Оберег на любовь. Том 2

Глава 1. Турбаза Хакасские зори

На следующей неделе мы действительно покинули родной город и улетели в Хакасию.

Накануне нашего отъезда страна получила настоящий удар под дых – умер Владимир Высоцкий. Никто не хотел мириться с трагической вестью. В шоке были родные, соседи, знакомые и незнакомые люди. Равнодушных не было… Обсуждали, жалели, мучили себя вопросами. Как же это могло случиться? Так внезапно, на самом взлете! Какой мужик! Красавец, молодой, талантливый, полный сил. Почему всегда самых лучших забирают? Где справедливость?!

Я валялась на диване растрепанным соломенным чучелом, тупо уставившись в экран телевизора. Транслировали олимпиаду, но глазеть на жизнерадостного ушастого мишку, олимпийского талисмана, вникать в борьбу за медали не было ни сил, ни желания. Пестрые заставки, яркие флаги сборных, нарядная форма участников команд, преувеличенно радостные голоса комментаторов, эталонные тела атлетов – весь этот цветной праздник жизни никак не вязался с моим сумрачным настроением. «Сегодня никуда от спорта не уйти, от спорта нет спасения…» – нарочито бодро неслось из телевизора. Я затыкала уши подушкой, но спасенья действительно не было. Те же бодрые слова гремели из динамика на кухне. Я без конца прокручивала в голове все беды последних дней: внезапный отъезд из Кувшинки, горькую разлуку с Алексеем и страшную гибель Гены. Вот и Высоцкий ушел. И не услышать больше вживую неповторимого хриплого голоса. И не появится больше его новых ролей и песен.

Соленые слезы застилали глаза, но не могли затмить яркой картины. Прекрасное рассветное утро. Мы вдвоем на песчаном берегу, окрыленные любовью, парим в танце под аккомпанемент песни, сочиненной специально для нас. Я прижимаюсь щекой к Лешиной груди, слышу вибрирующий голос и стук его сердца. Внушительная мужская рука ласково и почти невесомо скользит по моим волосам, другая – обвивает талию. Мы поем в унисон, потому что эта песня наша. И она о том, как сильно я люблю, как любима, и как прекрасна жизнь.

Сонька ко времени нашего отъезда давно уже умотала на дачу, поэтому некому было излить душу. Мама с папой не в счет. Мне легче помереть с тоски, чем навязывать им свои переживания. Родители мои – ребята, конечно, замечательные. Они бы все поняли правильно, но они в отпуске. Пусть отдыхают.

Пока я страдала, предки по очереди заглядывали в комнату и пытались меня растормошить:

– Поленька, я борща наварила. Красного, как ты любишь. Вставай, детка, надо покушать, – мама всячески старалась меня вытащить хотя бы на кухню.

Мне не хотелось есть. Мне вообще ничего не хотелось!

– А где твоя спортивная сумка, дочь? Пора собираться. Завтра в пять утра вылетаем, – пытался поднять меня с кровати папа.

Потом они озабоченно переговаривались за дверью:

– Смотри-ка, отец, как ребенок хандрит. Ведь больше нашего переживает, – удивлялась мама. – Мне почему-то казалось, Высоцкий – не их время. Я думала, его песни как-то ближе нашему поколению.

И тут папа изрек сакраментальный и долгосрочный прогноз и оказался прав на сто процентов и на сто лет вперед:

– Нет, дорогая, ты не права. Владимир Высоцкий – человек вне времени. Он сам – время, в котором мы жили, живем и будем жить. И дети наши будут жить. А возможно, и внуки… Помнишь строки, которые Володя на смерть Василия Шукшина сочинил: «Смерть самых лучших намечает, и дергает по одному!»? Ведь как сильно сказано! Будто он и о своем скором уходе наперед знал… А Полина… Славная у нас дочка растет. Уж точно, не пустышка.

«Надо будет спросить у Светки Поповой, не знает ли она случайно это стихотворение-реквием. Если даже моя одноклассница его ни разу не слышала, то уж ее старшая сестра – всезнайка Ольга – наверняка читала. А возможно, даже знает наизусть. Недаром же Олю всю жизнь – раньше в школе, а теперь вот и в институте – все кличут книжной молью», – вспомнив о сестрах Поповых, я чуть-чуть оживилась, и на душе стало уже не так пресно, как прежде.

