Тьма в его зеркале

ПРОЛОГ

В ту ночь луна над Эридантом была красной, и Селеста считала это хорошим знаком.

Старые зеркальщицы говорили, что в красную луну стекло становится тоньше. Что граница между отражением и тем, кто в него смотрит, истончается до толщины волоса. Селеста не верила старым зеркальщицам. Она вообще мало во что верила. Но красная луна была красивой, а Селеста любила, когда важные вещи происходят красиво.

Сад дома Ворнов спал. Розы, которые Эриан сажал для неё три лета подряд, свесили тяжёлые головы над дорожками. Фонтан молчал. Только где-то в глубине сада, за живой изгородью, тихо звякали цепи.

Она шла на этот звук, придерживая подол серебристого платья, чтобы не намочить его в росе.

Эриан лежал на траве у старого зеркала. Того самого, в раме из чёрного дерева с резными воронами, которое его прадед сделал последним, за год до смерти. Зеркало вынесли в сад ещё днём, якобы для того, чтобы проветрить раму. Эриан сам помогал слугам его нести. Смеялся, говорил, что прадед, наверное, перевернулся в гробу от такого неуважения.

Сейчас он не смеялся.

Серебряные цепи, тонкие, как нитки, светились на его запястьях и щиколотках. Их ковала мастерица из Нижнего города, и стоили они больше, чем весь этот сад. Цепи для зеркальщиков. Цепи, которые не рвутся ни силой, ни словом.

Он повернул голову и увидел её.

— Селеста, — сказал он. Очень спокойно. Как будто она опоздала к ужину. — Беги. Здесь кто-то…

И осёкся. Потому что увидел, что она не бежит. Что она стоит над ним в своём серебристом платье, с осколком зеркала в руке, и не бежит.

Селеста смотрела, как меняется его лицо. Сначала непонимание. Потом догадка. Потом то, ради чего, наверное, и стоило всё это затевать: последний, отчаянный проблеск надежды, что он ошибся.

— Ты обещала, — сказал Эриан тихо. — Вечность. Вместе.

Селеста присела рядом с ним на корточки. Аккуратно, чтобы платье легло красиво.

— Я помню, любовь моя, — сказала она. — И я сдержу слово. Только вечность будет у меня. А у тебя будет зеркало.

Она подняла осколок. Длинный, узкий, с острым, как бритва, краем. Она откалывала его от мастер-зеркала Ворнов три месяца, по крупинке, по ночам, пока Эриан спал в соседней комнате. Три месяца. Ни разу не порезалась.

— Ты знаешь, что твой прадед сделал десять таких? — спросила она, разглядывая осколок на просвет. Красная луна плавала в нём, как вишня в бокале. — Десять мастер-зеркал. Каждое способно удержать в себе человека. Не тело, тело — это мусор. Душу. Боль, страх, любовь, ярость. Всё, что делает человека живым. И всё это можно пить, Эриан. Медленно. Глоток за глотком. Годами.

Она улыбнулась ему.

— Знаешь, сколько мне лет?

Он не ответил. Смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Пятьдесят один, — сказала Селеста. — А выгляжу я на двадцать пять. И буду выглядеть на двадцать пять, когда твои внуки… ах да. У тебя не будет внуков.

Она приставила осколок к его груди. Туда, где под белой рубашкой билось сердце. Быстро, неровно. Она чувствовала это через стекло.

— Мне очень жаль, — сказала она. И, как ни странно, в этот момент действительно чуть-чуть жалела. Он был хорошим. Слишком хорошим. Хорошие люди всегда так вкусно страдают.

Осколок вошёл в его грудь легко, как ключ в замок.

Крови не было. Было другое. Из раны потянулась тьма, густая, как дым над пожарищем, и зеркало в чёрной раме вдруг перестало отражать сад. Стекло потемнело, поплыло, задышало. Тьма из груди Эриана потянулась к нему, как вода к стоку. А следом за тьмой потянулся он сам.

