Жизнь среди страстей и страха. Как обрести душевный покой

Вступление

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,

С твёрдой земли наблюдать за бедою, постигшей другого,

Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны,

Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко.

Сладко смотреть на войска на поле сраженья в жестокой

Битве, когда самому не грозит никакая опасность.

Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно

Светлые выси, умом мудрецов укреплённые прочно:

Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду;

Как они бродят и путь, заблуждаясь, жизненный ищут;

Как в дарованьях они состязаются, спорят о роде,

Ночи и дни напролёт добиваясь трудом неустанным

Мощи великой достичь и владыками сделаться мира.

О вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые!

В скольких опасностях жизнь, в каких протекает потёмках

Этого века ничтожнейший срок! Неужели не видно,

Что об одном лишь природа вопит и что требует только,

Чтобы не ведало тело страданий, а мысль наслаждалась

Чувством приятным вдали от сознанья заботы и страха?

Мы, таким образом, видим, что нужно телесной природе

Только немногое: то, что страдания все удаляет.

Пусть наслаждения ей предоставить и многие можно,

Но и приятней порой и не против воли природы,

Если в хоромах у нас не бывает златых изваяний

Отроков, правой рукой держащих зажжённые лампы,

Чтобы ночные пиры озарять в изобилии светом;

Тит Лукреций Кар родился около 99 года до н. э. в Помпеях возле Неаполя. Некоторые факты указывают на то, что он был из богатой семьи, например, поэт со знанием дела описывал роскошную жизнь аристократии Древнего Рима. Скорее всего, он получил образование в неаполитанской эпикурейской школе под руководством Филодема Гадарского.

Обстоятельства жизни Лукреция были трагическими: он пережил период гражданской войны, диктатуру Суллы с проскрипциями и уничтожением огромного числа римских граждан, подавление восстания Спартака и раскрытие заговора Катилины. Тяжелая историческая ситуация повлияла на формирование мировоззрения поэта, обратившегося к философии Эпикура, в которой он видел спасение от жизненных бурь. Умер Лукреций в середине 50-х годов до н. э. в Риме.

И серебром не сверкают дома, и златом не блещут,

И не гудят под резным потолком золоченым кифары;

Люди же вместо того, распростершись на мягкой лужайке

На берегу ручейка, под ветвями высоких деревьев,

Скромными средствами телу дают усладительный отдых,

Если к тому ж улыбается им и погода, и время

Года усыплет цветами повсюду зелёные травы.

Не покидает и жар лихорадочный тела скорее,

Коль на узорных коврах и на ярком пурпуровом ложе

Мечешься ты, а не должен лежать на грубой подстилке.

И потому, так как нет от сокровищ для нашего тела

Проку нисколько, равно как от знатности или от власти,

То остаётся считать и душе это всё бесполезным.

Разве, когда ты порой глядишь на свои легионы,

Что по равнине снуют, представляя примерную битву,

Вместе с большим подкрепленьем в запасе и конницей сильной,

С равным оружьем в руках, с одинаковой силою духа,

Иль когда видишь ты флот снующим повсюду на море,

Что ж, убегают тогда, устрашённые зрелищем этим,

В ужасе все суеверья твои? Разве страх перед смертью

Сердце покинет твоё, оставив его беззаботным?

Если ж мы видим, что это смешно и глумленья достойно,

В самом же деле боязнь и заботы, преследуя смертных,

Не устрашаются звоном доспехов и грозным оружьем,

Но пребывают всегда средь царей и властителей смело,

И не робеют они ни пред золота блеском нисколько,

Ни перед пышностью яркой роскошных пурпуровых тканей,

То усомнишься ли ты, что сила здесь в разуме только,

Если к тому же вся жизнь пробивается наша в потёмках?

Ибо как в мрачных потёмках дрожат и пугаются дети,

Так же и мы среди белого дня опасаемся часто

Тех предметов, каких бояться не более надо,

Чем того, чего ждут и пугаются дети в потёмках.

Значит, изгнать этот страх из души и потёмки рассеять

Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,

Но природа сама своим видом и внутренним строем.