Обычно так оно и бывает: как только начинаешь что-либо планировать, пусть даже самую мелочь, тут же возникает здоровое желание встать и заняться делом. Только, пожалуй, до стиха я доберусь еще не скоро, ведь сестры уехали отдыхать в Прибалтику: у них там какие-то дальние родственники объявились. Ну и ладно… Я тоже уеду. В конце концов, у меня впереди еще целый месяц законных каникул! «Буду собираться», – решила я и пошла за сумкой.

…В самолете я испытала новое чувство. Уткнувшись носом в стекло, я с любопытством разглядывала землю, бескрайнюю и необыкновенно притягательную. Где-то там, среди лесов, степей и гор затерялись россыпи деревенек, поселков, городишек и больших городов с правильными квадратами многоэтажных кварталов. Когда поднялись выше облаков, некоторые обитаемые объекты вообще превратились в крошечные точечки на бескрайней зеленой карте. А между тем это были населенные пункты с большим или малым народонаселением. Только сверху не разглядеть! Но я-то знала, там по земле бродят человечки, и у каждого своя жизнь. Свои печали, радости, проблемы. Ну, живут же как-то! И мир не переворачивается. Отсюда, с высоты, как раз видно, что мир, как никогда, стабилен и бесконечно многообразен.

Рядом сопела Ирка, уютно посапывая и улыбаясь во сне. Накануне сестренка все просилась к окошечку, доставая всех своим нытьем, но, не успели мы взлететь, как она тут же и отключилась: намучился ребенок в длинных очередях аэропорта. Родители о чем-то тихонько переговаривались и беззаботно смеялись. По их сияющим лицам и приподнято-игривому настроению любой сторонний человек безошибочно бы определил: «Люди всей семьей наконец-то выбрались в отпуск. Счастливчики…». Я улыбнулась своим мыслям, и вдруг до меня дошло: «Горечь-то ушла. Я пережила! И я живая». Мне стало уже почти хорошо.

Турбаза с поэтическим названием «Хакасские зори» раскинулась на самом берегу Енисея. К великому моему разочарованию, отдыхающие проживали не в палатках, а в компактных летних домиках. На костре тоже не готовили. Еду брали в «столовке». Ходить за положенными порциями в одно и то же время, строго по расписанию со специальной трехэтажной конструкцией, состоящей из разнокалиберных алюминиевых кастрюлек, стало нашей с сестрой почетной обязанностью. Обратно шли чинно, чтобы не расплескать да не растрясти щи, второе и компот; запах вкусного обеда щекотал нос, и в нас просыпался зверский аппетит. Сразу садились за стол, пока не остыло. Обедали всегда на улице. Вернее, не на улице, а на крошечной терраске, одновременно выполняющей роль крылечка пред нашим жилищем. Потом Ирку укладывали спать, а я заваливалась рядом под предлогом того, что надо почитать сестре книжку на сон грядущий. Вырубалась, как правило, раньше ребенка. Режим дня соблюдался неукоснительно.

Вот такой детский сад!

И все же, дух романтики на базе присутствовал. Исключительно благодаря первозданной природе. Фиолетово-синяя дымка окутывала горы в любую погоду. Воздух, напоенный еловой хвоей, можно было просто пить. Вода в реке бурлила и манила своей хрустальной чистотой – ее тоже можно было пить, зачерпывая, ковшиком сложив ладошки. Однако в Енисее никто не купался: отдыхающие барахтались неподалеку в мутноватой протоке со склизкими берегами. Отведенное для купания место на схеме турбазы было отмечено условными зонтиками и называлось «пляж «Кораблик»».

Я издалека, осторожно пыталась подбить отца на купание в Енисее.

– Пап, скажи, вода здесь необыкновенная? Где еще хариусов увидишь невооруженным глазом. А цвет – ты заметил? Настоящая бирюза. Это преступление – быть на Енисее и не искупаться. Давай окунемся. Ну, хоть по разочку?

– Нет, Полина. Нельзя. Температура не превышает восьми градусов. Ты что, не видишь? Ни один сумасшедший в реку носа не сует! Мы же не моржи с тобой, чтобы нырять в ледяную воду. Ангину тебе заработать? И потом, ты же не хочешь, чтобы я снова о ревматизме своем вспомнил?

Я не хотела. Пришлось оставить бесплотные попытки подвигнуть отца к закаливанию.

