- -
- 100%
- +
Отойдя от окна, Ольга вытащила из потайного кармана крошечную латунную шкатулку-футляр. Она медленно ходила кругами по комнате, точно совершая променад в ухоженных летних садах: именно такой походкой она бы шла по Екатерининскому или Версалю под руку с монаршей особой. Мысли путались.
«Нужно немного ясности». — Ольга до боли сжала в ладони латунный коробочек. Она клялась Платону Иларионовичу, что больше не притронется к пламенным каплям.
«И то верно. Клялась. А он клялся, что не оставит меня, не сейчас… Да как же он посмел?! Что же мне теперь одной?!» — Она достала пузырек и стеклянной пипеткой капнула по маленькой капельке в уголок каждого глаза. Спрятала шкатулку обратно в карман и устремилась в коридор.
В гостиных комнатах висело зеркало с рабочим «двойником»: достигалось подобное свойство с помощью инкрустации по четырем углам стекла драконьей чешуи, собранной вскоре после забоя с одного и того же глаза. Сделанная правильно «пара» позволяла связывать пространство посредством взаимного отражения. Зеркала иногда «шалили» и могли неправильно отразить реальность: показать постыдные жесты, которых на самом деле не было, или исказить буквы в демонстрируемом сообщении, всячески подменяя его смысл. А звуки и речь они вообще не отражали.
Этот двойник в наемных петербургских квартирах матушки был связан с зеркалом в гостиной родового поместья Крамских. Ольга помнила, как бегала в детстве мимо того зеркала в ожидании, что вдруг увидит бабушку. Но это были старинные и не самые дорогие из двойников и работали они плохо еще тогда, когда Ольге было семь. Сейчас же не было и надежды, что кто-то из поместья увидит отражение Ольги с воспаленными глазами. Но именно этого ей и было нужно.
«Лучше бы, конечно, подошло зеркало с утраченным двойником, но сойдет и это», — подумала Ольга, наблюдая, как шевелилась и менялась темнота зеркальной глади.
Пламенные капли уже начали «зажигать» взгляд, наполняя реальность перламутровой дымкой. Блестки и восторг — вот что виделось в зеркалах воспаленными глазами. Восхитительные миры, наполненные блистательными одеждами, безупречными пропорциями и каким-то романтическим счастьем. Красота, безмятежность, покой — так могли бы выглядеть лучшие минуты, годы лучшей жизни.
Это стало наваждением целых поколений. Ученые мужи осуждали всех, кто глазел часами в зеркала, растрачивал реальную жизнь на свое «идеальное» отражение и утопал в перламутровом блеске. Детям с малых лет рассказывали страшилки про жемчужное безумие, но и это никого не останавливало, ведь, попробовав единожды, уже невозможно остановиться. Всем, конечно, доподлинно было известно, что это всего лишь иллюзия, но знание редко приносит кому-то счастье.
Зеркальные двойники уничтожались сотнями, несмотря на баснословную стоимость, несмотря на возможность сообщения между двумя сколь угодно удаленными помещениями. Бились вдребезги вторые половинки — ведь чтобы добиться лучшего отражения своих желаний должен был остаться единственный из двойников. Людям нравились ожившие мечты. Нравилось становиться своей самой главной любовью, пусть и в зеркале. И никто ничего не мог с этим поделать. Вот и Ольга не могла, хотя муж ее очень пытался.
— Но где он теперь? — шепнула она даме в перламутровом сиянии, и та вся засверкала, изящно улыбнувшись в ответ. Как же она была прекрасна!
Ольга подошла ближе, прижалась лбом к стеклу. От горячего дыхания разрастался мутный след. Тело горело. Действие капель быстро заканчивалось. Обычно дамы смущались и отворачивались от зеркала в этот последний момент. За наслаждением всегда приходила пламенная агония. А Ольга любила именно ее и именно ее всегда ждала.
Она внимательно смотрела на свое лицо: перламутр слетал точно мука на ветру, и кожу под глазами начали прорезать фигуры Лихтенберга1[1] — тоненькие струйки красных шрамов. Они ползли и множились хаотично самоповторяясь уменьшающимися к краям отростками, залегая рубцами, горя пламенем изнутри, точно лава под потрескавшимся камнем.
