Альфа. Присвоенная волком

Альфа. Присвоенная волком

Кармен Луна

Аннотация

Рафаэль

Я — Рафаэль Монтальво, альфа клана. Я привык получать всё, чего хочу. Её родители подписали договор, и теперь Аделайн должна стать моей женой. Она думает, что сможет сопротивляться. Я же слишком долго ждал, чтобы отступить.

Аделайн

Один договор — и моя жизнь стала платой за чужие долги. Рафаэль Монтальво требует покорности, но я не собираюсь становиться его марионеткой. Мне страшно. Ещё страшнее то, что за стенами его поместья скрывается правда, способная изменить всё, что я знаю о нём и о себе.

Глава 1

Аделайн

Я сидела напротив адвоката в большом, темном кабинете, где каждый предмет словно давил на меня, заставляя чувствовать себя маленькой и беззащитной. Седой, невозмутимый мужчина сидел за массивным дубовым столом. Его лицо было бесстрастным, как холодный камень. Он излагал факты, от которых у меня пересохло в горле, как будто каждое слово вытягивало из меня воздух. Тишина комнаты, нарушаемая лишь ровным голосом адвоката, казалась мне громом, который разрушал мою жизнь.

— Ваша семья, мисс Кастильо, накопила значительные долги перед кланом Монтальво, — сказал он, поднимая взгляд с документов на меня. Его глаза были серыми, холодными, без единого проблеска сочувствия. — Эти суммы должны быть погашены в ближайшее время, иначе ваш род потеряет всё.

Сердце забилось быстрее. Слова адвоката звучали сухо, как приговор, вынесенный без права обжалования. Я пыталась сохранить спокойствие, но чувствовала, как руки дрожат, сжимаясь в кулаки на коленях. Я хотела спросить, что можно сделать, как можно всё исправить, но мои слова застряли в горле, словно меня душили.

— Мой отец… Он никогда не говорил мне о таких долгах, — пробормотала я, с трудом находя силы говорить. — Как… Как это возможно?

Адвокат продолжал смотреть на меня так, словно я была всего лишь очередным делом, одним из множества, которыми он занимался. Его лицо оставалось невозмутимым, когда он отвечал:

— Ваш отец искал выход, — адвокат с сухим раздражением отложил бумаги. — Родители подписали соглашение с Монтальво: кредитор простит семейные долги, если вы согласитесь на брак с Рафаэлем. В противном случае он потребует взыскания заложенного имущества.

Я застыла, словно меня ударило током. Слова адвоката отозвались в сознании эхом, разрастаясь до грома, который гудел в ушах. Брак. Моя судьба решена. Судьба моей семьи решена кем-то другим, и я не знала об этом до этого момента. Мой мир рушился, снова и снова, каждый раз, когда я думала, что уже достигла дна. Но этот удар был ещё сильнее.

— Это невозможно, — прошептала я, голос дрожал, как растрескавшееся стекло. — Вы не можете требовать от меня выйти замуж за человека, которого я не знаю… Которого я даже не встречала!

Адвокат слегка приподнял брови, его лицо оставалось холодным и отстранённым.

— Это условие списания долга, сеньорита Кастильо, — спокойно произнёс он, и от его делового тона мне стало холодно. — Подписи ваших родителей не заменяют вашего согласия на брак. Но Рафаэль не намерен прощать долг на иных условиях. Откажетесь — семья потеряет заложенное имущество.

Каждое слово звучало, как удар по душе. Я не могла поверить, что моя судьба была решена без моего участия, что моя собственная жизнь стала разменной монетой в какой-то мрачной сделке. Я чувствовала себя игрушкой в чужой игре, чьи хрупкие крылья обломали, прежде чем я успела взлететь. Голова закружилась, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я сдержалась, не позволяя себе проявить слабость перед этим бездушным человеком.

— И что, если я откажусь? — спросила я, стараясь звучать твёрдо, хотя голос всё ещё дрожал. — Что, если я не соглашусь выйти замуж за этого… Монтальво?

Адвокат наклонился вперёд, его глаза сузились, и в них появилась тень усмешки, которая выглядела скорее как гримаса.

