоко и подавать чашки.

Зевс. Смотри! Опять он вспоминает о молоке и воображает, что будет служить людям! Ведь здесь небо, и пьем мы, как я сказал тебе, нектар!..

Ганимед. А он слаще молока, Зевс?

Зевс. А вот скоро увидишь и, попробовавши, никогда уже не захочешь молока…

Ганимед. А где я буду спать ночью? Верно с мальчиком Эротом?

Зевс. Ну нет! Я тебя для того унес, чтоб нам спать вместе.

Ганимед. А один разве ты не можешь заснуть или лучше тебе спать со мной?

Зевс. Конечно, лучше с таким, как ты, Ганимед, с таким красивым…

Ганимед. Да на что же тебе красота моя во сне-то?

Зевс. Ты ужасно мил, и сон мой станет слаще…

Ганимед. А вот батюшка сердился на меня, когда мы спали вместе, и поутру журил меня, что я мешал ему спать: все вертелся, бился, говорил громко во сне, – так что чаще он отсылал меня спать к мамке… И лучше тебе, если ты на то меня унес, чтобы спать со мной, скорее отнести меня на землю, а то возня тебе не даст уснуть, я тебе наскучу, как буду постоянно вертеться…

Зевс. Этим сделаешь ты мне еще больше удовольствия: если я буду меньше спать с тобой, чаще я буду тебя обнимать и целовать.

Ганимед. Ну, увидишь: я сейчас засну, как только ты меня станешь целовать.

Зевс. Тогда увидим и мы, что делать… А теперь, Гермес, возьми его и, напоив его бессмертием, приводи разливать вино, только сначала немного подучи подавать кубок…

Гера. Как принес ты сюда, Зевс, этого фригийского мальчишку с Иды, на меня почти уж и не смотришь…

Зевс. И к нему ты меня уже ревнуешь, Гера, и на него злишься, хоть он совсем ни при чем, а я-то думал, что ты злишься только на женщин, с которыми я имею дело.

Гера. И то уж не хорошо и неприлично было, что ты, царь богов, бросаешь меня, законную жену, и идешь безобразничать на земле, оборачиваясь то в золото, то в сатира, то в быка. Да хоть те все остаются на земле. А этого мальчишку ты притащил сюда с Иды – ишь, превосходнейший орел какой! – и живет он у нас, чуть не на голове у меня, виночерпий, вишь, он! Виночерпиев у тебя было мало!!! Геба, что ли, или Гефест отказались у тебя служить?! У него же ты чашу берешь не иначе, как расцеловав его на глазах у всех, и поцелуи эти тебе слаще нектара! И часто ты, хоть тебе вовсе не хочется, спрашиваешь нектара, иногда только пригубишь и отдаешь ему снова! А когда он пил, ты берешь чашу и тоже, что осталось, пьешь и именно оттуда, откуда мальчишка этот пил, и приближаешь губы так, чтобы вместе пить и целовать… А недавно! Царь и отец всех, отложив в сторону эгиду и молнию, с этакой-то бородой, в бабки с ним играл! Я все это вижу, ты и не думай, будто это незаметно!

Зевс. Что же удивительного, Гера, такого хорошенького мальчика целовать, пока пьешь, и наслаждаться тем и другим: поцелуями и нектаром?! Если бы я позволил ему, чтобы он раз тебя поцеловал, ты не стала бы бранить меня, что я нахожу поцелуи его слаще нектара…

Гера. Ну, чисто речи влюбленного в этого мальчишку! Я не с ума сошла, чтобы целоваться с этим изнеженным слюнтяем, похожим на бабу…

Зевс. Ну, ты, матушка, не очень приставай ко мне с этим мальчишкой! Этот изнеженный чужой слюнтяй мне милее и дороже… не хочу уж и говорить кого, чтобы тебя еще больше не взбесить!

Гера. Так и женился бы на нем вместо меня!.. Попомнишь ты у меня, как меня обидел из-за этого виночерпия!..

