Букволюбие.txt

«Быть собой самим не бойся»

Герман Лукомников (род. в 1962 году, до 8 января 1994 года выступал под творческим псевдонимом Бонифаций) – поэт, не вписывающийся ни в одну из заявивших о себе групповых поэтик или течений в современной русскоязычной поэзии. В разное время он сотрудничал с арт-группой «зАиБИ» («За Анонимное и Бесплатное искусство») – и сообществом детских писателей «Черная курица», входил в Товарищество мастеров искусств «Осумасшедшевшие безумцы» (ОсумБез) и был членом литературного клуба «Авторник», был замечен и в иных творческих коллаборациях, но всегда сохранял творческую автономность1. Его стихи обнаруживаются и во «взрослых» антологиях поэзии, вроде почтенного «Самиздата века» (1997), и в собраниях стихотворений для детей2. Критик Людмила Вязмитинова, словно примиряя «детское» и «взрослое» начала в поэзии Лукомникова, писала о присущем поэту стремлении «к детски-примитивному состоянию сознания»3, и действительно, как и в случае с другими важными для Лукомникова поэтами-предшественниками – Всеволодом Некрасовым или Олегом Григорьевым – его стихи понятны детям и попадают в круг детского чтения самотеком, не благодаря сознательной авторской установке писать «для детей».

Лукомников в равной степени представлен и в антологии верлибра «Современный русский свободный стих» (2019), составленной Анной и Юрием Орлицкими, и в антологии комбинаторной поэзии «Свобода ограничения» (2014) Татьяны Бонч-Осмоловской и Валерия Кислова – и критик Лев Оборин в своем курсе современной поэзии на «Полке» аттестует его прежде всего как мастера поэтической комбинаторики – «поэзии формальных ограничений». Владислав Кулаков4 писал о Лукомникове как о поэте-минималисте, Илья Кукулин – о двух ипостасях поэта, лишь в одной из которых он принадлежит к контексту поэзии минимализма (Иван Ахметьев, Александр Макаров-Кротков, отчасти Михаил Нилин, Леонид Виноградов), в другой же – является ярчайшим представителем «нового акционизма», «отчасти продолжающим традицию Пригова, отчасти оспаривающим ее»5. Впрочем, поэт и сам отдает себе отчет в этой особенности собственного творчества:

Корпус моих стихотворений настолько разнообразен, что трудно поверить, что всё это написал один человек. Я бы и сам вряд ли поверил, если бы не знал, что это я. <…> Главное – то, что в поэзии мне всегда хотелось двигаться во всех направлениях сразу 6.

Но при этом на одном из своих выступлений, рассказывая об участии в проекте антологии анонимных текстов7, Лукомников признавался, как сложно ему было написать для этого издания стихи, которые не выдавали бы с первых же строк своего автора.

Безусловно, далеко не все типы поэзии разрабатываются Лукомниковым с обстоятельностью педанта, скорее, для него характерны полярные, подчас взаимоисключающие устремления, направляющие его поиски к противоположным краям поля художественного эксперимента без попытки непременно их достичь. С одной стороны, вектор его опытов нацелен в сторону предельного усложнения художественной формы. Речь о таком возложении на себя автором дополнительных формальных ограничений сверх привычных, конвенциональных, что он вплотную приближается к границе, отделяющей искусство поэзии от словесной эквилибристики, чьи художественные достоинства уже не столь очевидны и вызывают подозрение, не имеет ли читатель дело с розыгрышем, а не с авангардистской эстетической провокацией. Подобные опыты делают Германа Лукомникова одним из заметных адептов поэзии формальных ограничений, прежде всего – поэтической палиндромистики, где Лукомников – признанный мэтр:

или:

Впрочем, у него немало панторифм:

логогрифов:

«волноходов» и «волнозвучий»:

«разносмыслов»:

Он охотно разрабатывает обнаруженные или описанные другими жанровые формы, например, миниграммы (термин Сергея Федина):

Как и положено наследнику авангардистской традиции, Лукомников культивирует и свои собственные формы, например, давно являющуюся его визитной карточкой форму моностихов (реже – из двух и более строк), построенных на «скрытых» рифмах, например:

или:

Такие формы сам поэт называет «скрытыми рифмами» (или – в черновых файлах – «скрифами»): для автора от внутренней такая рифма отличается тем, что рифменная граница проходит внутри слова, а не между словами, что при записи никак не подчеркивается и для обнаружения требует от читателя особой восприимчивости к звучанию стиха. Другие примеры авторских «форматов» – соединение «скрытой рифмы» с панторифмой дает особенно изысканные «раскладухи» – еще одно понятие Лукомникова («тепло хоть и плохо», «а меня это меняет»), цитанты (разновидность центона – «творчески искаженные цитаты», «цитаты-мутанты»):