По вечерам накатывала тихая истомная грусть. Родители отправлялись на прогулку; Ира, как хвостик, прицеплялась за ними. Меня звали всякий раз, но я любыми путями выкручивалась, ссылаясь то на головную боль, то на усталость, то на лень. На самом деле мне непременно нужно было остаться одной.

– Поль, пойдем на берег. Там интересно. Молодежи много. Познакомишься с кем-нибудь, а то сидишь, как сыч. Костер, подвижные игры, волейбол, песни под гитару, – соблазняла меня мама местными забавами.

– Действительно, сколько можно на крыльце торчать? Двигаться нужно, а то мышцы атрофируются, форму потеряешь, – беспокоился папа. – Не хочешь с нами – сама себе пробежки организуй. Можно даже два раза, с утреца и вечерком.

– Пап, я с завтрашнего дня начну, – обещала я всякий раз.

Но с утра надо было идти за завтраком. А по вечерам у меня теперь появилось дело необычайной важности.

Как только родные выдвигались на променад, я вытаскивала блокнот, конверт, шариковую ручку, и писала письмо Алексею. Подробно рассказывала обо всем: о погоде, о своем ежедневном, довольно примитивном времяпровождении, делилась восторженными впечатлениями от природы и откровенно признавалась, что горы действуют на меня удивительным образом. Красота нагоняет на меня тоску по нему, по Леше. Вторая половина моего сочинения посвящалась чувствам, воспоминаниям и клятвам не забывать. Потом письмо запечатывалось и, естественно, никуда не отправлялось, поскольку координаты адресата отсутствовали. Конверты складировались в блокнот. За пять дней поднакопилась солидная пачка, поскольку письма выходили довольно пухлыми. В какой-то момент мне стало скучно. Писать, не получая ответа, это все равно, что забивать голы в собственные ворота. И я придумала, как разнообразить свои занятия – надо написать самой себе ответ от Алексея. Только для пущей подлинности хорошо бы почерк изменить. Например, наклон сделать в другую сторону. Я потренировалась на блокноте, основательно почиркав обложку, избрав для эксперимента почему-то слово «аплодисменты». С подделкой почерка получилось, в общем, неплохо: буквально с первого раза. Жаль, в наличии оказалась лишь одна ручка с единственным стержнем, при том – заправленным красными чернилами. Вовсе непопулярный цвет для эпистолярного жанра. Но где же взять гусиные перья и чернильницу? Пришлось довольствоваться тем, что оказалось под рукой. И переписка обеих сторон состоялась в необычном красном цвете.

Поначалу задача показалась не такой уж простой. Кто знает, как бы ответил Алексей, ведь мне никогда не доводилось читать его писем. Но стоило напрячь воображение, и дорогой образ практически материализовался. Я как бы стала вести диалог с воображаемым Лешей. И тогда у меня стало получаться:

«Полина, здравствуй. Безумно рад, что получил твое письмо. Прости, малыш, что не написал первым. Закрутился с этим переездом. Но ты не думай, я ни на миг не забывал о тебе. На крыльях прилетел бы к тебе, в твою чудесную Хакасию. Ты так заманчиво описываешь горы и местную природу. Уж мы бы с тобой помотались! И по тайге, и по воде. Но придется тебе отдыхать на всю катушку и наслаждаться местными красотами как-нибудь без меня. Так надо, милая. Только умоляю тебя, моя девочка, не заплывай далеко, не перегревайся и не перекупывайся. Ведь сгореть на жарком солнце, ныряя в ледяную воду – пара пустяков. А на крем надежа, как на ёжа. Ведь у тебя такая нежная кожа. Видишь, опять в рифму. Ты же помнишь, как моментально стерла свои маленькие ручки? Сколько бы я сейчас отдал, чтобы еще раз поцеловать их…».

В общем, дело пошло. И сразу вся моя предыдущая писанина в один конец, сложенная толстой кипой в блокнот, обрела смысл.

Дальше, естественно, большая часть ответного письма посвящалась объяснению Леши мне в любви. Собственно, я ничего не знала о его нынешнем житье-бытье, поэтому, чуть ли не «во-первых строках», «Алексей» срывался на признания. В принципе, мой мнимый друг по переписке излагал только те приятные вещи, которые мне самой хотелось перечитывать снова и снова. Выходило очень удобно.

Увлекшись сочинительством, я чуть не попалась. Я уже заканчивала послание от любимого, когда на крыльце затопали детские сандалии. Пробы пера пришлось прервать. Едва я успела запихнуть исписанные листочки в блокнот и накрыть секретные материалы журналом «Вокруг света», как передо мной предстала запыхавшаяся сестренка.