Ольга застонала от удовольствия, сильнее прижавшись к зеркалу. Как же она мечтала о таком красном шраме. Но для этого пришлось бы столкнуться с Диким драконом и выжить. Она согласилась бы и на черный шрам, который оставляла гибридная порода, но ее отец, как и ее муж, никогда бы этого не позволили.
Каждый раз, усаживаясь в тагма-повозку или проходя мимо замысловатых военных механизмов, Ольга мечтала, что вот сейчас «выгорит», взорвется, и ее плечи или, быть может, даже щеки навсегда покроются этим восхитительным узором. Она провела пальцами по отражению своей зеркальной щеки, и действие пламенных капель закончилось.
Ольга Павловна стояла, тяжело дыша, у зеркала в пустой гостиной. Где-то вдали, на Невском, звенели утренние колокола. Солнце выглянуло из-за туч и нежными весенними столпами озарило комнату.
«Прекрасный день для похорон», — подумала она и заправила выбившийся локон за ухо. Черный цвет всегда был ей к лицу.
Глава 2
Она стояла в красных свадебных одеждах. Лохматая девка, вся жизнью побитая. Босая. По щиколотку в мелкой луже, разбегавшейся вдаль бескрайним грязным морем. Ленточки развевались на ураганном ветру. Она посмотрела на него злобно исподлобья, сплюнула в воду и вдруг зарычала, точно собака.
— Ты чего здесь такая забыла? — Евгений протянул руку в порыве потрепать ее по волосам, а она схватила его за запястье. Ловко, быстро, слишком быстро для человека. Уж эту скорость Огнинский знал, да и шрам на груди загорелся нестерпимым жаром. Драконья мощь.
— Ясно, — выдохнул он и вывернул руку из хватки, а девчонка тут же метнулась ему за спину. Зов всегда приходил к нему в женском обличии.
Евгений слышал, как она рычит, чувствовал кожей каждый ее обжигающий вздох, отзывавшийся болью в шраме. А тот пульсировал, вторя ее ненависти. Он знал, что нужно оглянуться. Но бесконечная лужа-море выглядела так спокойно. Где-то вдалеке теплый воздух метался миражом, а за ним лежали бескрайние степи, холмы Губерлинских гор. Если чуть прищуриться, вот-вот получится разглядеть их. Огнинский выругался и развернулся.
Он всегда был готов. Ко всему. К драке, к боли, к наихудшему стечению обстоятельств. Тяжело было его удивить. Но она смогла. Ольга Павловна влепила ему пощечину.
Он проснулся с криком. Кажется, это случилось лет двадцать назад.
— Нет, — потер он щеку, — вчера. Всего-то только вчера, — прохрипел осипшим от воплей голосом.
Шрам зажегся как-то по-особенному сильно. Три года прошло, а так и не зажил до конца. Врачи обещали, что за год затянется, сослуживцы пугали, что до самой могилы будет мучить, гореть и светиться после каждого кошмара, рядом с каждым тагма-механизмом — будь то оружие или дамский веер. Но Огнинский считал, что ошибались и те и другие.
Он пошевелил плечом. Да, больно, да, не зажил, но и боль не то чтобы нестерпимая. А кошмары снились все реже. Он подошел к столику с жестяной миской и, обмакнув платок, прошелся по горящей коже холодной тканью.
— Хорошо, — выдохнул он, подняв глаза к зеркалу. И чуть не сшиб от удивления миску на пол. Чудом поймал.
Она смотрела на него злобно, стоя в красных крестьянских одеждах внутри темной зеркальной глади. Хотя и грязная, подранная, Ольга Павловна гордо задрала подбородок.
— Ясно. Сегодня больше не уснуть, — выдохнул Огнинский и брызнул на зеркало водой. Наваждение исчезло, оставив лишь его собственное помятое отражение. Но мерзкое гудение в ушах нарастало.
За окнами белела апрельская ночь. Евгений натянул мундир поверх вчерашней рубашки и спустился в город. Бродил он недолго: ноги сами привели в знакомое место. В кабак. Может, и было у этого заведения какое-то название, но все постояльцы звали его просто «Подвал», а Евгений ничем разительно от здешних постояльцев не отличался.
Едва войдя, он сразу же встретился с хозяином взглядом. Тот что-то старательно тер за барной стойкой, сделанной на американский манер. Хозяин налил стакан молока и протянул Евгению. Отставные драконоборцы были здесь частыми гостями.