Я полагаю, теперь своевременно будет

Ниспровергнув, изгнать совершенно боязнь Ахеронта,

Что угнетает людей и, глубоко их жизнь возмущая,

Тьмою кромешною всё омрачает и смертною мглою

И не даёт наслаждаться нам радостью светлой и чистой,

Ибо хотя говорят, что болезни и жизни бесчестье

Быть нам страшнее должны, чем Тартар – смерти обитель,

Что природа души состоит, как известно, из крови

Или из ветра ещё, – коли будет угодно так думать, —

И что потребности нет ни малейшей в учении нашем,

Всё это люди, заметь, говорят из тщеславия больше,

Чем потому, что для них непреложно такое сужденье.

Эти же люди, себя запятнав преступлением гнусным,

Изгнаны будучи вон из отчизны и общества близких,

Всякие беды терпя, тем не менее жить продолжают;

Всюду, куда ни придут, они тризну творят по умершим,

Жалкие! черных овец закалают и Манам подземным

Жертвы приносят, творя возлиянья, и в скорби жестокой

Строже гораздо блюдут религии чин и уставы.

Вот почему наблюдать всегда надлежит человека

В бедах и грозной нужде и тогда убедиться, каков он.

Ведь из сердечных глубин лишь тогда вылетает невольно

Истинный голос, личина срывается, суть остаётся.

Денег алчба, наконец, и почестей жажда слепая

Нудят несчастных людей выходить за пределы закона

И в соучастников их обращают и в слуг преступлений,

Ночи и дни напролёт заставляя трудом неустанным

Мощи великой искать. Эти язвы глубокие жизни

Пищу находят себе немалую в ужасе смерти.

Ибо постыдный позор и жестокая бедность обычно

Несовместимы для нас с приятною, тихою жизнью

И представляются нам как будто преддверием смерти.

Люди, стремясь убежать от этого дальше и дальше,

Всё это прочь отстранить, объятые ложным испугом,

Кровью сограждан себе состояния копят и жадно

Множат богатства свои, громоздя на убийство убийство,

С радостью лютой идут за телом умершего брата

И пировать у родных ненавидят они и страшатся.

Точно таким же путём от этого страха нередко

Гложет их зависть, что тот могуществен, этот во блеске

Шествует славы своей, привлекая всеобщие взоры,

Им же приходится жить, валяясь в грязи и во мраке.

Люди иные порой ради имени гибнут и статуй,

Часто же их до того доводит боязнь перед смертью,

Что, отвращеньем полны и к жизни и к свету дневному,

От безысходной тоски они сами себя убивают,

Вовсе забыв, что тоска их питается этим же страхом.

Он прогоняет и стыд, он и узы теснейшие дружбы

Врозь расторгает, и он извращает вконец благочестье.

Ведь и отчизну свою и родителей милых нередко

Люди, стремясь избежать Ахеронта пучин, предавали.

Доселе земля в изобильи диких рождает зверей

И наполнены ужасом смутным

Чащи, и горная высь, и лесные глубокие дебри;

Но избегать этих мест мы почти что всегда в состояньи.

Если же сердце не чисто у нас, то какие боренья,

Сколько опасностей нам угрожает тогда поневоле,

Сколько жестоких забот и терзаний, внушаемых страстью,

Мучат смятенных людей и какие вселяют тревоги!

Гордость надменная, скупость и дерзкая наглость – какие

Беды они за собою влекут! А роскошь и праздность?

И потому, кто всё это низверг при помощи слова,

А не оружьем изгнал из души, неужель не достойно

Будет нам к сонму богов человека того сопричислить?

Если к тому же еще, одержимый божественным духом,

Многое он говорил о бессмертных богах, постоянно

Всю природу вещей объясняя в своих изреченьях.

Я по стопам его ныне иду и ему продолжаю

Следовать, здесь излагая своими словами порядок,

Коим и создано всё и в котором всё пребывает,

Времени вечный закон нерушимый не в силах расторгнуть.