Впрочем, Лукомников, как и его гетероним Бонифаций, в области поэзии формальных ограничений не впадают в крайности поэтической комбинаторики. Его/их экзерсисы в этой области уравновешиваются опытами минимализации поэзии, причем сразу в двух направлениях. В русле стратегии «минимального обращения» (В. Кулаков) (минимализма «нередуктивного», «структурного») поэт развивает направление, названное им самим «плаги-артом», присваивая и переприсваивая понравившиеся ему строчки, строфы, целые стихотворения и даже книжки других авторов. Наиболее ярким примером такого «присвоения» является опубликованная в альманахе «Авторник» и на сайте «Вавилон» под именем Германа Лукомникова книга известного поэта, художника и акциониста Вагрича Бахчаняна «Стихи разных лет» (1986), которая сама является примером «плаги-арта», ибо открывается одним из самых известных стихотворений «Узник» («Сижу за решеткой в темнице сырой…»), включает в себя такие общепризнанные шедевры, как «Парус», «Весенняя гроза», «Заклятие смехом», «дыр бул щыл», песню «Широка страна моя родная» и ряд других популярных текстов. Лукомников лишь привел некоторые тексты в соответствие с их «академическим» вариантом, исправив небольшие опечатки и искажения, и снабдил подборку послесловием-манифестом плаги-арта «От автора», которое в свою очередь является… плаги-артистским заимствованием 22‑го параграфа «Технологии сопротивления: плагиат» книги Александра Бренера и Барбары Шурц8, то есть буквально реализует призыв, содержащийся в этой работе! Ключевое отличие «плаги‑арта» от плагиата – он носит игровой характер и предлагает прочитать подчас хрестоматийные тексты так, как будто они написаны другим автором, обладающим иной репутацией, в иных социокультурных обстоятельствах. Иногда же автор позволяет себе все-таки минимальное вмешательство, но в таком случае полностью чужие строки приобретают неожиданное звучание:

Здесь первые три строчки, заимствованные из раннего стихотворения Генриха Сапгира «Радиобред» (1959), существенно меняют свой смысл, потеряв связь с исходным контекстом, но зато насыщаясь новыми, актуальными.

Другой тип минимализма – редуктивный или материальный – предполагает минимализацию самой художественной формы. Чтобы было понятно, о чем идет речь, можно взять одну из последних подборок Лукомникова в журнале «Волга» (2023. № 1): 53 стихотворения состоят из 238 строк и 824 слов, то есть в среднем одно стихотворение – чуть больше четверостишия (4,5 стиха), и в каждой строке в среднем чуть больше 3 слов (3,5). Впрочем, и без подсчетов видно, что большинство опусов Лукомникова невелики по размеру: одни из них (особенно в последнее время) тяготеют к песенному куплету, частушке или эпиграмме:

– другие близки той разновидности поэтического минимализма, основы которого заложили Вс. Некрасов и Ян Сатуновский, а развили в современной поэзии Иван Ахметьев и Александр Макаров-Кротков:

Это особый тип поэзии, о котором (применительно к творчеству Яна Сатуновского) говорил Вс. Некрасов: «Ловится самый миг осознания, возникания речи, сама его природа… Не знаю, кто еще так умеет ловить себя на поэзии»9. Причем Лукомников может «поймать» в живой речи случайное созвучие или ритм – и сразу продемонстрировать это в стихотворении, а может столкнуть какое-то речевое клише или хрестоматийную строчку или мысль с другой такой же строчкой, своим или чужим комментарием – и при удаче этого столкновения вновь высекается искра настоящей поэзии:

Стихийный четырехстопный хорей первой строчки, здесь стилизованный под зачин какой-то житейской истории, натыкается на сбой стихотворного ритма, что инструментирует саму ситуацию неузнавания хорошо известного человека, а пустая строка (=пауза) и добавление «и незнакомый» (при чтении автор обычно произносит озадаченно, разбивая слово на слоги) окончательно рушит инерцию восприятия, побуждая задуматься о причинах метаморфозы «доброго знакомого»10. Причем реконструкция «контекста» остается на совести самого читателя, автор может давать подсказки лишь в авторском исполнении (Вс. Некрасов предлагал близкий тип поэзии называть «контекстуализмом»).