Зевс. Да, вот нужно, небось, чтобы Гефест, твой хромой сын, разливал нам вино?! Только что вернется от своего горна, весь в железных опилках, только что оставит свои щипцы – из его-то лап нужно нам брать чаши, иногда притягивать к себе и целовать его, которого и ты сама, мать, не особенно-то охотно целуешь, с его запачканным сажей рылом?! Так лучше, не правда ли?! Конечно, такой виночерпий куда приличнее для пира у богов! Ганимеда надо немедленно отослать на Иду: он слишком чист, руки у него слишком белы, он слишком ловко разливает и, что тебя особенно злит, целует он так, что слаще нектара!..

Гера. Вот теперь и Гефест хром, и пальцы у него не достойны твоей чаши, и лицо у него в саже, и смотреть на него тебе противно с тех пор, как ты своего завитого прислужника принес к нам с Иды. Раньше ты этого не видал и опилки и кузница не мешали тебе пить из рук Гефеста.

Зевс. Себя только, матушка, расстраиваешь, а у меня своей ревностью лишь разжигаешь эту любовь. Если тебе не доставляет удовольствия принимать чашу из рук этого хорошенького мальчика, так пусть тебе и наливает твой сын… Ганимед! Ты мне одному подавай чашу и с каждой чашей по два раза целуй меня: тогда, когда будешь подавать мне полную, и тогда опять, когда будешь у меня брать… Да что это? Ты плачешь?!.. Не бойся! Сам будет у меня плакать всяк, кто попробует тебя обидеть!

Гера. Как думаешь ты, Зевс, вообще об Иксионе?

Зевс. Я нахожу, что он человек порядочный, приятный собеседник. Да ведь если бы он того не стоил, так не бывал бы у нас.

Гера. Но… он не стоит… он нахал… он не должен бывать…

Зевс. Он чем-нибудь тебя оскорбил?.. Думаю, я должен знать…

Гера. Да, видишь… мне просто неловко сказать… вот на что он решился.

Зевс. Так теперь тем больше говори, что это он такое выкинул? Что он какую-нибудь богиню… того… Воображаю, что это такое, о чем ты даже говорить затрудняешься…

Гера. За мной самой, Зевс, он приударил, не за кем другим, и уже давно! Сначала я не понимала, что это он не сводит с меня глаз, иногда вздыхает, и даже слезы у него на глазах… Бывало, когда я, выпив чего-нибудь, отдавала кубок Ганимеду, он просил, чтоб ему дали пить из этого же самого кубка, и, взявши его, как бы целовал, подносил к глазам и опять глядел на меня – так всегда выражается влюбленность. Я уж давно хотела и сказать тебе, да все думала, что пройдет у него эта блажь. Но когда он решился заговорить, бросившись на колени, я оттолкнула его, заткнула уши, чтобы не слышать таких дерзостных речей, и вот пришла к тебе, чтобы ты все узнал и решил, что с ним делать!..

Зевс. Каково! Негодяй!.. Меня самого!.. Геру!.. Вот до чего нектару допился!.. Да мы сами виноваты: слишком уж к людям снисходительны, вон в гости к себе принимаем! Вот они, зазнавшись, что пьют то же, что мы, и видят красу небесную, какой на земле-то никогда не видывали, вздумали обманывать нас, амурами заняться… Амур силен и не людьми только, но подчас и нами распоряжается…

Гера. Тобой-то уж особенно! Прямо за нос тебя, как говорится, водит, и ты бежишь за ним всюду, куда он тебя тащит, и обращает он тебя свободно во что захочет – игрушка ты просто в руках Эрота и малый ребенок!.. Вижу я, что ты и Иксиону подыскиваешь извинение, потому что сам-то, помнишь, с женой его слюбился, еще она тебе Пирифой родила…

Зевс. Все еще ты поминаешь, чем я забавлялся, сходя на землю!.. А знаешь, что я придумал? Не наказывать Иксиона никак и не разрывать знакомства: неловко это… Ну, он влюблен и, как сама ты говоришь, плачет, сильно убивается…

Гера. Да что ты, Зевс!.. Боюсь я, что ты неприличное скажешь…

Зевс. Да нисколько… А сделаем мы из облака куклу, совсем похожую на тебя, а как разойдемся от ужина, и он, как все влюбленные, не будет спать, так принесем да и подложим ему – вот он и перестанет вздыхать, подумав, что достиг желаемого… Хо-хо-хо!..