Последнее, что Эриан Ворн увидел в этом мире, была её спина. Серебристое платье, светлые волосы, уложенные в высокую причёску. Она уходила по садовой дорожке и ни разу не обернулась.

Зеркало вздохнуло и затихло.

В нём снова отражался сад. Розы, фонтан, красная луна. И пустая трава, на которой только что лежал человек.

Из-за живой изгороди вышел мужчина. Высокий, сутулый, в тёмном плаще. Лицо его было серым. Он смотрел на зеркало и не мог отвести глаз.

— Он жив? — спросил лорд Кассандр Ворн хрипло.

— Конечно, — сказала Селеста, натягивая белые перчатки. Сначала левую, потом правую, расправляя каждый палец. — Мёртвые невкусные.

— Ты обещала мне Ивлин.

— Обещала. — Селеста подошла к нему и поправила воротник его плаща. Заботливо, как поправляют воротник старому, больному отцу. — И ты её получишь, Кассандр. Когда я соберу остальные. Твоя жена в одном из зеркал. Я знаю, в каком. Я просто пока не знаю, где оно.

Она отступила и посмотрела на сад. На розы. На зеркало с воронами.

— Пусть стоит в доме, — сказала она. — В главном зале. Не продавай, не закрывай тканью, не разбивай. Корми его иногда.

— Чем?

Селеста улыбнулась.

— Тем, чем кормят все зеркала. Людьми, которые в них смотрят.

Она ушла, не прощаясь. На выходе из сада остановилась на мгновение у фонтана. Посмотрела в тёмную воду. Оттуда на неё взглянула молодая женщина с безупречной кожей и холодными серыми глазами. Отражение моргнуло. На полмгновения позже, чем она сама.

Селеста этого не заметила. Она давно перестала замечать такие вещи.

— Одно есть, — сказала она своему отражению. — Осталось девять.

ГЛАВА 1. Зеркало без отражения

Дождь над Эридантом шёл третьи сутки, и Лира Вейл была уверена, что это личное.

Он начался в тот самый вечер, когда она поклялась себе взять неделю отдыха. Лил, пока она отказывала двум клиентам. Лил, пока она пересчитывала деньги в жестяной коробке из-под чая и понимала, что отказывать третьему не может. И лил сейчас, когда она стояла под козырьком чужого особняка на улице Сломанных Зеркал, с мокрым подолом и плохим предчувствием.

— Ещё не поздно уйти, — сказала она двери.

Дверь промолчала. Тяжёлая, дубовая, с бронзовым молотком в форме вороньей головы. Ворон смотрел на Лиру с таким выражением, будто знал о ней что-то неприличное.

— Двойная плата, — напомнила себе Лира. — Аванс уже потрачен. На крышу. И на сапоги Пипа.

Она подняла молоток и постучала. Дважды.

Улица Сломанных Зеркал получила своё название лет двести назад, когда здесь жили мастера-зеркальщики. Тогда на каждом углу стояли мастерские, и из окон по утрам летело битое стекло, а по вечерам лилась музыка. Мастера разорились, мастерские закрылись, а битое стекло осталось. Им до сих пор был посыпан каждый палисадник. Когда светило солнце, улица сверкала, как река. В дождь она просто хрустела под ногами.

Особняк Ворнов стоял в самом конце улицы. Последний из старых домов, ещё не проданный под лавки и доходные квартиры. Три этажа серого камня, узкие окна, крыша, на которой сидели вороны. Настоящие, мокрые, нахохленные. Лира насчитала одиннадцать.

Дверь открылась без единого скрипа.

На пороге стоял слуга. Немолодой, гладко выбритый, в чёрном сюртуке, застёгнутом до самого горла. Лицо у него было такое неподвижное, словно его вылепили из свечного воска и забыли раскрасить.

— Госпожа Вейл, — сказал он. Не спросил. Сказал.