Впрочем, отдает дань Лукомников и предельно минимализированным формам: у него есть не только стихи-одностроки, но и однословные, часть из которых он собрал в книгу «Слова Германа Лукомникова» (2003): само название таково, что не сразу поймешь – речь о высказываниях поэта, о придуманных им авторских неологизмах – или о собранной им коллекции слов, например:

или:

В звучание – и в значение таких однословных стихотворений он предлагает читателю вслушаться, как обычно вслушиваются в смысл обычного стихотворения. Но со свойственной ему привычкой идти до конца, до упора, Лукомников предлагает читателю и целый набор «one-letters poems»11 – стихотворений однобуквенных, например:

или

при всей своей малости дающих богатое поле для интерпретации («Э! сказали мы с Петром Ивановичем»). Или – стихов из одних знаков препинания, например:

(прочтите – и возможно, знакомая детская песенка зазвучит в вашей памяти, хотя возможны и иные интерпретации этого опуса). Произведение может быть и из одного знака препинания: «одноточечное» стихотворение Бонифация даже вошло в «Антологию одноточечной поэзии» под редакцией П. Митюшёва (1991). Почти обязательной для поэтики Лукомникова антитезой такого рода предельной минимализации являются его объемные «парадигматические» тексты, разворачивающие конкретный художественный ход или прием на большом словесном материале – например его «Хореический набросок обратного словаря двусложных фонетических кругосдвигов»12 или представленную в настоящем издании поэму «Букволюбие, или Телефонная книга».

Впрочем, не все поэтические опусы Лукомникова вербальны:

Как заправский авангардист или, как минимум, наследник авангардной линии отечественной поэзии, Лукомников нередко выходит за границы собственно словесного искусства поэзии в смежные области искусства поэзии визуальной («для глаз») или аудиальной, сонорной («для ушей»), плохо поддающейся фиксации на письме (как в данном случае, поскольку для отдельных произносимых в акте авторского исполнения этого опуса звуков человечество не придумало специальных буквенных знаков).

Работая с чужой речью – как живой разговорной, так и художественной, разными способами присваивая их, Лукомников исследует границы между своим и чужим текстом, а значит и между авторством и «скрипторством» – формами использования чужого. Он и сам размышлял об устных, «речевых» и «говорных» истоках своего творчества:

Изрядная часть моих текстов – краткие каламбуры, которые, что называется, носятся в воздухе. Если бы я их не сочинил, это сделал бы кто-то другой. Подобное приходит в голову разным людям, проскакивает экспромтами в разговорах. Просто никто не записывает. <…> А я стал записывать. И вообще планомерно копать этот пласт языка. В плане авторства это зона риска. Поначалу я огорчался, обнаруживая прямые пересечения такого рода с другими авторами, но с годами смирился. Какой-то процент нечаянного повторения чужого в этом жанре неизбежен. <…> И всё же в этой сфере, по существу близкой к фольклору, к пословицам и поговоркам, я ощущаю себя не только и не столько автором, сколько каталогизатором, антологистом 13.

Таким образом, Лукомников – поэт, который на уровень одной из ведущих установок своего творчества возвел проблематизацию устоявшихся конвенций, определяющих такие ключевые категории стихотворной поэзии, как границы поэтического творчества vs внеэстетической словесной игры; признаки лирического высказывания; категорию авторства и др. В поле его постоянного творческого внимания – соотношение того, кто говорит в стихотворении («поэтического субъекта»), реального автора и авторской ролевой маски и др. Творчество Лукомникова дает широкий спектр проявленности такого субъекта и скрывающегося за ним творца: от прямого лирического высказывания (иногда даже шокирующе откровенного) до игры с разнообразными масками и идентичностями, представляет различные опыты в области бессубъектной поэзии вплоть до словесных игр на границах эстетического.

Еще одна бинарность, «снимаемая» в поэтической практике Лукомникова, – оппозиция «конструктивности» и «спонтанности» его творчества: если первая обычно ассоциируется с «ремесленным» подходом к стихотворчеству, то вторая «натурализует» творчество:

Поэт у Лукомникова же одновременно и «растит» рифмы как нечто живое, и «лепит» стихотворение как собственное изделие, используя в качестве исходного стимула, возможно, оброненную кем-то фразу (в данном случае отсылающую к ситуации любовного краха, как у еще одного любимого Лукомниковым «говорного» поэта – Маяковского в «Облаке в штанах», где импульсом для лирического излияния становится брошенное Марией: «знаете, я выхожу замуж»)14. По меткому наблюдению Ильи Кукулина, Лукомниковым в его творчестве начиная еще с конца прошлого века

…прокламируется идея поэзии как постоянного дневника. Идея сама по себе, мягко говоря, не новая, но выведенная на новый, эстетически новаторский уровень крайностью реализации: Лукомников в публичном литературном пространстве предъявляет себя как персонажа, любые переживания которого есть потенциальный материал для стихов 15.