— Тогда Монтальво потребует взыскания долга, — ответил адвокат с холодным удовлетворением. — Дом, земля, семейное дело — всё, что находится в залоге, окажется под угрозой продажи. Решайте, что для вас важнее.

Он выдержал паузу, давая угрозе осесть. Речь шла не о законе, который разрешал продать дочь, а о власти человека, способного заставить меня выбирать между собой и последним, что осталось от родителей.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать все силы, чтобы не закричать. Мой мир рухнул в тот день, когда умерли мои родители, но теперь я осознала, что падение было только началом. Меня загнали в угол, и я не знала, как выбраться. Гнев и отчаяние смешались в груди, заставляя сердце колотиться так, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу. Мне хотелось разорвать все эти чёртовы бумаги, вырваться из этого кабинета и сбежать куда-нибудь подальше, но я знала, что это бесполезно.

Я открыла глаза и увидела, как адвокат спокойно собирает документы, словно дело уже закрыто. Его невозмутимость казалась мне издевательством.

— Я хочу видеть этот договор, — твёрдо произнесла я, пытаясь взять под контроль хотя бы этот момент. — Я хочу прочитать всё, что там написано.

Адвокат пожал плечами и протянул мне папку. Его глаза искрились холодным удовлетворением, когда он сказал:

— Разумеется. Но я вас уверяю, сеньорита Кастильо, там нет ничего, что могло бы изменить вашу судьбу. Ваши родители всё предусмотрели. — Адвокат смотрел на меня с холодной уверенностью, и мне захотелось швырнуть папку ему в лицо.

Я взяла папку и, не удержавшись, ударила её об стол так, что бумаги высыпались наружу. Я подняла на адвоката взгляд, полный ярости и боли.

— Значит, они предусмотрели и то, что их дочь станет заложницей чужих долгов, да? — голос дрожал, но в нём уже звучала угроза. — Они решили, что я обязана прожить свою жизнь по их правилам, даже если меня это уничтожит?

Адвокат развёл руками, будто соглашаясь с моими словами, но ничуть не сочувствуя.

— Это бизнес, сеньорита Кастильо. Ваша семья заключила договор. Теперь ваш долг — исполнить его. — Его равнодушие взбесило меня сильнее самой угрозы.

Эти слова отозвались в сердце эхом, как последний удар колокола, погружающий всё в тишину. Я поняла, что моя судьба больше не принадлежит мне, что моя жизнь продана и куплена, как товар, и никто не спрашивал моего мнения. И теперь мне оставалось только одно — встретиться с Рафаэлем Монтальво, чтобы понять, что это за человек, и почему он был готов купить мою судьбу.

Из конторы адвоката я вернулась к родительскому дому. У калитки руки снова сжались в кулаки, по коже пробежала дрожь. Каменные стены потемнели от сырости, окна были закрыты. За годы вдали от Монтекадо я привыкла думать об этом месте как об опоре. Теперь даже войти оказалось трудно: за дверью не было никого, кто встретил бы меня.

Дом был пуст, как душа, как бездонная пропасть, куда падали все мои надежды, разбиваясь на осколки. Он не встречал меня теплом, не предлагал защиты. Он стоял, словно огромный молчаливый свидетель чужой трагедии, в котором не осталось ничего, кроме эха былого величия. Каждое окно, застывшее в молчаливой тени, напоминало глаза, смотрящие в пустоту, не замечающие меня. После смерти родителей я вернулась в Монтекадо. За последние дни уже несколько раз входила в опустевший дом, но всякий раз каждое воспоминание оживало в этих стенах, как призраки прошлого, медленно поднимающиеся из мрака, чтобы снова терзать меня.

Сделав глубокий вдох, я осторожно ступила на старый паркет, который тихо скрипнул под моими шагами, словно протестуя против моего возвращения. Этот звук, казалось, эхом отразился по всему дому, как шепот, предупреждающий меня об опасности. Сердце сжималось от боли и тревоги. Я ощущала, как воспоминания обрушиваются на меня — сцены из детства, где светлые улыбки моих родителей заполняли комнаты, когда дом был живым, когда в нём звучал смех, и светились окна.