— Она самая. Зеркальная ведьма, четвёртая категория, лицензия Коллегии номер двести семь. — Лира стряхнула воду с капюшона прямо ему на начищенные ботинки. Слуга не шелохнулся. — Мне сказали, у вас зеркало, которое плохо себя ведёт.

— Лорд Кассандр ждёт вас в главном зале. — Слуга отступил в сторону. — Прошу не задерживаться. Его светлость не любит ждать.

— Его светлость позвал меня в девять вечера в такой ливень, — сказала Лира, проходя мимо него. — Пусть привыкает.

Внутри пахло старым деревом, пылью и ещё чем-то. Сладковатым, металлическим. Так пахнет в мясной лавке после закрытия. Лира остановилась в прихожей, втянула носом воздух и нахмурилась.

Так пахли зеркала, в которых кто-то пропал.

Она поставила сумку на пол, присела и, не обращая внимания на слугу, достала из бокового кармана мешочек с солью. Соль семи ветров, крупная, серая, с примесью пепла. Тётя Мираэль покупала её только у одной старухи в порту и говорила, что вся остальная соль годится только для супа. Лира насыпала тонкую дорожку поперёк порога. Ровно, от косяка до косяка.

— Что вы делаете? — спросил слуга. В его восковом голосе впервые прозвучало что-то живое. Раздражение.

— Привычка, — сказала Лира, затягивая мешочек. — Если я выйду отсюда, а соль будет нетронута, значит, всё в порядке. А если тронута…

— Тогда что?

Лира подняла на него глаза.

— Тогда кто-то из этого дома вышел вместо меня.

Слуга ничего не ответил. Только развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь.

Коридор был длинным, с высоким сводчатым потолком. Света почти не было: под потолком висели три тусклых магических шара, и все три мигали, как будто им тоже хотелось спать. На стенах темнели портреты. Мужчины и женщины в старомодных костюмах, с одинаково острыми скулами и одинаково светлыми, почти прозрачными глазами. Под каждым портретом медная табличка. Ворн. Ворн. Ворн. Ворн.

Лира шла мимо и чувствовала, как они на неё смотрят.

Одного портрета не хватало. Между пожилой дамой в кружевном чепце и мужчиной с охотничьей собакой на стене осталось пустое место. Прямоугольник обоев чуть светлее остальных. Медная табличка под ним была сорвана. Остались только четыре дырки от гвоздей.

Лира замедлила шаг.

— Здесь кто-то висел, — сказала она.

— Племянник его светлости, — ответил слуга, не оборачиваясь. — Его портрет убрали.

— Почему?

— Он уехал.

— Куда?

Слуга остановился у высоких двустворчатых дверей. Взялся за медные ручки.

— Далеко, — сказал он. И распахнул двери.

Главный зал был огромным и пустым. Пыль лежала на полу ровным серым ковром, и на этом ковре не было ни одного следа. Зачехлённые кресла вдоль стен стояли, как привидения на балу, которых никто не пригласил танцевать. Камин потух так давно, что в нём выросла паутина. С потолка свисала хрустальная люстра, тусклая, в чехле из пыли.

У высокого окна, спиной к залу, стоял человек.

Высокий, сутулый, в тёмно-зелёном домашнем халате поверх рубашки. Седые волосы, остриженные коротко, по-военному. Он смотрел в окно, на дождь, и не обернулся, когда открылись двери.

— Вы опоздали на семь минут, госпожа Вейл, — сказал он.

— Из-за дождя, — сказала Лира. — И из-за вашей соседки снизу. Она решила, что я пришла её грабить, и травила меня собакой.

— У госпожи Фенн нет собаки.

— Тогда это была очень большая кошка.

Лорд Кассандр наконец обернулся.