Первобытные люди

Прежде порода людей, что в полях обитала, гораздо

Крепче, конечно, была, порожденная крепкой землею.

Остов у них состоял из костей и плотнейших и больших:

Мощные мышцы его и жилы прочнее скрепляли.

Мало доступны они были действию стужи и зноя

Иль непривычной еды и всяких телесных недугов.

Долго, в течение многих кругов обращения солнца,

Жизнь проводил человек, скитаясь, как дикие звери.

Твердой рукою никто не работал изогнутым плугом,

И не умели тогда ни возделывать поле железом,

Ни насаждать молодые ростки, ни с деревьев высоких

Острым серпом отрезать отсохшие старые ветви.

Чем наделяли их солнце, дожди, что сама порождала

Вольно земля, то вполне утоляло и все их желанья.

Большею частью они пропитанье себе находили

Между дубов с желудями, а те, что теперь созревают,

ты видишь, – крупней и обильнее почва давала.

Множество, кроме того, приносила цветущая юность

Мира и грубых кормов для жалких людей в изобильи,

А к утолению жажды источники звали и реки;

Как и теперь, низвергаяся с гор, многошумные воды

Жаждущих стаи зверей отовсюду к себе привлекают.

И, наконец, по лесам пробираясь, они занимали

Капища нимф, из которых, как ведомо было им, токи

Плавно скользящей воды омывают влажные скалы,

Влажные скалы, росой над зеленым покрытые мохом,

Частью же, вон вырываясь, бегут по открытой равнине.

Люди еще не умели с огнем обращаться, и шкуры,

Снятые с диких зверей, не служили одеждой их телу;

В рощах, в лесах или в горных они обитали пещерах

И укрывали в кустах свои заскорузлые члены,

Ежели их застигали дожди или ветра порывы.

Общего блага они не блюли, и в сношеньях взаимных

Были обычаи им и законы совсем неизвестны.

Всякий, добыча кому попадалась, ее произвольно

Брал себе сам, о себе лишь одном постоянно заботясь.

И сочетала в лесах тела влюбленных Венера.

Женщин склоняла к любви либо страсть обоюдная, либо

Грубая сила мужчин и ничем неуёмная похоть,

Или же плата такая, как желуди, ягоды, груши,

На несказанную мощь в руках и в ногах полагаясь,

Диких породы зверей по лесам они гнали и били

Крепким, тяжелым дубьём и бросали в них меткие камни;

Многих сражали они, от иных же старались укрыться.

Телом своим загрубелым, подобно щетинистым вепрям,

Наземь валилися спать нагишом с наступлением ночи

И зарывались в листву или ветви густые с деревьев.

С воплями громкими дня или солнца они не искали,

В мраке ночном по полям пробираясь, объятые страхом,

Но ожидали, в молчаньи и в сон погрузившись глубокий,

Как небеса озарит светильником розовым солнце.

Ведь с малолетства уже присмотрелись они и привыкли,

Что нарождаются свет и потемки друг другу на смену,

А потому никогда не могло появиться сомненье

Иль опасенье у них, чтобы вечная не распростерлась

Ночь над землею и свет от солнца не сгинул навеки.

Больше заботы им то причиняло, что дикие звери

Часто тревожили их, не давая несчастным покоя.

Крова лишаясь, они из-под каменных сводов бежали

При появленьи могучего льва иль вспененного вепря

И уступали глухой полуночью свирепым пришельцам,

В ужасе диком, свои листвою покрытые ложа.

Да и не чаще тогда, чем теперь, поколения смертных

Сладостный свет бытия оставляли со стоном печальным.

Правда, тогда человек, в одиночку попавшися, чаще

Пищу живую зверям доставлял и, зубами пронзенный,

Воплем своим оглашал и леса, и дубравы, и горы,

Видя, как мясом живым он в живую уходит могилу.

Те же, кому удавалось спастись и с объеденным телом

Прочь убежать, закрывая ладонью дрожащею язвы

Гнусные, Орка потом ужасающим криком на помощь

Звали, доколе их боль не лишала жестокая жизни,

Их беспомощных, не знавших, чем надо залечивать раны.