Огнинский выпил залпом, ощущая, как скатывается гудящая напасть.
— Еще? Или, может, чего погорячее? — предложил трактирщик, обведя Евгения оценивающим взглядом. Знал, что после Зова им всегда холодно.
Чай да молоко — вот и все, что придумали для борьбы с наваждением драконоборцы. Ученые умы не спешили изобретать лекарств. У ученых умов всегда были дела поважнее, чем верить в россказни солдатни. А может, и не существовало никакого лекарства, оттого и не придумали.
«Холодно», — прислушался к своим ощущениям Евгений и, посмотрев на полыхающий в печке огонь, решил, что вовсе и не отпустило его. Не хотелось бы ему увидеть Ольгу Павловну, пусть и призрачную, в подобном месте.
— Нет. Еще молока стакан — и довольно.
Расплатившись с хозяином, он вышел в город и направился в сторону корпусов на канале. Евгению нравился ранний утренний Петербург. Горожане старательно начинали новый день — кто-то тащил испеченные ночью кренделя, извозчик расправлял сбрую на лошадях, заливались звонкой песней утренние колокола. Город просыпался, несмотря на туман и изморось.
Евгений перекинулся парой слов с мужиком у церковной оградки. Людям только дай про драконов расспросить. Много лет назад один именитый драконоборец, выйдя на почетную пенсию, написал мемуары и даже опубликовал их в издательстве. Евгений не осуждал его, как и тех, кто зачитывался этой книжонкой со сказками. Он и сам, будучи кадетом, держал ее у кровати, грезя о приключениях и схватках с могучими демонами. Кто ж знал, что все окажется совершенно не так.
Драконоборцы никогда не скрывали правды о том, что происходит на рубежах, просто говорить об этом никто не хотел. Тяжело. Да никто и не хотел слушать правдивые истории. Горожанам подавай их сказки.
— Слышимо, что они же и лисиц хитрее! И там ловушки у них рядом с пещерами, сокровища берегут, загадки загадывают! — разводил руками мужик, пересказывая исковерканную главу про «драконье логово».
Евгений часто видел в кошмарах тот сосновый склон. Не в тех кошмарах, которые приходили с Зовом, зажигая шрам, а в тех, самых обычных дурных сновидениях, что часто липнут к людям, пережившим что-то поистине ужасающее.
Была это вылазка тактического отряда, последняя его вылазка перед отставкой. Егеря-загонщики донесли по весне про следы и постои перламутровых миражей на склонах речки. Значит, рядом где-то от деревеньки Тулумской2[2], на десять домов, что на семь верст к северо-западу от изгиба Усьвы, должно было быть логово.
Это была плохая идея старшины — идти искать. Кабы логово крылось в степях или на пересеченной местности, то подход, может, и был бы в некоторой степени правильным. Но вот в соснах, да еще и с каменистым уклоном, заваленным булыжниками в человеческий рост… Отвратительная идея. И в корне неверная. Евгений почти получил гауптвахту, пока спорил со старшиной до вылазки. А его товарищ получил. Везучий.
Старшину перевели незадолго до этого с форпоста в Долгих горах. У него уже был Безглавый на груди и, помимо этого, четвертый забитый Дикий. И то ли возгордился старшина чрезмерно, то ли поверил в свою какую-то удачу, но повел он отряд двадцати бойцов, на треть из кадетов зеленых составленный, в лес.
Дракон раскидал их как детей еще до того, как первый раз дыхнул пламенем. Сосновые стволы ломались в щепки от летящих гранитных валунов. Вспышка. Еще вспышка. Хитрая тварь металась среди деревьев. Заманивала их в свои ловушки. Свист, вой, рокот. Книжонка с мемуарами подарила этому всему поэтичное название — «драконьи песни».
Евгений горько вздохнул, вспомнив о тех самых «песнях» и о том, как стоял он тогда на коленях в грязи среди груды покалеченных тел, с горящим от боли плечом и истлевшим на груди мундиром. Слушал те… клокотания, вопли, будто в адском котле рыдали, выли и варились вживую невинные души. Вот на что это было похоже…
Тварь победила, отстояла свое логово. И решила поиграть напоследок. Дракон спокойно подполз к нему, раздумывая, плюнуть жаром или, может, откусить голову, а Евгений просто хотел закрыть глаза да увидеть перед смертью лицо Анютки. Но сдержался. Самое недостойное, что может сделать мужчина, — закрыть глаза в тот последний момент.
