Тьма в его зеркале
- -
- 100%
- +
— Почему?
— Потому что имена здесь имеют вес, — сказал он. — Зеркало слушает. Когда ты зовёшь кого-то по имени, ты говоришь ему, где он. Зови меня как хочешь. Ворн. Хозяин. Проклятый аристократ. Только не по имени.
Это тоже была не вся правда. Лира это почувствовала так же ясно, как чувствовала холод от пола. Но она не стала спрашивать. У неё было своё условие.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда моё. Пятое. Когда я спрашиваю тебя прямо, ты отвечаешь правду.
Он молчал.
— Не всё, — сказала Лира. — Я не прошу рассказывать мне всё. У тебя свои тайны, у меня свои. Но если я задаю тебе прямой вопрос, глядя в глаза, ты отвечаешь честно. Или говоришь: «не отвечу». Но не врёшь.
Эриан смотрел на неё долго. Лира видела, как он думает. Как взвешивает. Как что-то внутри него сопротивляется.
— Когда ты спросишь прямо, — сказал он наконец медленно, — я отвечу правду.
— Клянёшься?
— Клянусь.
Он протянул руку. Как деловые люди. И тут же, словно вспомнив, отдёрнул её. Третье условие.
Лира посмотрела на его руку. На бледные пальцы, на которых ещё мерцали последние серебристые искры.
— Сделка, — сказала она, не протягивая своей. — Семь ночей.
— Шесть, — поправил он. — Одна уже кончилась.
Где-то далеко, на самой границе слуха, засмеялась Тень.
Пип проснулся от того, что Сургуч сидел у него на лице.
Это был единственный способ, которым трёхлапый кот умел сообщать, что пора завтракать. Пип спихнул его, сел на своём тюфяке в углу мастерской и несколько секунд тупо смотрел на холодную печь, пытаясь понять, что не так.
Потом понял.
Печь была холодная. А хозяйка всегда разжигала печь в шесть утра, ещё до того, как он просыпался. Даже в те дни, когда возвращалась за полночь. Даже когда болела. Это было правило. Такое же железное, как соль на пороге и перчатки на руках.
— Хозяйка? — позвал Пип.
Мастерская ответила тишиной. Узкий высокий зал под крышей старого дома на Кожевенной, заставленный зеркалами в чехлах. Верстак у окна. Сушилка с травами. Ширма, за которой стояла кровать хозяйки. Пип заглянул за ширму. Кровать была застелена. Ровно, гладко, с подушкой, взбитой вчера утром.
Она не возвращалась.
Пип поставил на огонь кашу. Покормил Сургуча. Подождал. Каша пригорела, потому что он забыл её помешать, пока смотрел в окно на улицу. Хозяйка не пришла.
В девять он надел свою куртку, натянул кепку до бровей и вышел под дождь.
До улицы Сломанных Зеркал было полчаса пешком, если идти по-человечески, и двадцать минут, если по-пиповски: через дворы, по чужим заборам, через крышу пекарни и по мосткам над красильным рвом. Пип шёл по-пиповски. Он знал, куда вчера ушла хозяйка. Он сам переписывал для неё адрес из письма. «Особняк лорда Кассандра Ворна. Девять вечера. Оплата двойная, аванс прилагается».
Аванс был хороший. На эти деньги хозяйка купила ему сапоги. Настоящие, кожаные, без дыр. Первые в его жизни сапоги, которые он не украл.
Сапоги сейчас промокли насквозь.
Особняк стоял в конце улицы, серый, мокрый и угрюмый, с воронами на крыше. Пип взлетел на крыльцо и заколотил в дверь кулаком. Бронзовый молоток в виде вороньей головы он проигнорировал. Не любил, когда на него смотрят.
Дверь открылась не сразу. На пороге появился человек в чёрном сюртуке, с лицом, похожим на оплывшую свечу.
— Чем могу служить? — спросил он таким тоном, будто служить не собирался ничем и никогда.
— Я за хозяйкой, — сказал Пип. — Лира Вейл. Зеркальная ведьма. Она вчера к вам приходила.
— Госпожа Вейл закончила работу в одиннадцать вечера, получила расчёт и ушла через сад, — сказал человек со свечным лицом. Ровно, как по бумажке. — Больше её здесь нет.
Пип открыл рот. И тут взгляд его упал вниз. На порог. На тонкую серую дорожку соли, пересекающую порог от косяка до косяка.
Ровную. Целую. Без единого следа.