Когда-то он, наверное, был красив. Сейчас лицо его было похоже на лезвие, которое слишком долго пролежало в воде: всё ещё острое, но изъеденное ржавчиной. Глубокие складки у рта. Тёмные круги под глазами. И глаза. Светлые, почти прозрачные. Глаза Ворнов с портретов в коридоре.

Он смотрел на Лиру долго, внимательно. Не так, как смотрят на прислугу или мастера, которого вызвали прочистить дымоход. Так смотрят на лошадь, которую собираются купить.

— Вы очень похожи на мать, — сказал он наконец.

Лира почувствовала, как у неё холодеет затылок.

— Вы знали мою мать?

— Встречал. Однажды. Много лет назад. — Лорд Кассандр отвернулся к окну. — Она чистила зеркало в доме моей знакомой. Очень талантливая была женщина. Очень жаль, что всё так вышло.

Лира стиснула ручку сумки. Десять лет. Десять лет люди говорили ей это «очень жаль», и каждый раз ей хотелось ударить говорящего.

— Где зеркало? — спросила она.

Лорд Кассандр кивнул в дальний конец зала.

— Там. Только, госпожа Вейл… — Он помедлил. — Оно не отражает.

— Ничего?

— Ничего. Ни зал, ни свет, ни людей. Уже несколько лет. Я хочу, чтобы оно снова работало. Или хотя бы… — Он замолчал. Пальцы его сжали подоконник.

— Хотя бы что?

— Хотя бы перестало смотреть.

Лира подняла бровь.

— Смотреть?

— Вы поймёте, когда подойдёте. — Лорд Кассандр снова повернулся к ней. — Я заплачу втрое, если вы управитесь до полуночи.

Втрое. Лира быстро посчитала в уме. Втрое — это новая печь в мастерскую. Это долг аптекарю за кровь лунной совы. Это зима, когда не придётся брать каждый заказ подряд, даже самый гнилой.

Это то, что тётя Мираэль называла «слишком хорошо, чтобы быть правдой».

— Договорились, — сказала Лира.

Она пошла через зал. Её каблуки оставляли в пыли чёткие следы. Первые следы, понятно, за много лет. Она шла и считала шаги, как учила Мираэль. Двадцать. Двадцать один. На двадцать третьем она увидела его.

Зеркало стояло в самом конце зала, у глухой стены, под отдельным, давно погасшим светильником. Высокое, выше человеческого роста. Рама из чёрного дерева, тяжёлая, резная. По раме летели вороны. Десятки воронов, вырезанных так искусно, что Лире на мгновение показалось, будто они шевелят перьями. Один ворон, на самом верху, сидел, повернув голову, и смотрел вниз, на того, кто подходит к зеркалу. В глазницы ему были вставлены два крошечных осколка обсидиана.

Лира остановилась в двух шагах.

В стекле отражался зал. Пыльные кресла, потухший камин, люстра в паутине. Высокое окно и сутулая фигура лорда Кассандра у окна. Её собственные следы в пыли, тянущиеся через весь зал.

Следы были. А её не было.

Она стояла прямо перед зеркалом, а зеркало показывало пустое место. Следы обрывались ровно там, где стояли её сапоги. Дальше была пыль. Нетронутая.

Лира очень подняла руку.

В зеркале ничего не шевельнулось.

— Ну здравствуй, — сказала она тихо.

Стекло было не совсем прозрачным, если смотреть внимательно. В его глубине, за отражением зала, клубилось что-то тёмное. Не чёрное. Тёмное, как вода в глубоком колодце, когда наклоняешься над ним ночью. Оно двигалось. Медленно, лениво, как дым над трубкой. И Лира поняла, о чём говорил лорд Кассандр.

Тьма в стекле смотрела на неё. Не глазами. Всем собой. Как смотрит кошка из темноты подвала: ты её не видишь, но кожей чувствуешь, что она там.

Лира поставила сумку на пол. Присела на корточки. Открыла.