Гера. Да ну тебя! Чтоб тебе пусто было, вишь чего захотел!..

Зевс. Да ну, Гера, погоди! Что с тебя-то убудет, если Иксион с облаком станет возиться?

Гера. Да ведь облако-то будет на меня похоже, на меня и стыд падет из-за сходства!

Зевс. Пустое говоришь! Ни облако тобой не станет, ни ты облаком, только Иксиона мы обманем…

Гера. Но люди все очень хвастливы, и он, как только сойдет вниз, сейчас расславит и всем расскажет, что он, дескать, любовник Геры, совместник Зевса, и все заговорят тотчас же, что и я влюблена в него, а иные и поверят, не зная, что он был с облаком.

Зевс. Да если он что-нибудь такое скажет, так я его швырну в Аид, привяжу к колесу, и он будет вечно и беспрерывно с ним вертеться, наказанный не за амуры – это вина не великая, – а за хвастовство!

Гефест. Видел ты, Аполлон, новорожденного Майиного сынка? Какой он хорошенький, всем улыбается, и видно, что выйдет из него нечто превосходное!

Аполлон. Как назвать, Гефест, младенцем и ждать добра от того, который, что касается плутней, словно Аридовы веки прожил?!

Гефест. Но что же мог худого сделать новорожденный?

Аполлон. А вот спроси Посейдона: у него он украл трезубец, – или Арея: у него он незаметно вытащил из ножен меч, – не говорю уж о себе: у меня он утащил стрелы и лук!

Гефест. Это новорожденный-то, который еще едва стоит, еще в пеленках?

Аполлон. А вот увидишь, Гефест, как только он к тебе подойдет.

Гефест. Да он уж подходил.

Аполлон. Ну и что же? Все у тебя инструменты, ничего не пропало?

Гефест. Все, Аполлон.

Аполлон. А посмотри-ка хорошенько…

Гефест. Господи! Клещей не нахожу!

Аполлон. Ну, так вот поищи их в пеленках у новopожденного.

Гефест. Зацепистая же у него ручка… Что он, во чреве матери, что ли, уж упражнялся в воровстве?!

Аполлон. Ты еще не слышал, как проворно он болтает и остриг! Он хочет и прислуживать нам… А вчера вызвал Эрота бороться, тотчас же повалил его, ужасно ловко дав ему подножку. И тут же под шумок похвал стянул у Афродиты пояс, когда она хотела поцеловать его за победу, а у Зевса, который начал хохотать над этим, утащил скипетр! Не будь молния так тяжела и так горяча, он бы и ее украл…

Гефест. Ловкий, выходит, паренек-то!

Аполлон. Мало того, он еще и музыкант!

Гефест. Это ты откуда знаешь?

Аполлон. А нашел он где-то мертвую черепаху и сделал себе из нее инструмент! Стянул ее концы как у лиры, укрепил колки, подставил кобылку, натянул семь струн и наигрывал, Гефест, очень стройно и красиво, так что мне просто завидно стало, а я уж давно играю. А Майя говорит, что ночью он еще и на небе не остается, а по проворству своему в Аид бегает, вероятно, и там хочет что-нибудь стащить! У него ведь крылья и какой-то удивительный жезл, которым он повелевает душами и возит мертвых.

Гефест. Это я ему дал как игрушку.

Аполлон. Ну, вот он за это и стянул у тебя клещи.

Гефест. Спасибо, что напомнил! Пойду и отниму их у него, может, и впрямь, как ты говоришь, в пеленках отыщутся…

Гефест. Что же, Зевс, делать-то? Я принес, как ты велел, топор такой острый, что камень можно перерубить с одного удара.

Зевс. Вот и прекрасно, Гефест, ну, раскрои ты мне голову!..

Гефест. Ты хочешь просто узнать, не спятил ли я… Вели мне то, что тебе надо.

Зевс. Сделай именно это: разруби мне голову!.. Станешь спорить – не в первой испытаешь мой гнев… Соберись с духом – и разом! Я не могу больше терпеть этих страданий: голова у меня прямо лопается…

Гефест. Смотри, Зевс, не наделать бы нам бед! Топор у меня больно остер, не умереть бы тебе от потери крови!..