Пип знал это правило так же, как своё имя. Хозяйка повторяла его каждый раз, когда брала его с собой на работу. «Если соль цела, значит, никто не переступал. Ни туда, ни обратно. Если я выйду, я её разрушу. Если её разрушит кто-то другой, значит…»
— Врёте, — сказал Пип.
Человек со свечным лицом посмотрел на него сверху вниз.
— Прошу прощения?
— Врёте! — Пип ткнул пальцем в соль. — Она не выходила! Если б она вышла, соль бы рассыпалась! Хозяйка всегда выходит через ту же дверь, через которую вошла! Всегда! Это правило! Что вы с ней сделали?!
— Молодой человек, — сказал слуга. Голос у него не изменился ни на волос. — Госпожа Вейл ушла через сад. Я сам её провожал. Если вы немедленно не покинете крыльцо, я позову стражу.
И закрыл дверь.
Пип стоял под дождём, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.
Потом развернулся и побежал.
Здание Зеркальной коллегии стояло на Площади Отражений, в самом центре Эриданта. Белый мрамор, колонны, широкая лестница, по которой спускались и поднимались люди в серых мантиях с серебряной каймой. Над входом висело огромное круглое зеркало в простой стальной раме. Говорили, что оно видит каждого, кто входит. И запоминает.
Пип никогда сюда не входил. Карманники обходили Коллегию стороной. Но сегодня он взлетел по лестнице, проскочил мимо стражника, нырнул в огромный гулкий холл и встал в очередь к окошку, над которым висела табличка «Приём жалоб и заявлений».
Очередь двигалась медленно. Пип успел трижды проклясть всех чиновников мира, пересчитать колонны в холле и мысленно стащить кошелёк у толстого господина впереди. Мысленно. Хозяйка запретила по-настоящему.
Когда он наконец дошёл до окошка, за ним сидел скучающий молодой человек с напомаженными волосами.
— Пропала ведьма, — выпалил Пип. — Лира Вейл. Четвёртая категория. Ушла вчера на заказ и не вернулась. Её заперли в доме лорда Кассандра Ворна, на улице Сломанных Зеркал, я точно знаю, соль на пороге целая, а слуга врёт…
Молодой человек с напомаженными волосами посмотрел на Пипа так, как смотрят на таракана в супе.
— Ты кто такой?
— Ученик. Филипп. Пип.
— Ученик, — повторил чиновник. — Значит, ты несовершеннолетний. Значит, заявление подавать не можешь. Значит, иди отсюда. Следующий!
— Но она пропала!
— Ведьмы четвёртой категории постоянно пропадают, мальчик. Уезжают к любовникам, сбегают от долгов, спиваются. Найдётся. Следующий!
Пип вцепился в край окошка.
— Я никуда не пойду, пока вы не…
— Я приму.
Голос был женский, негромкий, но очень отчётливый. Пип обернулся.
Рядом стояла девушка. Невысокая, в серой мантии без каймы, какие носили младшие служащие. Каштановые волосы стянуты в тугой пучок, на носу круглые очки в тонкой оправе, по щекам рассыпаны веснушки. Пальцы испачканы чернилами до второй фаланги. В руках стопка папок высотой с неё саму.
— Ада, — сказал напомаженный чиновник с раздражением, — ты из архива. Это не твоё окошко.
— Регламент коллегии, пункт четырнадцатый, — сказала девушка ровно. — «Заявление о пропаже лицензированной ведьмы принимается от любого лица, имеющего сведения о пропаже, вне зависимости от возраста и сословия». Хочешь, принесу тебе регламент? Он у меня в архиве. Третья полка снизу.
Чиновник покраснел.
Девушка по имени Ада поставила свои папки на край стойки. Вытащила откуда-то чистый бланк. Достала из-за уха перо.
— Имя ведьмы? — спросила она у Пипа.
— Лира Вейл.
Перо на мгновение замерло над бумагой. Ада подняла глаза.
— Вейл? — переспросила она. — С Кожевенной? Высокая, тёмные волосы, ругается?
— Она, — сказал Пип. — Вы её знаете?
— Она чистила зеркало моей бабушки, — сказала Ада. И снова опустила глаза к бумаге. — Три года назад. Бабушка была уверена, что в трюмо живёт дедушка и ругается на неё по ночам. Госпожа Вейл провела там две ночи. Вытащила какую-то мелкую тень, совсем не дедушку. И не взяла ни монеты, потому что бабушке нечем было платить.
Она быстро, чётко, ровным почерком заполнила бланк. Имя. Категория. Номер лицензии. Адрес, где видели в последний раз. Обстоятельства.