Старшина вылетел точно из ниоткуда, с диким воплем, весь в крови. Он бежал, невпопад стреляя из тагма-ружья, упирая его в плечо единственной уцелевшей рукой. Огнинский и дракон одновременно вздрогнули, и дракон на краткий миг повернулся.
«Хорошо, что глаза не закрыл», — много раз позже думал Евгений. А тогда он быстро выхватил из-за пояса свой «счастливый» абордажник и выстрелил дракону в ухо.
— Так и вот, если же у вас Безглавый, то значит-с, видели логово-то самое? — не унимался мужик.
Евгений лишь улыбнулся. Толку нет разубеждать городских, поверивших в свои сказки.
— А то! — хохотнул он. — Монеты горой лежали! Все, как одна, с княжества Московского. В тех же землях Иван Калита обоз для Орды потерял — вот дракон и стерег столько лет.
— Ба! Так и куда же потом золото-то все дели? — ахнул мужик.
— Так оно ж известно куда. Сановники в логове все под опись взяли да куда надобно отправили. — Он театрально прижал к губам палец, изображая секретность.
Мужик же перекрестился и, раскланявшись, побежал по своим делам. Евгений чуть повеселел — к вечеру весь Невский будет обсуждать сокровища Калиты. Он запустил руку в карман и вынул маленький камушек. Плоский, серый, из тех, что красиво блестят в воде, а вытащишь на воздух — булыжник булыжником. Вросшая в камень миллионы лет назад мелкая ракушка скромно сверкнула на утреннем солнце. Туман развеялся.
Вот они — «сокровища» драконов. Какая же несусветная чушь нравилась этим демонам!
Огнинский вышагивал по бульвару, до боли сжимая в ладони камушек. Он отчетливо помнил первое логово, в которое попал совсем юнцом. Старшие частенько издевались над новобранцами и посылали их собирать «сокровища». Какое же удивление постигло его тогда. Да, впрочем, и много позже. В каждом драконьем логове.
Могучие злобные ящеры — любители собирать мусор. Ветки, камни, перья, — в основном вороньи, но изредка встречались и соколиные, — шишки, какие-то цветастые стекляшки и абсолютно ничего по человеческим меркам ценного.
У драконоборцев считалось хорошей приметой взять камушек из драконьей ямы, но Евгений долго с этим тянул. Решился только с тем самым последним драконом, погубившим его отряд.
Товарищ как-то в ночи убеждал его, что каждый дракон по своему особенному принципу раскладывает все эти камни и ветки и что, может, в этих причудливых линиях и спиралях, старательно выложенных из мусора, кроются послания. Но Евгений в такое не верил. Просто взял камень, наверное, из-за ракушки, и больше об этом не думал.
Он показал его рычащей Ольге Павловне, переливавшейся прозрачным перламутром в ярких солнечных лучах, и прошел мимо. А она зашлепала за ним следом босыми ногами.
— Холодно, — сокрушался Огнинский из-за никак не проходившего Зова. — Надо было чаю с сахаром выпить.
Караульный, увидев Огнинского, подивился, что рано, но отворил без вопросов и пустил его в штабс-апартаменты. В кабинетах второго этажа все было завалено стопками бумаг. Дело Вересова теперь не виделось Евгению «просто проверить на благопристойность», «подтвердить отсутствие крамольных идей», «найти опасные разработки», «и, может, сразу и повысят». Все оказалось сложнее. Точнее, не оказалось ровным счетом ничего — обычная бытовая, лояльная жизнь старого ученого. Это-то и было странно.
Повышения Огнинскому хотелось не так сильно, как прибавки к жалованию. Карьеристом он никогда не был. Тут не в дядьев своих, это точно, а в отца пошел. Тот остался в Тульском имении и жил себе практически крестьянином. Даром, что род благородный, когда денег нет даже крышу дома починить.
Евгения в город забрали тетки еще в тринадцать лет, устроили в кадеты. Потом служба, отставка по получении пламенной метки и перевод в Петербург на должность бюрократическую, чиновничью. Дедушкин брат постарался — вот где карьеризм и стремление к высотам! Евгению же ничего такого не хотелось. Но и чинить крышу в отцовском доме и жить в бедной старости тоже не было пределом его мечтаний. Вот и согласился на должность. А тут как тут — он. Феликс. Хитрый лис. «Ведь разжиться суммами можно не только за повышения и достойную службу».