– Что делаешь? – громко спросила она, а любопытные глазенки шарили по столу.

Тоже мне, Штирлиц.

– Чего кричишь? Не видишь, журнал читаю.

– Меня папа прислал. Идем скорее. На берегу уж весь народ собрался. Папа сказал, тебе будет интересно.

– А что за мероприятие? Бег в мешках, прыжки в сторону или какие другие игрища?

– Ну, Полина… Всегда ты что попало говоришь. На поляне уже костер до облаков. Все гуляют. А потом! Потом песни Высоцкого будут петь. Вот! – взахлеб оглашала программу вечера сестра.

Я вскочила со стула. Как же я забыла? Перед глазами возник плакат, намалеванный на ватмане алой гуашью и пришпиленный кнопками на дверь столовки: «Внимание! В субботу в 21:00 на Большой Поляне состоится вечер ПАМЯТИ В. С. Высоцкого. Приглашаются все желающие». Точно! Сегодня же суббота.

– Ира. Подожди. Две минутки, и я готова.

Я заметалась по домику, одновременно переодеваясь, переобуваясь и причесываясь. Кажется, в джинсах и босоножках будет вполне уместно. Раз мероприятие проходит у костра, возможно, придется сидеть на траве, а посему джинсы будут кстати. Ну, а босоножки – поскольку, все-таки, мероприятие вечернее. И вообще, куда ж их еще надевать, если не на концерт?! Да и мама будет рада, а то в последнее время ее раздражают мои вечные кроссовки. Я нарядилась…

Новые туфли с лаковыми ремешками и изящными пряжечками на высокой пробковой платформе. Новый, муха не сидела, тонкий темно-серый шерстяной свитерок а ля «Лапша», который залежался на дне сумки. Вот и пригодился. Все-таки вечерами у воды довольно прохладно. Стеклянные бусики с радужными гранями я сначала было одела, но потом подумала, что на концерт памяти не стоит сильно выпендриваться, и без сожаления их сняла. Осталось сбрызнуть себя маминым Сигнатюром с запахом болгарской розы, мандарина и мускатного ореха – и я готова. За компанию я и Ире мазнула за ушком. Большого зеркала не было, но с высоты платформы я ощутила, насколько стала выше. «Должно быть, выгляжу стройной и неотразимой», – премного довольная собой, нескромно предположила я и, взяв за руку сестру, поспешила на мероприятие. Мы бодро зашагали к цели, оставляя за собой тонкий шлейф маминых духов.

Костер и вправду уже разгорелся «до облаков». Ира правильно выразилась, здесь, у подножья гор, не всегда поймешь, то ли это облако, то ли туман. У нас в спортивном лагере такой гигантский костер устраивали только на закрытие сезона: для этого предварительно сооружали высоченный шалаш из лесин, потом обливали его бензином, поджигали и… к небу взметался огнище, наверное, повыше телеграфного столба!

Мы с трудом пробивались к родителям, лавируя между зрителями, расположившимися на площадке бессистемно: кто стоял, кто сидел, а кто-то даже влез на дерево. Народу была уйма. Я и не предполагала, что у нас на базе столько отдыхающих. Мама с папой оказались в числе счастливчиков, которые успели занять местечко «под солнцем». Однако на длинную скамейку набилось невероятное количество желающих. Казалось, будто лавка была резиновой. Везунчики наглядно демонстрировали суть понятия «сельди в бочке». Хорошо Ирке. Она прыг к папе на колени, и устроилась там кум королем. А мне куда деваться? Ну, не кидаться же к маме на колени. Я растерянно озиралась по сторонам.

– Эй! Идите к нам! Девушка в сером свитерке. Это я вам, вам говорю.

– Мне?!

Я удивленно окинула взглядом группку молодежи, которая устроилась на траве в десяти метрах от огня. Крупная девица, ростом выше меня, наверное, на пару голов, звонко похлопала рядом с собой по надувному матрасу.

– Да. Вам, вам. Идите. У нас места еще полно.

Я махнула святому семейству и решительно направилась к костру.

– Спасибо большое, – смущенно поблагодарила я незнакомку, польщенная столь неожиданным приглашением.

– Да ладно. Садись, не маячь, – резко перешла на «ты» девушка и протянула мне руку. – Я – Алена. А ты?

– Я – Полина.