— Соль на пороге цела? — уточнила она.
— Цела.
Ада кивнула и записала и это. Подчеркнула дважды.
— Заявление принято, — сказала она, протягивая Пипу корешок. — Номер триста восемнадцать. Его рассмотрят в течение…
— Я заберу, Ада.
Над ними стоял ещё один человек. Пип не заметил, как он подошёл. Высокий, худой, лет пятидесяти, в серой мантии с широкой серебряной каймой. Узкое лицо, гладко зачёсанные седые волосы, тонкие губы. На груди серебряная цепь с круглым медальоном, в котором вместо камня было вставлено крошечное зеркало.
Ада побледнела так, что веснушки стали казаться нарисованными.
— Господин секретарь, — сказала она. — Я…
— Я вижу. — Господин секретарь взял бланк со стойки двумя пальцами. Пробежал глазами. Брови его чуть приподнялись на словах «лорд Кассандр Ворн». — Очень рьяно, Ада. Очень похвально. Я сам прослежу за этим делом.
Он сложил бланк пополам. Потом ещё раз. Потом медленно, аккуратно разорвал его надвое. И ещё раз. И уронил клочки в корзину для бумаг у стойки.
Потом посмотрел на Пипа.
И улыбнулся.
Пип в своей жизни видел много улыбок. Улыбку пекаря, у которого он стащил булку. Улыбку стражника, который поймал его за руку на рынке. Улыбку хозяйки, когда он впервые прочитал по слогам целую страницу. Эту улыбку он видел впервые. От неё у него свело желудок.
— Иди домой, мальчик, — сказал господин секретарь мягко. — Твоя госпожа вернётся. Обязательно вернётся. А ты иди домой и жди. И никуда больше не ходи. Понимаешь меня?
Пип смотрел на него.
Потом на Аду. Ада стояла, вцепившись в свои папки, и смотрела в пол. Губы у неё были сжаты в тонкую линию.
— Понимаю, — сказал Пип.
Он развернулся и пошёл к выходу. Не побежал. Пошёл. Медленно, руки в карманы. Как ходил по рынку, когда в кармане у него лежал чужой кошелёк, а за спиной стоял стражник.
Он не видел, как господин секретарь проводил его взглядом до самых дверей. Не видел, как тот повернулся и пошёл к широкой мраморной лестнице, ведущей на третий этаж. Туда, куда младшим служащим подниматься запрещалось.
Кабинет на третьем этаже был белым. Белые стены, белый ковёр, белые розы в высокой вазе на подоконнике. Розы стояли здесь всегда, в любое время года. Никто в Коллегии не знал, откуда их приносят.
За белым столом сидела женщина.
Светлые волосы, уложенные в высокую причёску, ни одной выбившейся пряди. Тёмно-серое платье с высоким воротом. Гладкая кожа без единой морщинки. Ей можно было дать двадцать пять. Тем, кто видел её впервые. Тем, кто служил в Коллегии больше десяти лет, давно перестало казаться, что это странно.
На руках у неё были белые перчатки. Она не снимала их никогда.
Перед ней лежало письмо. Сложенное вчетверо, со следами песка на чернилах.
— Госпожа Председатель, — сказал секретарь, закрыв за собой дверь. — Мальчишка. Ученик Вейл. Подавал заявление о пропаже. Я разорвал.
— Хорошо, Ольст, — сказала Селеста, не поднимая глаз от письма.
— Он видел соль на пороге.
Тогда она подняла глаза. Серые, холодные, как вода в зимнем канале.
— Сколько ему?
— Лет тринадцать-четырнадцать. Уличный, судя по повадкам. Упрямый.
Селеста аккуратно сложила письмо Кассандра. Провела пальцем в белой перчатке по сгибу, разглаживая.
— «Дверь закрылась», — сказала она негромко, будто пробуя слова на вкус. — Первый рассвет уже был. Значит, осталось шесть.
Она поднялась из-за стола и подошла к окну. Внизу, на Площади Отражений, под дождём, маленькая фигурка в кепке быстро шла через площадь. Не оглядываясь. Руки в карманах.
— Найдите мне его, Ольст, — сказала Селеста. — Тихо. Без шума. Мне не нужны свидетели к седьмому рассвету.
— А если он не захочет идти?
Селеста смотрела на мальчика внизу, пока он не скрылся в переулке. Потом потрогала белую розу на подоконнике. Лепесток отломился и упал на пол.