— Я все, что должно, уже уплатил.
Евгений потер Безглавого на груди и глотнул обжигающего чая. Растрепанная, в красных одеждах, Ольга Павловна развеялась вместе с отступившим Зовом. Приступ прошел, как и не было.
Феликсу отчего-то были интересны бумаги Платона Вересова. Огнинский хоть и считал шпионаж самым мерзким предательством, но Феликс тогда как-то так хитро изложил условия и предложил такую интересную сумму… Он готов был рассчитаться пятью тысячами рублей лишь за то, чтобы Евгений изредка, в процессе следствия, сообщал бы ему только те подробности, которые сочтет возможным сообщить. Без вреда, конечно, двору и развитию пламенной науки.
Евгений покрутил в руках стопку писем и глянул в окно. Солнце сияло, день окончательно распогодился.
— Похоронили уже, наверное…
Он расправил мятый бант из голубой атласной ленты. Письма. Ее рукою написанные. Выдернул одно наугад из середины стопки. Писала она из Копенгагена. Что-то про погоду и про то, как бы ей хотелось бросить все и переехать в подобный городок насовсем.
Евгений улыбнулся и сверился со своей тетрадью. И правда, Ольга Павловна прожила там более полугода после пожара на драконьей ферме, принадлежавшей напополам Вересову и Паскевичу. Но Платон Илларионович молил ее присутствия, — Евгению попадалось давеча то письмо — и Ольга Павловна вернулась.
Подобный тон удивлял Огнинского, как и разительная разница в стилях написания. Если вычеркнуть имена и подписи, то вполне можно было бы поменять стопки писем от жены к мужу местами.
Неприятно было лезть в чужие страсти, но тайны иначе не разведываются. И он достал следующее письмо.
***
После трех пополудни в кабинеты воротились Шаталов и Литке, все утро занимавшиеся полевыми наблюдениями.
— Я бы и не подумал, что уж настолько скоро и скромно похоронят. — Александр Литке с грохотом развернул стул и уселся на него в крайне вольной позе. — Они точно только и хотят убедить нас в наших подозрениях! Верно же говорю?! — негодовал он, хлопнув перчатками по столу.
— Отчет о присутствовавших, — Шаталов протянул Огнинскому листки, вырванные из блокнота для заметок. Сам Евгений на похороны идти отказался, поэтому пришлось довольствоваться отчетами.
Почерк у Григория Шаталова был посредственным, как и умение красиво выражать свои мысли. Юноша простого рода, девятнадцати лет, не попавший по «несчастливому» стечению обстоятельств в прошлогоднюю полевую экспедицию и вынужденно оставшийся в Петербурге при канцелярском отделе драконоборческого корпуса.
Евгений лично вызвался взять его в помощники. Григорий чем-то напоминал ему себя перед той самой первой вылазкой. Ответственный, точный, пусть и не сильно знатный, но воспитанный хорошо, скромный и мечтавший лишь о холмистых степях Губерлинских гор, про которые, конечно, читал в дурацкой книжонке с мемуарами. Евгений был уверен, что, устрой он внезапный обыск апартаментов, она непременно нашлась бы у Шаталова под подушкой. Так же, как и был уверен, что не обнаружится она у Литке.
Совершенно иной типаж. Графский сынок, засидевшийся на простой канцелярской должности. По сложности своего характера и самомнения не попал в артиллерийский корпус и, дабы не вылететь с позором из армии, стараниями высокопоставленной родни был переведен к драконоборцам.
Огнинскому отчего-то вспомнилась ухмыляющаяся Ольга Павловна. Вот тут ее ехидство было бы уместно. Литке, скорее всего, никогда не отправится в настоящую экспедицию. Разве что в самую легкую из вылазок, разок, под строгим присмотром, вместе с такими же знатными сыночками и графскими внучатами. Отсидится в оренбургских отелях, пока труженики вроде Шаталова будут сновать по горам и логам, а потом, высоко задрав свой знатный подбородок, встанет в строй награждаемых Безглавым.
Евгению вдруг стало нестерпимо тошно. Может, Зов прошел не полностью, а может, воспоминания о наградной церемонии сковырнули какую-то незажившую душевную рану.