Зевс. Руби только, Гефест, скорее, я знаю, что делаю!..

Гефест. Очень неохотно повинуюсь… Что с тобой делать, если ты так велишь. Что это?! Девица!.. И вооруженная!.. Вот, Зевс, отчего у тебя ужасно болела голова! Понятно, что бывал ты и гневлив, когда в черепе у тебя зарождалась такая девица, да еще и с оружием!.. Как это мы и не знали, что у тебя казарма, а не голова… А она-то как расхаживает, марширует, щитом действует, копьем потрясает, а с каким азартом!.. Да и хороша она, и уж в настоящем возрасте! Немного глаза у нее навыкате, но это идет к ее шлему… Вот что, Зевс, за мой труд отдай ее за меня!..

Зевс. Невозможного ты просишь, Гефест, она хочет оставаться в девицах, впрочем, я со своей стороны ничего не имею против.

Гефест. Только мне и надо. Остальное мое дело, уж она будет моею…

Зевс. Если не боишься, делай, как хочешь, но я знаю, что ты желаешь невозможного…

Посейдон. Нельзя ли мне, Гермес, видеть Зевса?

Гермес. Невозможно, Посейдон…

Посейдон. Доложи все-таки ему.

Гермес. Не настаивай, пожалуйста, сейчас не время… Нельзя его видеть…

Посейдон. Значит, он с Герой?

Гермес. Совсем напротив…

Посейдон. Понимаю, у него Ганимед.

Гермес. Тоже нет. Он… нездоров…

Посейдон. Что же с ним, Гермес? Надеюсь, ничего опасного…

Гермес. Мне совестно сказать… Тут нечто особенное…

Посейдон. Неужели же нельзя сказать мне, его брату?!

Гермес. Он только что родил, Посейдон.

Посейдон. Что такое?! Он родил?! От кого? Что он «обоего пола особа» – это новость! Да и брюха-то у него совсем не было заметно…

Гермес. Да это и понятно: не там был у него ребенок.

Посейдон. А, понимаю! Опять он родил из головы, как Афину!.. Плодовитая же у него голова!..

Гермес. Да нет, он в бедре выносил Семелины недоноска!..

Посейдон. Ну, и молодец же! Везде ребят носит и изо всех мест родит!.. А Семела кто такая?

Гермес. А фивянка, дочь Кадма. Зевс к ней ходил и вот сделал ребенка.

Посейдон. А родил его за нее сам, Гермес?

Гермес. Действительно так, хоть ты и сомневаешься. К Семене подобралась Гера и подбила ее – ты ведь знаешь, как она ревнива – просить Зевса, чтобы он показался ей с громом и с молнией. А как Зевс согласился и пришел с молнией, дом-то и загорелся; Семена в пламени погибла, а он велел мне сделать кесарево сечение и вынуть недоношенного семимесячного младенца. Я это устроил, а он разрезал себе бедро, зашил туда младенца и доносил его, и вот на третьем месяце родил его и теперь сам не здоров.

Посейдон. А новорожденный где?

Гермес. Я отнес его в Ниссу и отдал нимфам, назвав его Дионисом.

Посейдон. Так что Дионису этому братец мой и отец, и мать вместе?!

Гермес. Пожалуй, что так. Однако я пойду к нему воды додать, да и все нужное сделать.

Гермес. Солнышко, вот что велел тебе передать Зевс: не выезжай ты ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, а оставайся-ка дома и пусть все время будет одна долгая ночь. Часы пусть выпрягут коней, ты загаси свой огонь и сам это время отдохни.

Гелиос. Вот тебе раз! Что за чепуха?! Уж не ошибся ли я немного в дороге или во времени так, что он на меня рассердился и придумал устроить вместо дня тройную ночь?

Гермес. Ничего подобного не было, да, даст Бог, и не будет никогда. Самому нужно, чтобы теперь ночь была подлиннее.

Гелиос. Да где же он и откуда ты послан с такими вестями?

Гермес. Из Беотии, Солнышко, из дому Амфитриона, он с его женой…

Гелиос. Так что же? Простой-то ночи недовольно?!