Руки двигались сами, привычно. Мираэль заставляла её повторять это сотни раз, с завязанными глазами, пока движения не врезались в пальцы. Соль. Круг, сначала по часовой, потом против. Серебряный нож в центр круга, лезвием к зеркалу. Пузырёк с кровью лунной совы, пробка, тихий хлопок. Три капли на левую ладонь. Кровь была тёплой. Она всегда была тёплой, сколько бы пузырёк ни пролежал в сумке. Мираэль говорила, что это потому, что лунные совы никогда не умирают до конца.

Потом Лира достала из внутреннего кармана плаща блокнот.

Потрёпанный, в кожаной обложке, перевязанный бечёвкой. Страницы пожелтели, а некоторые пошли волнами, потому что Мираэль имела привычку читать его в ванне. Почерк у тёти был мелкий, острый, с наклоном влево. Лира открыла блокнот на первой странице, которую знала наизусть, но всё равно перечитывала перед каждой работой.

«Правила.

Первое. Никогда не касайся проклятого стекла голой рукой, пока не узнаешь его имя.

Второе. Никогда не обещай ничего тому, кто внутри.

Третье. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги не входи в проклятое зеркало.

Если нарушишь третье, первые два тебе уже не понадобятся».

Лира закрыла блокнот. Убрала обратно в карман.

— Имя твоё? — спросила она у зеркала, проводя окровавленным пальцем по раме. По крыльям вырезанных воронов. По тёмному, отполированному сотнями рук дереву.

Тишина.

Обычно они отвечали. Не словами, конечно. Шёпотом, дрожью стекла, внезапным холодом на коже. Каждое проклятое зеркало хотело, чтобы его назвали. Как бездомный пёс хочет, чтобы его позвали по кличке.

Это молчало.

— Хорошо, — сказала Лира. — Не хочешь говорить, не надо. Тогда я сама дам тебе имя. Пока ты будешь просто Зеркало Ворна. По фамилии хозяев.

В глубине стекла что-то дёрнулось.

Совсем чуть-чуть. Как дёргается человек во сне, когда кто-то рядом громко произносит его имя.

Лира замерла.

— Ворн, — повторила она медленно. — Тебе это знакомо?

Тьма в стекле поднялась. Медленно, из глубины, как поднимается со дна утопленник. Она приблизилась к самой поверхности. Прижалась к стеклу изнутри. И Лира вдруг ясно, совершенно отчётливо увидела в ней очертания. Ладонь. Человеческую ладонь, растопыренные пальцы, прижатые к стеклу изнутри.

Как будто кто-то по ту сторону хотел, чтобы его выпустили.

Лира перестала дышать.

За десять лет работы она видела всякое. Зеркало вдовы Маргары, которое плакало чернилами. Трюмо в борделе у порта, которое показывало каждому клиенту его покойную мать. Карманное зеркальце, в котором сидела злая девочка и кусалась. Она вытаскивала тени из стекла, как вытаскивают занозы. Быстро, аккуратно, с солью и кровью.

Но тени не прижимали ладони к стеклу. Тени не хотели выйти. Тени хотели, чтобы ты вошла.

Это было что-то другое.

— Кто ты? — прошептала Лира.

Ладонь в стекле медленно сжалась в кулак.

И разжалась снова.

Лира почувствовала, как у неё по спине бежит холод. Не страх. Хуже. Узнавание. Она уже видела такое. Однажды. Десять лет назад, в маленьком доме на окраине Эриданта. Золотая рама. Ладонь, прижатая к стеклу изнутри. Мамина ладонь, с тонким серебряным кольцом на безымянном пальце.

«Мы ждали снаружи. Час. Два. Три».

Нужно было уходить. Сейчас же. Собрать соль, сложить нож, вежливо извиниться перед лордом Кассандром, вернуть аванс и уйти под дождь, на улицу Сломанных Зеркал, домой, в мастерскую, где Пип наверняка снова спалил ужин.

Нужно было уходить.