«Определенно Зов», — подумал Евгений и, проигнорировав болтовню Литке, распорядился, какие документы нужно разобрать к завтрашнему дню. А потом, прикрывшись надуманными делами, вышел из корпуса.
Он купил в пекарне бумажный пакет с пышками, немного хлеба и зеленого лука и спустя четверть часа, опустив глаза, пробежал мимо служителей церквушки на Садовой. За небольшим храмом располагались казенные апартаменты для тех, кому не нашлось места в драконоборческом корпусе. Списанные. Доживающие.
Огнинский приходил сюда раз или два в неделю. Не сказать, что из душевной доброты или благих побуждений, нет. Ему просто хотелось, чтобы старшина видел его лицо. Не забывал. Так как лица его товарищей он увидеть уже не мог. Огнинский ни разу не сказал старшине, что тот был не прав. Ни разу не припомнил тот бессмысленный приказ. Да этого и не было нужно. Обычно Евгений отдавал ему сласти, грел молоко, они выпивали по стакану, и старшина, уставившись в потолок, всегда говорил, что вот-вот приедет за ним сестра и заберет его в поволжское имение.
Но сегодня койка пустовала. Огнинский смотрел на железную сетку без матраса и думал: «Странно. Неужто россказни про сестру…»
— Вы пришли опять… — нежно прошептала девушка в грубом коричневом платье с белым фартуком и плотной косынкой на медно-рыжих волосах. Лицом она была похожа на ангела и голосом тихая. — Да вот только припозднились на денек.
— Родня забрала?
— Зов забрал, — тихо и буднично констатировала она.
— Ясно. — Евгений залюбовался ее темными глазами. — А где же теперь?
— А теперь семья согласилась забрать. Заколотили в доски да отправили в Поволжье.
В соседней каморке кто-то завыл, и девушка выбежала, оставив Евгения наедине с кроватью без матраса. «А теперь семья согласилась забрать», — эхом отдались в голове ее слова, и Огнинский вышел прочь.
В Подвале было многолюдно. Зов по обыкновению приходил ко всем разом. Пили, смотрели кто в стену, кто в потолок и снова пили. Сначала тихо и молча, но чем ближе подкрадывалась полночь, тем шумнее становилось. В начале первого часа послышались шутки и смех, и, точно дожидаясь именно их, объявились женщины. Кто-то вынул скрипку и заиграл энергичную французскую мелодию. Освистали. Один из отставных залез на стул и задекламировал стих, «дамы» разразились хохотом. А Евгению в который раз за день стало невыносимо душно. Перед глазами все еще пестрел образ кровати без матраса.
Во втором часу ночи, пошатываясь, Евгений вышел из трактира и побрел по каналу. Пакет с пышками он все так же прижимал к груди, не придумав, куда его деть. Кругом темно, а небо светлое, лиловое, да безумные чайки кружились с воплями над домами. Пройдя мимо моста, он свернул в сторону сада и у кованой оградки канала чуть не споткнулся о бродягу.
— Да как ты здесь, паскудник! — Евгений потер кисть, которую больно вывернул в попытке не распластаться рядом с оборванцем на брусчатке. — Перепил, что ль?
Юнец поднял глаза. Взгляд злобный, звериный, точно волком диким пялился. Где-то в животе у Евгения похолодело. Всю левую половину мальчишеского лица, от скулы через глаз и дальше на лоб, захватил черный витиеватый шрам.
Черные шрамы «звали» в разы сильнее, чем красные. Об этом Огнинский слышал в походах, когда ночью у костров шутили, что жизнь в отставке будет всяко лучше, чем у тех несчастных, что на фермах горбатятся.
— Ночевать есть где? — мигом протрезвев, осведомился Евгений.
Юноша кивнул.
— Отчего ж здесь тогда расселся?
— Не дошел, — как-то буднично пожал плечами тот.
Евгений прекрасно помнил первый год со свежим шрамом и то, как легко можно было вот так «не дойти».
— А ну-ка, давай поднимайся. — Он подхватил мальчишку под локоть и поставил на ноги. Худой, одет по-деревенски — в легкой тужурке, неплохо скроенной. Огнинский поднял картуз, валявшийся рядом на брусчатке, и водрузил парнишке на голову, а тот привычным жестом надвинул козырек поглубже, прикрывая шрам. — Звать тебя как?