– А… Я давно уже вашу семейку заметила. Дружные вы. И отец, видно, непьющий. Только по вечерам ты никогда с ними не гуляешь почему-то. Может, у тебя и парень здесь есть? Сознавайся, где ты его прячешь? – хитро прищурившись, довольно бесцеремонно пытала меня девица.

– Нет. То есть, здесь нет, – поправилась я, не понимая еще, как вести себя с новой знакомой.

– А мой парень вон сидит. Видишь, надулся. Сам-то из Красноярска. А я из Назарова. Эй, Кость, слышь, познакомься – это Полина.

Костя, вполне улыбчивый парень, по росту явно под стать Алене, протянул мне свою длиннющую руку с другого конца матраса, дугой огибая парочку молодых людей. Я не заметила в нем никакой надутости.

– А почему вы сели порознь? – я задала тоже не вполне корректный для первых минут знакомства вопрос.

Мне показалось, что в этой компании принято обращаться друг с другом без особых церемоний, и даже чуть-чуть развязно.

– Мы поссорились. Если ты сейчас скажешь, что не знаешь города Назарова, я тоже с тобой поссорюсь!

Ведет себя, прямо как маленькая разбойница из сказки о Снежной королеве. Вот только с ростом явный перебор. Пожалуй, крупная напористая Алена больше тянет на громогласную атаманшу, предводительницу шайки разбойников. Как ни странно, я очень хорошо знала о существовании города Назарово. Что-то удивительно приятное и нежное сразу промелькнуло в сознании. Я даже облизнулась. На знакомой сине-белой этикетке, которая окутывает жестяную банку с тягучим сливочным содержимым, всегда мелким шрифтом подписано: «Произведено: Назаровский молочный комбинат, Красноярский край. Город Назарово».

– Как это не знаю! У нас в стране почти вся сгущенка «made in Назарово». Ваша самая вкусная. Факт! Твой Костик, он что – сгущенки не ест?

– Умница. Знаешь! – восхитилась Алена. – Ест. Но дело не в этом. Костя не считает мой город городом. Он говорит: «Твой городишко так – большая деревня». А мне обидно…

– Плюнь. Ерунда все это. Главное, что ты любишь родину и в обиду никому не дашь, – убеждала я Алену.

– Вижу, Полина, ты нормальная девчонка. А я все со стороны гляжу-гляжу и думаю: «Откуда такая божья коровка? Вот-вот «То березка, то рябинка запоет…». Ошиблась… Пойдешь с нами гулять после концерта? – тоном, не терпящим возражения, приглашала меня атаманша.

– Ленка, кончай базар. Уже начинается, – шикнули на нас ребята.

Я не успела ответить, потому что вокруг захлопали.

…Думаю, организаторы вечера заранее программу не готовили. На сцене царила полная импровизация. Желающих прочесть стих или пропеть песню Высоцкого нашлось – хоть отбавляй. На наспех сколоченные подмостки по одному взбирались самодеятельные артисты. В основном, это были парни со своими гитарами. Исполнитель сообщал ведущему на ушко свое имя и название произведения, и тот в микрофон объявлял публике предстоящий номер. На подступе к сцене уже выстроилась очередь из желающих блеснуть талантом. Солисты отчаянно хрипели, пытаясь подражать певцу, а некоторые песни повторялись. К примеру «Кука» спели аж три раза, а «Гимнастику» – два. Но в целом, все было очень здорово. Зрители тепло приветствовали каждого выступавшего. Зал под открытым небом замирал, слушая знакомый до боли хит, и потом дружно рукоплескал. В ожидании следующего номера все умолкало, и лишь отдельные хлопки раздавались в тишине. Это народ шлепал распоясавшихся на закате самок комаров. Многие исполнители отказались от микрофона; он и вправду почти никому не пригодился: акустика здесь, у реки, у подножья гор, была потрясающей. Когда публика кричала «браво!», раскаты эха, как салют, долго сотрясали горы. Мне кажется, собравшиеся на поляне понимали, что сейчас здесь происходит: воодушевление, царящее на сцене, очередь из желающих выступить, овации зрителей и даже ответная реакция гор – все это глубокая дань памяти любимому артисту.