— Дети всегда хотят идти, — сказала она. — Нужно только правильно позвать.
ГЛАВА 4. Гнев
Лира проснулась в кресле у беззвучного камина, с затёкшей шеей и твёрдым убеждением, что убьёт кого-нибудь до вечера.
Она не помнила, как уснула. Помнила, что сидела в библиотеке, поджав ноги, и смотрела на огонь, который не грел. Помнила, что Эриан Ворн сидел в соседнем кресле с пустой книгой на коленях и не переворачивал страниц. Помнила, что решила не закрывать глаза ни на секунду, пока он рядом.
Потом, видимо, закрыла.
Кресло напротив было пустым. На подлокотнике её кресла лежал сложенный плед. Тёмно-зелёный, шерстяной, с бахромой. Она точно помнила, что вчера пледа здесь не было.
Лира смотрела на него с подозрением целую минуту. Потом всё-таки завернулась. Плед был тёплым. Единственная тёплая вещь в этом холодном стеклянном мире.
— Не благодари, — сказала она вслух пустой библиотеке.
Библиотека промолчала.
Свет был ровным, серым, без теней. Серые часы, вспомнила Лира. Время, когда ничего не происходит. Она выпуталась из пледа, потянулась так, что хрустнуло в спине, и решила, что раз уж ничего не происходит, то она будет происходить сама.
Первым делом она попробовала построить себе комнату.
«Зеркало строит то, что ты помнишь достаточно хорошо». Лира вышла в коридор, встала перед гладкой стеклянной стеной, закрыла глаза и стала вспоминать мастерскую на Кожевенной. Скошенный потолок. Верстак у окна, весь в царапинах и пятнах от воска. Пучки полыни и чертополоха под потолком. Ширма с выцветшими журавлями. Скрипучая третья половица у двери.
Она вспоминала изо всех сил. До звона в ушах.
Открыла глаза.
Перед ней стояла дверь. Её дверь, с облупившейся зелёной краской и ручкой, которую Пип однажды оторвал и прибил обратно гвоздём. Лира открыла её, затаив дыхание.
Мастерская была. Почти. Верстак стоял на потолке. Ширма с журавлями висела в воздухе, медленно поворачиваясь. Пучки трав росли из пола, как живые кусты. Окно было на месте, но за ним виднелась не улица, а та же самая мастерская, только перевёрнутая, а в ней, за верстаком на потолке, сидела ещё одна Лира и смотрела на неё с таким же ошарашенным выражением.
— Неплохо для первого раза, — сказали у неё за спиной.
Лира обернулась. Эриан Ворн стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел мимо неё на летающую ширму. Лицо у него было совершенно серьёзным. Только уголок рта подрагивал.
— Не смей, — сказала Лира.
— Я ничего не сказал.
— Ты думал.
— Я думал, что моя первая библиотека тоже стояла вверх ногами, — сказал он. — И в ней шёл снег. Изнутри шкафов. Я три дня не мог понять, откуда снег.
— И откуда?
— Мне было восемь, когда отец впервые пустил меня в библиотеку. Была зима. Я помнил её холодной. — Он пожал плечами. — Зеркало помнит не вещи. Зеркало помнит, как тебе в них было.
Лира посмотрела на свою перевёрнутую мастерскую. Верстак на потолке. Травы из пола. Всё вверх дном, всё вывернуто наизнанку.
Как ей было в мастерской последние десять лет.
Она быстро закрыла дверь.
Что-то мягко толкнулось ей в ногу. Лира опустила глаза и замерла.
У её сапог сидел кот. Трёхлапый, с рваным ухом и наглой мордой. Сургуч. Только сделанный из стекла. Прозрачный, как бутылка, с мутными зеленоватыми прожилками там, где у настоящего Сургуча были полосы. Стеклянный кот задрал голову, посмотрел на неё стеклянными глазами и беззвучно открыл рот.
Мяукнул. Без звука.
Лира присела на корточки. Протянула руку. Кот ткнулся в ладонь холодным стеклянным лбом и замурлыкал. Она почувствовала мурлыканье пальцами, как дрожь, хотя не услышала ничего.
— Ты моего кота сюда притащила, — сказал Эриан. Он больше не прятал улыбку.
— Это не я. Он сам.
— Он сам не может. Ты его очень хорошо помнишь.
Лира гладила холодную стеклянную спину и чувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. Глупо. Невероятно глупо реветь из-за стеклянного кота.