Но не губила зато под знаменами тысяч народа

Битва лишь за день один. Да и бурные моря равнины

Не разбивали судов и людей о подводные камни.

Даром, напрасно, вотще вздымаяся, волны бесились

Часто и так же легко оставляли пустые угрозы,

И не могли никого коварные моря соблазны

Гладью спокойной прельстить и завлечь, улыбаясь волнами.

Дерзкое людям совсем мореходство не ведомо было.

Скудная пища тогда предавала слабевшие члены

Смерти. Напротив, теперь излишество нас убивает.

Те наливали себе по неведенью часто отраву

Сами, а ныне другим дают ее с большим искусством.

Происхождение общества

После, как хижины, шкуры, огонь себе люди добыли,

После того, как жена, сочетавшися с мужем, единым

Стала хозяйством с ним жить, и законы супружества стали

Ведомы им, и они свое увидали потомство,

Начал тогда человеческий род впервые смягчаться,

Зябкими сделал огонь их тела, и они перестали

Так уж легко выносить холода под небесным покровом.

Да и Венера их мощь ослабляла, и ласкою детям

Грубый родителей нрав сломить без труда удавалось.

Там и соседи сводить стали дружбу, желая взаимно

Ближним не делать вреда и самим не терпеть от насилья,

Требуя к детям притом снисхожденья и к женскому полу,

Смутно давали понять движеньями тела и криком,

Что сострадательным быть подобает ко всем слабосильным.

Правда, достигнуть нельзя было всюду согласья, но всё же

Добрая часть людей договоры блюла нерушимо.

Иначе весь человеческий род уж тогда бы пресекся,

И не могли бы досель поколенья его размножаться.

Что же до звуков, какие язык производит, – природа

Вызвала их, а нужда подсказала названья предметов

Тем же примерно путем, как и малых детей, очевидно,

К телодвиженьям ведет неспособность к словам, понуждая

Пальцем указывать их на то, что стоит перед ними.

Чувствует каждый, на что свои силы способен направить:

Прежде еще, чем на лбу у теленка рога показались,

Он уж сердито грозит и враждебно бодается ими;

И не успели еще зародиться ни когти, ни зубы

У молодого потомства пантер и у львят, как они уж

Когтем и лапою бьют и пускают в защиту укусы.

Птичий весь, далее, род полагается, видим, на крылья

И охраняет себя движением трепетным перьев.

А потому полагать, что кто-то снабдил именами

Вещи, а люди словам от него научились впервые, —

Это безумие, ибо, раз мог он словами означить

Всё и различные звуки издать языком, то зачем же

Думать, что этого всем в то же время нельзя было сделать?

Кроме того, коли слов и другие в сношеньях взаимных

Не применяли, откуда запало в него представленье

Пользы от этого иль возникла такая способность,

Чтобы сознанье того, что желательно сделать, явилось?

Также не мог он один насильно смирить и принудить

Многих к тому, чтоб они названья вещей заучили.

Да и ко слову глухих не легко убедить и наставить

В том, как им надобно быть: они бы совсем не стерпели

И не снесли бы того, чтобы их ушам понапрасну

Надоедали речей дотоле неслыханным звуком.

Что же тут странного в том, наконец, если род человеков

Голосом и языком одаренный, означил предметы

Разными звуками все, по различным своим ощущеньям?

Ведь и немые скоты и даже все дикие звери

Не одинаковый крик испускают, а разные звуки,

Если охвачены страхом иль чувствуют боль или радость,

В этом путем наблюдений простых ты легко убедишься:

Если Молосские псы в раздраженьи огромною пастью

Мягкою только ворчат, оскаливши крепкие зубы,

То по-иному звучат их сдавленной злости угрозы,

Чем если лают они и голосом всё наполняют.

Также, когда языком щенят они с нежностью лижут

Или же лапами их тормошат и хватают их пастью,

Будто кусая, но к ним едва прикасаясь зубами,

То по-иному совсем они тявкают с ласковым визгом,

Чем если в доме одни они воют, иль с жалобным воплем,

Телом припавши к земле, от побоев хотят увернуться.