Но теперь он был как пустая оболочка, лишенная жизни, и тьма внутри его казалась мне ещё более густой, чем туман, что окутывал город снаружи. Я поднялась по лестнице, осторожно касаясь холодных перил, словно надеялась найти опору, которая удержит меня от падения в бездну воспоминаний, но всё, что я ощущала — это ледяное прикосновение металла, от которого хотелось отпустить руку и убежать.

Глава 2

Аделайн

Когда я вошла в кабинет отца, ноги дрожали. Комната была почти такой же, как я её помнила, словно время застыло, ожидая моего возвращения. Тяжелый деревянный стол, кресло с потёртой обивкой, которое всё ещё держало форму его тела, словно он только что встал, оставив книгу недочитанной. Всё выглядело так, будто хозяин комнаты вышел на минуту и вот-вот вернется, поправляя манжеты рубашки и улыбаясь мне с доброй, но строгой улыбкой. Но этого не произошло. Отец не вернется. Никогда. И эта мысль ударила меня снова, как нож в сердце, оставив после себя пустоту.

Я коснулась костяшками пальцев полированной столешницы. Дерево отозвалось глухим стуком. Этот звук был пустым и отчужденным, таким же, каким был мой новый мир, лишённый всех, кого я любила. На столе, среди старых книг и чернильниц, лежала кипа юридических бумаг и договоров, аккуратно сложенных в стопку, словно ожидающих моего возвращения, чтобы вынести свой приговор. Я не сразу заметила их, но как только взгляд упал на верхний лист, сердце сжалось, словно на него опустилась ледяная рука.

Среди строк и печатей мелькало название, которое я не могла игнорировать — «Монтальво». Эти буквы, написанные чёрным на белом, казались мне тёмными знамениями, пророчеством беды. Словно сама судьба пряталась между строчек, ожидая, когда я прочту их и узнаю о том, что моя жизнь не принадлежит мне. После разговора с адвокатом я уже знала, что означает долг. Теперь хотелось найти то, о чём он умолчал: откуда взялась эта сумма и когда родители согласились заплатить за меня дочерью. Мои родители оставили мне не только наследие, но и невидимую цепь, которая связала моё будущее с кем-то, кого я никогда не встречала.

Туман, окутывавший город, словно проник и сюда, наполнив комнату ощущением неизбежности. Я стояла, ощущая, как дыхание становится всё более тяжёлым. Я хотела кричать, но горло сжимало от подступающего кома, как будто даже слова были лишены смысла. Всё, что осталось — это документы, холодные, беспристрастные, словно молчаливые свидетели моей скорби. Но в этих документах была заключена моя судьба, и я понимала, что, как бы мне ни хотелось отвернуться, убежать, сжечь эти бумаги и забыть, это невозможно.

Мои родители связали мою жизнь с долгом, о котором я не знала, долгом, который теперь стал моим бременем. И всё, что оставалось — проследить по бумагам, как обычный заём превратился в условие брака. Я чувствовала, как страх и отчаяние пробираются в душу, но вместе с этим появлялась и решимость. Я не могла позволить себе сломаться. Не здесь. Не сейчас.

Я вспоминала тот день, когда мой мир разлетелся на осколки, и даже эти осколки исчезли, не оставив ничего, кроме пустоты. Всё началось с телефонного звонка. Глухой, бесцветный голос, который пробивался сквозь треск и шум в линии, объявил мне о том, что мои родители погибли в автокатастрофе. Эти слова врезались в сознание, как осколки стекла, раздирая меня изнутри, но не оставляя ни единого шанса почувствовать боль. Я помнила, как телефон выпал из рук, словно стал раскалённым металлом, и я стояла там, окаменевшая, с пустыми глазами, глядя в никуда. Вся моя жизнь рухнула в одно мгновение. Словно кто-то вырвал у меня землю из-под ног и я падала, падала в пустоту, без возможности зацепиться за что-то реальное.

Но это было не всё. Сразу после удара, который я не успела даже осознать, меня накрыла волна другой, не менее страшной трагедии — бумажной. Пачки документов, толстые папки с печатями и официальными штампами, юридические бумаги, завещание… Они все легли на меня, как тяжёлые оковы, сковывая движения, не давая дышать. Слова, прописанные чёрным по белому, были для меня неразличимы, как текст на чужом языке. Я не могла понять, что от меня хотят, не могла найти в себе силы понять. Они требовали моей подписи, моего согласия, моего участия в том, чего я не хотела принимать.