Действительно, относительная малость подавляющего большинства его опусов компенсируется невероятной творческой продуктивностью поэта, словно бы живущего по завету Юрия Олеши «Ни дня без строчки» и однажды бросившего вызов самому Д.А. Пригову с его обязательством написать к 2001 году 24 тысячи стихотворений. Лукомников тогда не только поставил в тупик Пригова предложением огласить написанные им за последние сутки стихотворения, но и сам заявил о своей готовности любому по его запросу читать все свеженаписанное – и некоторое время выступал с выпусками устной газеты «Поэзия вчера и сегодня», читая самые свежие из написанных стихотворений, а также целыми тематическими вечерами «Стихи сезона».

Эта акция полемична не только по отношению к концептуалистской акции Пригова, в рамках которой авторская декларация подменяла собой материальное ее воплощение. Она является своего рода инверсией модернистского жизнетворчества, которое предполагало выход художника за границы эстетического в сферу самой жизни, превращение ее в такой же материал для его творчества, как и собственные его произведения, так что жизнь творца становилась главным его творением: его имидж, его поступки и даже его частная жизнь. Лукомников же, наоборот, свою частную жизнь превращает в процесс перманентного и бесконечного творчества, где рядом с вполне конвенциональными произведениями пишутся вещи экспериментальные, эскизные, даже как будто случайные, проблематизирующие вопрос художественного качества. Они на самых разных площадках – от клубов, библиотек и школ – и до социальных сетей предъявляются потенциальному читателю, в соцсетях – с возможностью обсуждения различных вариантов.

Эти стихотворения являются таким же производным от субъектности их автора, как и его узнаваемая внешность, манера чтения, как все прочие сферы его многообразной деятельности – перформативно-акционистской, актерской, преподавательской, составительско-издательской и др. И все они проблематизируются: скажем, аутентичность внешности – коллекционированием образов тех, на кого Лукомников, по мнению его читателей и корреспондентов, походит16. Аутентичность творчества – практиками плаги-арта, демонстративного «присвоения» чужих строк и находок, а также переводческой деятельностью, размывающей границы между авторской и чужими поэтиками. Исполнительская манера – актерством автора, обнажающим сконструированность своего сценического образа. Наконец, его автокомментарии, лекции и мастер-классы по поэзии – это способ самому объективировать не только результат своего творчества, но и его процесс, форма авторефлексии человека и поэта Германа Лукомникова.

По свидетельству Григория Кружкова,

Валентин Берестов так объяснял эволюцию любовной лирики за последние двести лет. Сначала говорили: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Потом наоборот: «Я помню чудное мгновенье, перед тобой явился я!». А теперь поэту вообще никто не нужен, он пишет: «Я помню чудное мгновенье: перед Собой явился Я» 17.

Очевидно, для Германа Лукомникова не свойственна профетически-иератическая позиция поэта-пророка, свидетельствующего «толпе» об опыте своих сношений с Высшим Началом или отдающего этому Началу (в лице Бога, Государства или иной Силы) собственный голос в пользование в обмен на символические или вполне материальные блага. Несмотря на всю эксклюзивность сценического имиджа, далек наш автор и от позы модернистского поэта-сверхчеловека (воспринятой поп-культурой в форме «сверхзвезды» – и сегодня перенимаемой так называемыми «сетевыми» или «эстрадными» поэтами). Ему ближе всего третья из этих форм, за которой, если очистить ее характеристику от берестовского сарказма, угадывается постоянное удивление творца перед собственными стихотворениями – перед самопроявлением себя в такой форме, как стихотворчество.

Однако неправильно считать, что такому поэту «вообще никто не нужен»: он не вещает и не потешает свою публику – он, говоря словами другого хорошего поэта, «показывает работу родной речи в стране природных ресурсов» (Е. Фанайлова) – и желательно не одному себе. Для этого ему нужна публика, нужен читатель – и даже зритель такой работы, перед которым можно ее разворачивать, – готовый к подобному опыту. Возможно, с этим связана известная строгость Лукомникова по отношению к собравшейся на его чтения публике, которой он не разрешает аплодировать между стихотворениями или, тем более, переговариваться во время выступления. Это не поза поэта-«пророка» или модернистского иерофанта, но это условие для очень близкого – до интимности! – поэтического контакта со словом, с которым поэт идет к своему читателю. Это буквально иммерсивное поэтическое действо, причем поэтическое слово становится местом встречи не только с поэзией как таковой, но и с живой личностью, стоящей за этим словом автора. Почему поэту нужно не просто внимание, но доверие к нему как к автору со стороны публики, возможно, даже – эмпатия по отношению к нему.