Разве не видно затем и в ржании разницы также,

Юный когда жеребец, преисполненный силы, беснуясь,

Носится между кобыл, крылатым пришпоренный богом,

Иль когда храп из ноздрей раздутых пускает при битве,

Или же попросту ржет иногда, содрогаясь всем телом?

Да и крылатая птиц, наконец, разновидных порода —

Ястреб, гагара, скопа – когда они по морю ищут,

В волнах соленых себе пропитанье и корм добывая,

То по-иному совсем кричат в эту пору обычно,

Чем если спорят за корм или борются с самой добычей.

Также иные из них с переменой погоды меняют

Хриплое пенье свое: например, ворон долговечных

Племя и воронов стаи, когда, – говорят, – призывают

Сырость они и дожди или ветр накликают и бури.

Стало быть, коль заставляют различные чувства животных

Даже при их немоте испускать разнородные звуки,

Сколь же естественней то, что могли первобытные люди

Каждую вещь означать при помощи звуков различных!

Во избежанье с твоей стороны молчаливых вопросов,

Знай же, что смертным огонь принесен на землю впервые

Молнией был. От нее и расходится всякое пламя.

Видим ведь, много вещей, огнем небесным объятых,

Блещут, ударом с небес пораженные, вспыхнув от жара,

Но и от ветра, когда, раскачавшись, деревья, ветвями

Сильно шатаясь, начнут налегать одно на другое,

Мощное трение их исторгает огонь, и порою,

Вспыхнувши, вдруг заблестит и взнесется горячее пламя,

Если взаимно они и стволами и сучьями трутся.

То и другое могло огонь доставить для смертных.

После же пищу варить и смягчать ее пламени жаром

Солнце наставило их, ибо видели люди, что силой

Знойно палящих лучей умягчается многое в поле.

День ото дня улучшать и пищу и жизнь научали

Те, при посредстве огня и всяческих нововведений,

Кто даровитее был и умом среди всех выдавался.

Начали строить цари города, воздвигать укрепленья,

В них и оплот для себя находя и убежище сами;

И поделили поля и скотину они, одаряя

Всех по наружности их и по их дарованьям и силам,

Ибо наружность тогда почиталась и славились силы.

Позже богатство пришло и золото было открыто,

Что без труда и красивых и сильных лишило почета,

Ибо за тем, кто богаче, обычною следуют свитой

Те, кто и силой своей и красой богачей превосходит.

Тот же, кто в жизни себе кормилом взял истинный разум,

Тот обладает всегда богатством умеренной жизни;

Дух безмятежен его, и живет он, довольствуясь малым.

Люди же вместо того устремились ко славе и власти,

Думая этим себе благоденствие твердо упрочить

И проводить свою жизнь при достатке в спокойствии полном.

Тщетно! Все те, кто достичь до вершины почета стремятся,

Гибельным сделали путь по дороге, к нему восходящей.

С самых почета высот будто молнией их поражает

Зависть и в Тартара мрак низвергает нередко кромешный.

Зависть ведь чаще всего зажигает, как молния, выси,

Всё, что стоит над другим и вершиной своей выдается,

Лучше поэтому жить, повинуясь в спокойствии полном,

Нежели власти желать верховной и царского сана.

Пусть же напрасно они обливаются потом кровавым,

Изнемогая в борьбе на пути честолюбия узком:

Всё разуменье свое из чужих они уст почерпают,

Слушают мненья других, а собственным чувствам не внемлют.

Было так прежде, так есть и теперь, и впоследствии будет.

По убиеньи царей ниспровергнуты в прахе лежали

Гордые скипетры их и былое величие тронов,

И украшенье державной главы, обагренное кровью,

Под ноги черни упав, за великую почесть платилось:

Жадно ведь топчется то, что некогда ужас внушало.

Смуты настали затем и полнейший во всем беспорядок:

Каждый ко власти тогда и к господству над всеми стремился.