Гермес. Недовольно. Нужно ему теперь родить особенного, великого и мощного бога, ну, а такое дело сделать в одну ночь невозможно…

Гелиос. Пусть их там работают в час добрый… Только, Гермес, не бывало ничего такого при Кроносе, ведь мы с тобой одни: никогда Кронос не гулял на стороне от Реи, не бросал неба, чтобы кутить в Фивах. День – так день и был, ночь – так ночь, длиной как следовало по времени года, ничего чуднόго и несуразного не заводилось, со смертными женщинами он не связывался. А теперь из-за какой-то лядащей бабенки изволь все поворачивать вверх дном: кони останутся попусту непроезженными, дорога станет труднее, как без прокату-то пробудет три дня, люди понапрасну проживут во тьме кромешной… Вот что они потеряют из-за Зевсовых амуров, да будут ожидать, сидя в этакой тьме, пока сделает он там того богатыря, о каком ты говоришь!..

Гермес. Помалкивай-ка, Солнышко, чтоб чего худого не вышло из этаких речей! А я пойду к Луне и Сну, сказать им от Зевса: Луне, чтоб шла с прохладцем; а Сну, чтоб он не отпускал людей, чтоб они и не заметили, что ночь что-то длинновата…

Афродита. Что это про тебя рассказывают, милая Луна? Говорят, будто ты, когда бываешь в Карии, останавливаешь свою колесницу, чтобы полюбоваться на одного охотника, Эндимиона, когда он спит под открытым небом, а иногда среди дороги даже и спускаешься к нему?

Луна. Спроси, Афродита, своего сына… Он тут виноват…

Афродита. Ах, уж не говори! Он становится просто невыносим! Чего он только со мной не проделывал, со своей матерью: то на Иду водил из-за илионца Анхиза, то, вон, на Ливан из-за молоденького-то ассирийца, а потом влюбил в него Персефону и наполовину отнял у меня милого! Сколько уж раз я ему грозила, если не исправится, сломать его лук и колчан, крылья у него выдрать! Нашлепаешь его сандалией – на минуту уймется он с испугу, прощенья просит, а потом вскоре же опять за старое!.. А скажи ты мне, он красив, твой Эндимион? Ведь это самое лучшее утешение…

Луна. Ах, Афродита! Мне он кажется ужасно хорош! А особенно, когда спит среди скал на простом плаще… Левой рукой он придерживает свои стрелы, а правая у него закинута за голову – ну просто картина! Дышит он во сне так спокойно, точно амброзией… Тогда я спускаюсь со своей высоты, подхожу на цыпочках, чтоб его не разбудить, не испугать… Ты сама это знаешь, что мне говорить тебе об этом… Я влюблена в него до безумия!..

Афродита. Подумай, Эротик, что ты делаешь! Я уж не говорю, что на земле ты бог знает что внушаешь людям – и против самих себя, и против других, – но ведь и на небе-то!.. Зевса ты нам выводишь в самых разных видах, обращаешь его во что тебе вздумается, Луну снимаешь с неба, Солнце заставляешь иногда бегать к Климове, где оно забывает свою дорогу. А что ты со мной проделываешь – это же непозволительно дерзко! Наконец, ты, разбойник, уж и Рею – старуху и мать стольких богов! – влюбил в мальчишку и заставляешь бегать за каким-то фригийцем! И теперь она из-за твоих штук совсем с ума сошла: запрягла своих львов, собрала корибантов – они такие же полоумные, как и она, – и вон они носятся по Иде, под гору и в гору, она благим матом ревет по своем Атисе, а корибанты: тот сам себя дерет мечем, тот, распустив волосы, мечется по горам как угорелый, тот трубит в рог, тот звенит тимпанами, стучит кимвалами, – на Иде просто стон стоит и дым коромыслом! И я боюсь, ужасно боюсь, как твоя мать – родила же я на свет дитятко! – как бы Рея, рехнувшись совсем, а то, пожалуй, опомнившись, не велела своим корибантам схватить тебя, изрубить на кусочки да и бросить львам… Просто страшно мне за тебя! Что с тобой тогда будет?!