А Лира смотрела на ладонь в стекле. И думала о том, что десять лет назад она тоже стояла перед зеркалом. И тоже не сделала ничего. Только смотрела. А потом убежала.

Стандартная процедура: коснуться стекла кончиками пальцев через ткань перчатки. Почувствовать, где именно застряла тень. Насколько глубоко. Насколько она голодна.

Через перчатку. Всегда через перчатку. Правило первое.

Лира стянула перчатку с правой руки.

Сама не поняла, зачем. Пальцы просто сделали это. Как будто кто-то потянул за нитку.

— Я только посмотрю, — сказала она. Себе. Тёте Мираэль. Ладони в стекле. — Только посмотрю, кто ты.

Она протянула руку и коснулась стекла.

Оно было тёплым.

Не холодным, как положено зеркалу в нетопленом зале. Тёплым, как кожа. Как человеческая ладонь, к которой прижимаешь свою.

Лира почувствовала, как пальцы ложатся точно на те, другие пальцы, по ту сторону. Палец к пальцу. Ладонь к ладони.

И в тот же миг тьма рванулась ей навстречу.

Мир перевернулся.

Её дёрнуло вперёд, как будто кто-то схватил за запястье и потянул с нечеловеческой силой. Стекло подалось под рукой, стало мягким, вязким, как мёд, и рука ушла в него по локоть. Лира закричала и упёрлась ногами в пол. Каблуки скользнули по пыли. Соль из круга разлетелась серыми брызгами.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет!

Она рванулась назад всем телом. Бесполезно. Её тянуло внутрь, медленно и неотвратимо, как тянет в омут. Плечо. Шея. Холодное стекло коснулось щеки, и щека тоже начала тонуть.

Последнее, что она увидела в зале, было лицо лорда Кассандра.

Он стоял у окна. Не двигался. Не бежал к ней на помощь. Не звал слуг. Просто стоял и смотрел. И на лице его была не злоба и не торжество.

Усталость. Бесконечная, серая, как этот дождь за окном.

— Прости, девочка, — сказал он. Очень тихо, но она услышала. — Мне правда очень жаль.

А потом всё исчезло.

Лира падала.

Вокруг была тьма. Густая, бархатная, пахнущая старым вином и железом. Она не видела ничего. Не слышала ничего. Даже собственного крика. Падала долго, так долго, что успела подумать о Пипе, который будет ждать её к ужину. О соли на пороге, которую никто не тронет. О тёте Мираэль, которая сказала бы сейчас: «Я же тебе говорила, бестолочь».

Или падала одну секунду. Время здесь, кажется, не имело никакого значения.

А потом ноги ударились о что-то твёрдое.

Лира упала на колени. Ладони шлёпнули о гладкую, холодную поверхность. Она стояла на четвереньках, хватая ртом воздух, и воздух был густым, тяжёлым, с привкусом металла на языке.

Она подняла голову.

Пол под ней был зеркальным. Чёрное стекло, отполированное так, что в нём отражалась она сама: бледная, растрёпанная, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам. А дальше, во все стороны, до самого горизонта, если у этого места был горизонт, простирался зал. Бесконечный зал из стекла. Стены, колонны, арки, лестницы, уходящие вверх и вниз, коридоры, сворачивающие в никуда. Всё отражало друг друга, бесконечно, многократно, и в каждом отражении была она. Тысячи Лир на коленях посреди тысяч стеклянных залов.

Только не все из них стояли на коленях.

Лира поняла это не сразу. Её отражение в ближайшей колонне смотрело на неё. Прямо на неё. И не повторяло её движений. Когда она моргнула, отражение не моргнуло. Когда она поднялась на ноги, отражение осталось сидеть на полу, обхватив колени руками.

И улыбнулось.

— Не смотри на них слишком долго, — сказал голос у неё за спиной. — Им это нравится.

Лира резко развернулась.

В трёх шагах от неё стоял мужчина.