Некие люди затем избранью властей научили

И учредили права, дабы люди держались законов.

Род же людской до того истомился насилием вечным

И до того изнемог от раздоров, что сам добровольно

Игу законов себя подчинил и стеснительным нормам.

Каждый ведь сам за себя порывался во гневе жесточе

Мстить, чем теперь это нам дозволяет закон справедливый.

И потому опротивела жизнь при насилии вечном.

Страх наказаний с тех пор омрачает все жизни соблазны:

В сети свои произвол и насилие каждого ловят,

Обыкновенно к тому, от кого изошли, возвращаясь;

Жить для того нелегко спокойной и мирною жизнью,

Чьи нарушают дела договоры всеобщего мира.

Пусть и богов и людей ему обмануть удается,

Всё ж утаить навсегда преступления нету надежды,

Ибо невольно, во сне говоря иль в бреду при болезни,

Многие сами себя выдавали, бывало, нередко

И открывали свои сокровенные долго злодейства.

Происхождение религии

Ну, а причину того, что богов почитанье в народах

Распространилось везде, города алтарями наполнив,

И учредился обряд торжественных богослужений,

Ныне в особых местах, совершаемых в случаях важных,

Также откуда теперь еще в смертных внедрен этот ужас,

Что воздвигает богам всё новые капища всюду

На протяженьи земли и по праздникам их наполняет, —

Всё это здесь объяснить не составит больших затруднений,

Дело ведь в том, что уже и тогда поколениям смертных

Дивные лики богов случалось и бодрствуя видеть

Иль еще чаще во сне изумляться их мощному стану.

Чувства тогда приписали богам, потому что, казалось,

Телодвиженья они совершали и гордые речи,

Шедшие к их красоте лучезарной и силе, вещали.

Вечной считалась их жизнь, потому что всегда неизменным

Лик оставался у них и всё тем же являлся их образ;

И тем не менее мощь почиталась их столь непомерной,

Что одолеть никакой невозможно, казалось, их силой,

И потому несравненным богов полагали блаженство,

Что не тревожит из них ни единого страх перед смертью.

И в сновиденьях еще представлялося людям, что боги

Много великих чудес совершают без всяких усилий.

Видели, кроме того, что вращение неба и смена

Года различных времен совершаются в строгом порядке,

Но не могли распознать, почему это так происходит,

И прибегали к тому, что богам поручали всё это,

Предполагая, что всё направляется их мановеньем,

В небе жилища богов и обители их помещали,

Видя, что ночь и луна по небесному катятся своду,

День и ночь, и луна, и ночи суровые знаки,

Факелы темных небес и огней пролетающих пламя,

Солнце и тучи, и снег, и град, и молньи, и ветры,

Бурь стремительный вихрь и грозные грома раскаты.

О человеческий род несчастный! Такие явленья

Мог он богам приписать и присвоить им гнев беспощадный!

Сколько стенаний ему, сколько нам это язв причинило,

Сколько доставило слез и детям нашим и внукам!

Нет, благочестье не в том, что пред всеми с покрытой главою

Ты к изваяньям идешь и ко всем алтарям припадаешь,

Иль повергаешься ниц, или, длани свои простирая,

Молишься храмам богов, иль обильною кровью животных

Ты окропляешь алтарь, или нижешь обет на обеты,

Но в созерцанья всего при полном спокойствии духа.

Ибо, когда мы глаза подымаем к небесным пространствам,

Видя в мерцании звезд высоты эфира над нами,

И устремляется мысль на луны и на солнца движенья,

То из-под гнета других мучений в груди начинает

Голову вверх поднимать, пробуждаясь, такая забота:

Нет ли над нами богов, безграничная мощность которых

Разным движеньем кругом обращает блестящие звезды?

Скудость познания мысль беспокоит тревожным сомненьем,

Именно: было иль нет когда-то рождение мира,

И предстоит ли конец, и доколь мироздания стены

Неугомонный напор движения выдержать могут;

Или, по воле богов одаренные крепостью вечной,

Могут, в теченье веков нерушимо всегда сохраняясь,