Я чувствовала, как эти бумаги, словно тёмные и липкие пауки, обвивают меня своими сетями, лишая права на скорбь. Они словно говорили: «Нет, ты не можешь позволить себе грустить, ты не можешь позволить себе плакать. У тебя есть дела. Тебе нужно быть сильной.» И я стала. Я подписывала бумаги, слушала холодные голоса юристов, которые объясняли, как распределить имущество, как закрыть счета, как перевести счета на моё имя. Они говорили об активах и обязательствах, как будто всё это имело значение, когда у меня не осталось ни единой живой души.

Я открывала кабинеты в родном доме, стараясь вдохнуть воздух, который ещё хранил в себе запах сигар моего отца, пряных и горьковатых, и тонкий аромат дорогих духов матери, сладких и обволакивающих, как шёлк. Каждый раз, когда я открывала дверь, мне казалось, что они вот-вот войдут, как делали это раньше — отец с задумчивым видом, медленно затягиваясь сигарой, а мать, бросая на меня взгляд из-под длинных ресниц. Но этого никогда не происходило. Эти комнаты остались пустыми, холодными, словно души, которые когда-то наполняли их, ушли навсегда, забрав с собой тепло и жизнь.

Я вспоминала, как моя мать рассказывала мне о Монтекадо. В её рассказах город был живым, дышащим существом, полным таинственных мест, которые ждали тех, кто осмелится их найти. О тайных садах, спрятанных за мраморными статуями, окружённых живыми изгородями, настолько густыми, что сквозь них не могли пробраться даже лучи света. О сказочных ярмарках, где торговцы предлагали чудесные артефакты, шепча о древних проклятиях и сбывающихся желаниях. Эти легенды были полны очарования, но теперь, когда я вернулась, они казались пустыми, как старые слова, забытые со временем.

Город уже не защищал меня. Он был безмолвен, оставляя меня наедине с моей болью. Я чувствовала себя чужой в этом месте, где когда-то было моё детство, как будто город отверг меня, не признав, словно больше не хотел впускать меня в свои тайны. Пустота Монтекадо эхом отзывалась в душе, напоминая о том дне, когда я узнала о смерти родителей. О том мгновении, когда сердце словно остановилось, разлетевшись на тысячи осколков, и каждый из них причинял новую боль. Город, в который я вернулась, был мёртв, как мой мир, рухнувший вместе с их смертью.

Глава 3

Аделайн

На следующий вечер за мной прислали машину. Я согласилась встретиться с Монтальво и на несколько дней остаться в поместье: адвокат уверял, что только личный разговор позволит изменить условия. Ворота на холме открылись перед автомобилем. За ними возвышался старый готический дом с узкими башнями и потемневшими каменными стенами. Лес подступал к ограде так близко, что между стволами почти не было видно неба.

Я ощущала, как холодок пробирается под кожу, когда я вышла из машины и подняла взгляд на здание. Огромные чёрные ворота закрылись медленно и с гулким скрежетом, будто предупредили меня о том, что путь назад закрыт. Сердце билось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди, но я заставила себя сделать шаг вперёд, потом ещё один. Каждый мой шаг отзывался эхом в каменном дворе, как звук гвоздей, вбиваемых в крышку гроба.

Когда я вошла внутрь, меня встретила тишина, гнетущая и густая, как густой, застоявшийся воздух. Просторный холл был освещён лишь тусклыми светильниками в форме свечей, которые отбрасывали дрожащие тени на стены. На мгновение мне показалось, что эти тени движутся, вытягиваются, как руки, стремящиеся схватить меня. Я чувствовала, как страх охватывает всё сильнее, но заставила себя держать голову высоко. В этом месте мне нельзя было показать слабость.

Зал, куда меня привели, был просторным, но каким-то удушающим. На стенах висели портреты предков, и лица этих людей смотрели на меня, как судьи. Свечи горели тускло, отбрасывая дрожащие тени, и в этом полумраке дыхание казалось громким. Я оглядывалась, чувствуя, как что-то невидимое, тёмное, словно наблюдает за мной, изучает меня.