Высокий, худощавый, в старомодном камзоле из чёрного бархата, с серебряной вышивкой на обшлагах. Вышивка изображала воронов. Чёрные волосы падали на плечи, слегка спутанные, как будто он давно перестал за ними следить. Лицо бледное, с острыми скулами. Те же скулы, что на портретах в коридоре. Та же порода. Только глаза были другие. Не светлые, как у лорда Кассандра. Тёмные, цвета грозового неба, с серебристыми искрами в глубине.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз. Без злости. Без удивления. С тем ленивым, холодным интересом, с каким смотрят на насекомое, случайно залетевшее в комнату. Посмотрят, а потом прихлопнут.

— Добро пожаловать, — сказал он. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто он давно ни с кем не разговаривал. — Ты, кажется, заблудилась, маленькая ведьма.

Лира выпрямилась. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не маленькая, — сказала она. — И не заблудилась.

— Правда? — Он чуть наклонил голову. — Тогда, видимо, ты пришла сюда нарочно. Это гораздо интереснее.

— Кто ты?

Он сделал шаг вперёд. Один. Медленно.

И все отражения вокруг повторили этот шаг. Все тысячи отражений, во всех колоннах и стенах. Только с опозданием. На полсекунды. Как эхо.

— Эриан Ворн, — сказал он. — Хозяин этого дома. Хотя, полагаю, наверху меня давно считают уехавшим.

Пустое место на стене в коридоре. Четыре дырки от гвоздей.

«Племянник его светлости. Он уехал».

«Куда?»

«Далеко».

— Ты, — сказала Лира. — Это ты. Ладонь на стекле.

Эриан Ворн едва заметно улыбнулся. Улыбка была холодной, тонкой, как порез бумагой.

— Я не звал тебя, если ты об этом.

— Ты прижимал руку к стеклу. Изнутри.

— Я делаю это каждый раз, когда кто-то подходит к зеркалу, — сказал он равнодушно. — Привычка. За семь лет вырабатываются странные привычки. Ты первая, кто решил прикоснуться в ответ. Без перчатки.

Он посмотрел на её правую руку. Голую, с засохшей кровью лунной совы на пальцах.

— Очень опрометчиво для ведьмы четвёртой категории.

Лира сжала руку в кулак.

— Выпусти меня.

— Не могу.

— Выпусти меня! — Голос сорвался на крик. Эхо подхватило его и понесло по стеклянным коридорам, дробя, искажая, превращая то в детский плач, то в чей-то смех. — Меня ждут! Там соль на пороге! У меня ученик, ему четырнадцать лет, он спалит дом, если я не вернусь к ужину!

Эриан Ворн слушал её спокойно. Не перебивая. А когда эхо затихло, сказал:

— Здесь нет двери, маленькая ведьма. Ни для тебя, ни для меня. Дверь закрыта с той стороны. Семь лет назад. И ключ от неё унесли.

Он отвернулся и пошёл прочь. Не спеша, заложив руки за спину, как будто прогуливался по собственному саду.

— Идём, — бросил он через плечо. — Если останешься стоять здесь одна, они начнут с тобой играть.

— Кто?

Он не ответил. Только кивнул куда-то в сторону.

Лира посмотрела.

Её отражения стояли в каждой колонне, в каждой стене, в каждом осколке пола. Сотни отражений. И все они больше не повторяли её движений. Они просто стояли и смотрели на неё. Ждали.

А потом, все разом, как по команде, улыбнулись.

Лира подхватила с пола свою сумку. Она даже не помнила, как сумка оказалась здесь, рядом с ней. И пошла за ним.

Потому что больше идти было некуда.

А где-то далеко наверху, в пыльном зале особняка на улице Сломанных Зеркал, лорд Кассандр Ворн подошёл к зеркалу в чёрной раме. Посмотрел на рассыпанную соль. На серебряный нож, лежащий в центре разорванного круга. На перчатку, оброненную на пол.