Вниманием к «работе родной речи» объясняется и известный «гражданский» поворот в поэзии Лукомникова последних лет. Происходящие сегодня глобальные исторические трансформации знаменовали собой, в частности, окончание целого периода в истории русскоязычной культуры – с 1990‑х годов прошлого столетия по первое двадцатилетие нынешнего (как когда-то «черный август» 1921 года знаменовал собой завершение в России ее тридцатилетнего «Серебряного века» и начало принципиально новой, мало кому тогда понятной эпохи). Прежде всего к этим процессам оказался чуток русский язык, особенно – в своем живом, речевом бытовании, что, в свою очередь, не могло не отразиться на поэзии Лукомникова, обостренно чуткого к тому, что происходит в самых разных языковых стратах – и художественных, и идеологических, и повседневно-бытовых. Всегда присутствовавшая в его творчестве лирическая струя, может быть, не столь заметная в текстах комбинаторного или минималистического характера либо находящаяся под подозрением в текстах игровых, «персонажных», теперь проступила с бо́льшей отчетливостью. Проступила – вместе со всей болью, недоумением, негодованием, растерянностью современного человека перед происходящим с ним самим – и окружающим его миром, становящимся как будто все более «недобрым и незнакомым»:

I

Корпус моих стихотворений настолько разнообразен, что трудно поверить, что всё это написал один человек. Я бы и сам вряд ли поверил, если бы не знал, что это я.

И это разнообразие не слишком связано с хронологией. Отчасти связано, но главные причины не в ней. Главное – то, что в поэзии мне всегда хотелось двигаться во всех направлениях сразу.

Так что написанное мною можно поделить на множество разделов и подразделов, очень разных. В каких-то из ячеек этой таблицы окажутся тысячи текстов, а в каких-то всего лишь один или два, но все эти части важны для настоящего понимания того, чем я занимаюсь.

Читатель, как правило, сперва сталкивается с какой-нибудь одной моей ипостасью, мысленно ставит мои стихи на какую-то полочку, потом вдруг сталкивается с совершенно другой и так далее. Для кого-то я современный Чуковский, для кого-то современный Хлебников, для кого-то новый Барков… Все знают, что я минималист, и очень удивляются, натыкаясь на мои длинные стихотворения, написанные в более-менее традиционной манере. Стихи у меня в основном смешные, и эта юмористическая составляющая сразу бросается в глаза, а другие важные их свойства открываются со временем, постепенно. Кто-то воспринимает меня исключительно как автора-исполнителя, слэмера, вроде барда без гитары. Кто-то как палиндромиста (насчёт моих стихов многим кажется, что они так тоже могут, а насчёт палиндромов так никому не кажется). Для кого-то мои стихи существуют прежде всего в сочетании с картинками, – их иллюстрировали многие замечательные художники. Кое-что фактически уходит в фольклор: люди слышат это и повторяют, а позже, иногда через много лет, узнают, что я автор. В результате выясняется, что ни на какие полочки я не помещаюсь, для меня особая полочка требуется. Которую читатель сам должен ещё построить. В собственной голове.

В ранней юности я бросил писать стихи и почти не писал почти десять лет – из страха вольного и невольного подражания своим тогдашним поэтическим кумирам. К 1990 году, когда мне уже было почти 28, этот страх вдруг прошёл, и я начал фонтанировать стихами. Небольшой свод написанного ранее и сохранившегося по-своему любопытен, но это что-то такое внутриутробное. Впрочем, даже он весьма разношёрстен. А начало 1990 года – для меня точка отсчёта.

Мои поэтические кумиры к этому времени сменились, вернее, оказались изрядно потеснены неофициальными поэтами, которых я в юности почти не знал. Проблема подражания никуда не делась, но я научился с нею обращаться. Например, просто о ней не думать. Или думать так, что это не мешало, а помогало. Что-то получалось «совсем как у Олега Григорьева», «как у Пригова», «как у Введенского», а иногда – в духе моих отроческих стихов, «как у Пастернака»… Это меня уже не пугало. Ведь тот, кто похож на всех, не похож ни на кого. Не думаю, что это универсальная формула, но в моём случае она срабатывает.

Возможно, это связано с какими-то особенностями моей личности. Мне разные люди часто говорят, что я на кого-то похож, имея в виду просто мою внешность. У меня гигантский список таких моих «двойников» образовался, и кого там только нет – от Пушкина (по мнению, например, Нины Искренко) до Карла Маркса.