Затем я услышала шаги. Медленные, уверенные, почти беззвучные, они приближались, пока не появился Рафаэль. Он вышел из тени, его фигура высвечивалась мягким светом. Он был высоким, с широкими плечами, мощной мускулистой фигурой и каждый его шаг был точно выверен. Черные блестящие волосы, слегка взъерошенные, подчёркивали красивые, строгие черты лица. Глаза, ярко-зелёные, сверкали, как у дикого зверя. Эти глаза были очень пронзительными, контрастируя с его смуглой кожей и темными волосами. Резко очерченный подбородок с ямочкой, густые широкие брови и чувственный яркий рот, очень сочный, капризно изогнутый… Я бы сказала манящий. Но больше всего ошеломляли его глаза. И эти глаза смотрели на меня с такой уверенностью, что от этого становилось не по себе.

— Ты, должно быть, Аделайн, — сказал он с едва заметной, настороженной усмешкой. — Добро пожаловать в моё поместье.

Я кивнула, стараясь скрыть напряжение, которое чувствовала внутри. Я пришла сюда не для того, чтобы дать себя сломать, но что-то в его присутствии уже подчиняло меня воле Рафаэля. Он был так уверен в себе, что мои попытки сопротивления казались чем-то смешным, наивным.

— Я приехала обсудить договор, — начала я, приподнимая подбородок, чтобы он не заметил дрожи губ. — Хочу услышать ваши условия от вас, а не от адвоката.

Он улыбнулся. Это была едва заметная улыбка, холодная, ироничная. Он словно забавлялся моей дерзостью, моими попытками держаться гордо.

— Конечно, — он провёл рукой, указывая на стол, который был уже накрыт к ужину. — Но всё по порядку. Сначала ужин.

Я колебалась, но потом всё же прошла к столу. Я понимала, что отступать некуда, и если я хотела получить ответы, мне придётся играть по его правилам. Рафаэль сел напротив, и его взгляд не отрывался от меня, наблюдая, как я опускаюсь на стул.

Еда выглядела аппетитно, но я не могла заставить себя есть. Я чувствовала себя, как жертва, которую вот-вот преподнесут хищнику. Рафаэль поднял бокал вина, его губы изогнулись в лёгкой улыбке, как будто он читал мысли. С таким успехом меня могли бы уложить на этот стол и отдать ему.

— Ты напугана, — произнёс он. — Это нормальная реакция. Ты здесь не случайно. Я уверен, ты уже слышала, что твои родители заключили договор.

Я сжала вилку в руке до боли, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Договор, который обязывает меня выйти замуж за человека, которого я никогда не видела? — голос звучал остро, почти вызывающе. — Вы серьёзно думаете, что я соглашусь?

Рафаэль отпил из бокала и, не отрывая глаз от меня, сказал:

— Я не думаю, Аделайн. Я знаю. Потому что у тебя нет выбора. — От его спокойствия у меня похолодели пальцы.

Он говорил это так, словно речь шла о простом соглашении, неважном контракте. Моя ярость вспыхнула, и я подняла глаза, чтобы встретиться с его взглядом.

— Почему я? Почему ты не нашёл кого-то другого, кто с радостью согласился бы выйти за тебя? — голос дрожал, но я заставила себя задать этот вопрос.

Рафаэль откинулся на спинку стула, его глаза не отрывались от меня, изучая меня, как если бы я была головоломкой, которую он собирался разгадать.

— Потому что мне нужна ты, — сказал он, и его слова прозвучали как приговор. — Твоя семья, твоё имя, твой долг. Это не просто договор, Аделайн. Это расплата. Твои родители очень много задолжали моему клану.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Что-то в его словах, в его голосе заставляло меня замереть. Он не предлагал — он утверждал. Он не спрашивал — он приказывал. Он привык к власти, и это отражалось в каждом его движении, в каждом слове.

— Я не выйду за тебя, — прошипела я, чувствуя, как голос дрожит. — И ничего не заставит меня это сделать. Хочешь вернуть долг — я верну его по частям.

Рафаэль поставил бокал и поднялся. Обойдя стол, он остановился у моего кресла и наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание. Зелень его глаз потемнела; улыбка исчезла.