Под конец вечера меня сильно тронула одна исполнительница. После плеяды чтецов, певцов и музыкантов исключительно мужского пола, вдруг на подмостки вспорхнула девушка лет двадцати пяти, совершенно обычной внешности. Скорее, даже невзрачная. Худенькие плечи, жидкая косичка, выпуклые очки, никаких концертных нарядов – длинная трикотажная юбка и простая вязаная кофточка на пуговках. И голос-то не ахти какой сильный. Но спела без аккомпанемента так классно, что все заслушались. Пела она не о войне, не о горах, не о спорте, а о любви и разлуке. Девушка не старалась подражать парижанке, но проникновенное и женственное исполнение, пожалуй, слегка роднило ее с красавицей Мариной Влади. У выступавшей, несомненно, было музыкальное и поэтическое чутье и большой талант драматической актрисы. А песня была такая:

Она пела сердцем, видно, переживая свое. А я каждой порой вбирала каждое слово. До чего мне близка эта тема! Щеки запылали, и в груди стало горячо-горячо, словно близким пламенем огня опалило лицо, и жар достал до гулко скачущего, как красная конница, сердца. Костер трещал, искры отскакивали в разные стороны, долетая до зрителей. В этом свете рыжего зарева пела девушка. Не просто пела – страдала! Заламывала руки, в смятении трогала свой лоб, содрогалась от тяжелых придыханий, больше похожих на беззвучные рыдания, и… задевала самые тонкие струны девичьих и женских душ, волею случая попавших на концерт.

– Тоже, видать, натерпелась дивчина от мужиков, – шепнула мне Алена, смахивая слезу, – и проворчала по-бабьи: – Я всегда говорила, от них одни только беды.

Публика долго не могла угомониться. Я тоже отбила себе все ладошки, аплодируя стоя, вместе со всеми. В зрачках зрителей отражались благодарность и язычки пламени от высокого костра.

Вот о чем напишу Алексею в следующем письме! Прямо сегодня сяду и напишу. По горячим следам. Пока еще глаза увлажнены от хороших песен, пока свежи впечатления о славном вечере. И расскажу, как душевно пели люди под гитару, а им вторили горы, небо, река. Алексею будет интересно. Ведь он романтик, такой же, как и я.

Концерт закончился. Зрители, притихшие и будто какие-то осиротевшие, стали понемногу рассасываться, и мне удалось без особых помех воссоединиться с родными. Оглянулась, чтобы махнуть на прощание Алене, но не тут-то было. Она звала меня, энергично жестикулируя, а на лице ее я прочла дружеское ободрение: мол, давай, отпрашивайся. Мы подождем.

– Мам, пап, можно я с ребятами немного по территории базы погуляю? – робко спросила я, в волнении теребя нос.

Обычно я так неуверенно себя вела, когда мне надо было срочно вырваться на улицу, а домашнее задание – конь не валялся. Возможно, если бы мои сейчас отказали мне в прошении, я бы только с облегчением вздохнула, поскольку на самом деле никак не могла понять, охота мне проводить время с чужой компанией или нет. Но оба родителя выразили мне свое высочайшее дозволение:

– Конечно, погуляй, дочь. Разомнешься, да воздухом перед сном подышишь, – безоговорочно дал добро папа.

– Я рада за тебя. Наконец, хоть с кем-то познакомилась. Гуляй, только не долго. Часика полтора – и домой. А то я волноваться буду, – разрешила мама, как всегда оговаривая условия.

– Ладно, обещаю. Я недолго.

– Я с Полей буду гулять, – закапризничала Ира.

Она только что очнулась на плече у отца, глядела на мир затуманенным взором и пребывала в отвратительном настроении.

– Ну, детка. Поля уже большая. А тебе давно пора спать, – твердо сказал папа.

– Видишь, ты капризничаешь, и глазки сами закрываются, – мягко уговаривала мама.

– А я все равно пойду! – как осел уперлась сестра, ничего не соображая. – Да… Полечке вашей всегда все можно, а мне – дак никогда… – тянула она обиженно, размазывая слезы по пухлым щекам.

– Ну, начинается… Мам, что она вечно за мной гоняется? Объясни хоть ты ей.

– Поля, ты плохая. Полька, Полька… – Ира силилась придумать обидную рифму и с трудом выдоила: – Полька – Королька.

Да уж, страшнее оскорбления ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Ириш, ну, не реви. Вот послушай меня. Я только пройдусь чуть-чуть и сразу обратно. Если ты еще спать не будешь, я тебе книжку почитаю. Хочешь?

– «Тимура и Гопкоманду» почитаешь, да? – сразу перестала хныкать малышка.