— У меня там ученик, — сказала она, не поднимая головы. — Пип. Ему четырнадцать. Я подобрала его на рынке два года назад, когда он пытался срезать у меня кошелёк. Он не умеет готовить. Он сожжёт кашу, потом мастерскую, потом полквартала. А кот будет сидеть на подоконнике и смотреть, как всё горит, потому что он ленивая скотина и его никто не кормит.
Стеклянный Сургуч перевернулся на спину и подставил живот. Настоящий никогда так не делал.
— Расскажи про окна, — сказала Лира.
Эриан поднял бровь.
— Какие окна?
— Ты говорил, что каждый раз, когда кто-то подходит к зеркалу снаружи, ты прижимаешь руку к стеклу. Значит, ты видишь, когда подходят. Значит, где-то отсюда видно наружу. Где?
Он помолчал. Потом кивнул.
— Идём.
Окно оказалось недалеко. Или далеко. Лира уже не пыталась понять. Просто в какой-то момент одна из стеклянных стен перестала отражать коридор. За ней был зал. Главный зал особняка Ворнов, только видимый с другой стороны. Изнутри зеркала. Перевёрнутый, как всё здесь: камин справа вместо слева, окна не там, где должны быть. Пыльные чехлы на креслах. Тусклая люстра. Её собственные следы в пыли, которые вели к самому стеклу и обрывались.
Был вечер. За высокими окнами зала было темно, по стёклам ползли капли.
— Прошли целые сутки, — сказала Лира. — Там уже снова вечер.
— Здесь время течёт медленнее. Или быстрее. Зависит от прилива.
В зале кто-то был.
Лира прижалась к стеклу ладонями. В кресле напротив зеркала, прямо посреди зала, сидел лорд Кассандр. Он сам стащил с кресла чехол и бросил на пол. Перед ним на полу стояла бутылка. Тёмная, почти пустая. В руке он держал бокал.
Он смотрел прямо в зеркало. Прямо на них. Но не видел. Лира поняла это по его глазам. Мутным, пьяным, смотрящим сквозь.
Губы его шевелились. Звук доносился глухо, как из-под воды. Лира прижалась ухом к стеклу.
«…второй вечер. Второй, Ивлин. Ещё пять. Она обещала. Пять вечеров, и всё. Ты простишь меня. Ты же всегда меня прощала…»
Он поднял бокал. К зеркалу. Как будто пил за чьё-то здоровье. И осушил его одним глотком.
Лира отстранилась от стекла. Повернулась к Эриану.
Он стоял неподвижно. Смотрел на человека в кресле. И лицо его было совершенно белым.
— Дядя, — сказал он тихо.
Лира вспомнила портреты в коридоре. Те же острые скулы. Те же светлые глаза. Пустое место на стене и четыре дырки от гвоздей.
«Племянник его светлости».
— Он твой дядя, — сказала она медленно. — Лорд Кассандр — твой дядя.
Эриан не ответил. Он смотрел на старика в кресле так, как смотрят на родное лицо в толпе на чужбине. С надеждой, с болью, с какой-то детской растерянностью.
— Он приходит сюда каждый вечер, — сказал Эриан. — Последние годы. Садится и пьёт. Я думал… Я всегда думал, что он скорбит. Что он не знает, что со мной случилось. Что для него я просто пропал. Уехал.
Лира закусила губу.
Можно было промолчать. Это было бы милосердно. Это было бы правильно, наверное. Человек семь лет сидит в стекле, и единственная живая душа, которая к нему приходит, это пьющий старик, которого он любит. Можно было оставить ему хотя бы это.
Мираэль говорила: «Правда, сказанная вовремя, это лекарство. Правда, сказанная поздно, это яд. А молчание — это яд, который ты пьёшь сама».
— Он не скорбит, — сказала Лира. — Он меня сюда заманил.
Эриан повернул голову.
— Что?
— Он стоял у окна, когда меня тянуло в стекло. Я кричала. Он не двинулся с места. Ни к двери, ни к слугам, ни ко мне. Просто стоял и смотрел. А потом сказал: «Прости, девочка. Мне правда очень жаль».
Она говорила и видела, как меняется его лицо. Как надежда в нём гаснет. Не сразу. Медленно. Как гаснет свет в серые часы.
— И сейчас он говорит со своей женой, — закончила Лира. — С Ивлин. Говорит, что осталось пять вечеров. Что «она обещала». Я не знаю, кто такая «она». Но твой дядя ждёт, когда пройдут семь рассветов. Он знает, что мы здесь. Он знает, что здесь ты.
Эриан смотрел на неё. Потом снова на стекло. На старика в кресле, который наливал себе остатки из бутылки.
Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл. Быстро, не оглядываясь, по стеклянному коридору, пока его шаги не затихли.
Лира стояла у окна одна. Стеклянный Сургуч тёрся о её сапоги.
Свет начал гаснуть.
Она нашла его в библиотеке. Он стоял у камина, упираясь обеими руками в каминную полку, и смотрел в беззвучный огонь.
— Прилив, — сказала Лира. — Ты сам говорил: во время прилива мы вместе. Второе условие.
— Я помню свои условия, — сказал он, не оборачиваясь.
— Хорошо. Тогда я здесь.
Она села в своё кресло, завернулась в зелёный плед. Свет гас. Огонь в камине становился выше, ярче, и Лира вдруг увидела, что он больше не беззвучный. Он трещал. Громко, зло, как сырые дрова. И был красным. Не оранжевым, как положено огню. Красным, как кровь.
— Сегодня гнев, — сказал Эриан. — Прекрасно. Просто прекрасно.
— Почему ты не сказал мне про дядю?
Слова вылетели сами. Лира не собиралась их говорить. Она собиралась сидеть тихо и держаться. Но слова вылетели, и вместе с ними что-то горячее поднялось в груди, к горлу, к щекам.
Эриан обернулся.
— Не сказал что?
— Что это его дом. Его зеркало. Что твой родной дядя стоит наверху и считает рассветы.
— Я не знал!
— Ты знал! — Лира вскочила, плед упал на пол. — Ты знал, что тебя кто-то сюда засунул! Ты семь лет смотрел, как он приходит и пьёт у зеркала! Ты не спросил себя ни разу, почему он не зовёт других ведьм? Почему не продаёт этот проклятый дом? Почему не разобьёт это стекло к демонам?
— Потому что он мой дядя! — Голос Эриана ударил по стенам, и стены отозвались звоном. — Потому что он учил меня ездить верхом! Потому что он единственный, кто пришёл на похороны моего отца трезвым! Потому что я не хотел знать, ведьма! Ты понимаешь это? Есть вещи, которые лучше не знать!
— Есть вещи, которые лучше знать, чем умирать от них!
— Как надпись на раме? — Он шагнул к ней. — Ты вчера весь вечер смотрела на меня так, будто я её сам выскоблил. Тебе, конечно, виднее. Ведь ты всегда всё знаешь. Ты так хорошо всё знаешь, что сунула голую руку в проклятое стекло. Без перчатки. Без имени. Как первокурсница.
Лира задохнулась.
Огонь в камине взревел. Стены библиотеки дрогнули. Лира не обратила внимания. Ей было всё равно. Внутри у неё полыхало, и это было даже приятно. Как будто что-то, что десять лет лежало в груди холодным камнем, вдруг раскалилось докрасна.
— Я сунула руку, потому что увидела ладонь! — закричала она. — Твою ладонь! Я подумала, что там человек! Что там кто-то, кого надо вытащить! А там оказался ты! Надменный, холодный, полный тайн аристократ, который не может даже сказать, что ему больно, потому что гордость застряла у него в горле!
Она схватила со столика графин и швырнула в него.
Он увернулся. Графин ударился в стеллаж за его спиной и разлетелся вдребезги. Тёмное вино потекло по корешкам пустых книг, как кровь.
Шкаф дрогнул. И сдвинулся. На целую ладонь ближе к центру комнаты.
— Ах ты… — Эриан выпрямился. Глаза у него вспыхнули серебром. — Ты знаешь, сколько я этот графин вспоминал? Полгода! Полгода, чтобы вспомнить, какая на нём была гравировка!
— Мне всё равно!
— Тебе всегда всё равно! Тебе всё равно, что кто-то семь лет…
— Ещё, — прошептал голос из стен.
Хриплый, довольный, смеющийся. Тень. Она стояла в каждом стекле библиотеки, во всех зеркальных дверцах шкафов, в тёмном стекле окна, и хлопала в ладоши. Беззвучно, медленно.
— Ещё, — повторила Тень. — Давайте, давайте. Ещё немного. Вы так прекрасно злитесь. Я не ел так вкусно семь лет.
Лира огляделась.
Библиотека сжималась.
Стеллажи придвинулись к центру. Потолок опустился так низко, что она могла бы коснуться его, подняв руку. Кресла уже упирались друг в друга спинками. Камин был в двух шагах. Окно в одном. Стены двигались медленно, неотвратимо, с тихим скрипом стекла о стекло. Как челюсти.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.