— Рассрочки не будет, — тихо ответил он, сдерживая раздражение. — Я могу ждать деньги. Ты не можешь бесконечно ждать решения. Либо брак и списание долга, либо взыскание. Завтра адвокат принесёт бумаги.

Я стиснула вилку. Его спокойствие пугало сильнее угроз: он заранее приготовил оба исхода и был уверен, какой я выберу.

Я хотела закричать, возразить, но его слова обрушились на меня, как ледяная вода, парализуя. Он не оставлял мне выбора. Я увидела в его глазах такую уверенность, такую безоговорочную решимость, что мне стало страшно.

— Зачем тебе жена, которую вынудили выйти за тебя? — сказала я, голос был почти шёпотом. — Ты пожалеешь об этом браке.

Его улыбка стала шире, но в ней не было тепла. Он вернулся к своему месту и откинулся на спинку стула, наблюдая за мной, как за увлекательным спектаклем.

— Мне не нужна твоя любовь, Аделайн, — ответил он, и его взгляд стал откровенным, почти оскорбительным. — Не рассчитывай, что этот брак останется только на бумаге.

Глава 4

Рафаэль

Позднее той же ночью я стоял перед стаей, неподвижный, словно черная скала посреди мрака. Тяжелый взгляд скользил по лицам волков, один за другим. В глазах не было ни малейшего проблеска сострадания, ни даже намека на то, что передо мной — моя собственная кровь, моя стая. Я смотрел на них безразлично, оценивающе, будто решал, кто из них сегодня умрёт, а кто останется жить. Мрак, окутавший лес, только подчёркивал холодную жестокость, застывшую в моих чертах. Я не был просто альфой. Я был чем-то большим — древней, первозданной силой, которая лишь приняла человеческую форму.

Тишина была абсолютной. Волки-оборотни стояли, притихшие и напряжённые, как натянутая струна, ожидая моих слов. В темноте светились только их глаза — затаённые, настороженные, полные уважения и страха. Они знали: тот, кто встретит взгляд, почувствует, как страх вгрызается в сердце, холодный и безжалостный, как сталь. Я был воплощением силы, той самой, которая рождалась из кровавых ночных схваток, из тысячелетней борьбы за выживание.

Я чуть приподнял голову, и лёгкая усмешка коснулась губ — горькая, ироничная, лишённая всякой радости. Я знал, что моя сила вызывает в них трепет, что даже самые свирепые члены стаи не рискнут бросить мне вызов. Они могли рычать, скалить зубы, но передо мной — перед альфой — им оставалось только склонить головы. Я был для них чем-то вроде ожившей легенды, той древней угрозы, которую нельзя победить, только подчиниться ей или пасть.

— Мы не охотимся на людей, — произнес я, и голос мой прозвучал как раскат грома, тяжёлый и неумолимый, словно сама природа решила навсегда запечатлеть мои слова в сердцах каждого, кто их слышал. — Беззащитные горожане — не добыча. Защищаться от нападения мы вправе, убивать ради охоты — нет. Это наш закон. Нарушивший его — перестаёт быть частью стаи.

Я не спрашивал. Не предупреждал. Это было утверждение — истина.

Я шагнул вперёд, и каждый волк передо мной, будто по команде, опустил голову. Я чувствовал этот трепет, эту безмолвную покорность, что исходила от моих подчинённых, и в душе мелькнуло еле заметное удовлетворение. Они понимали: перед ними не просто лидер, а тот, кто не побоится оборвать их жизни одним коротким движением руки. Мой закон был непреложен, как сама природа. В глазах каждое из этих существ было не более чем частью общего механизма — жизнью, которой я управлял и распоряжался, словно бог древнего культа.

— После смерти девушек на окраине у города будут вопросы, — продолжил я, с отвращением глядя на тех, кто отвёл глаза. — Я найду убийцу. Если он из стаи, моё имя его не прикроет. Люди — не наша добыча. Кто жаждет их крови, сначала ответит передо мной.

Последние слова были сказаны с такой хладнокровной твёрдостью, что воздух словно бы замер. Я знал, что для некоторых из моих подопечных этот запрет не был чем-то естественным. Их инстинкты, их животная природа жаждали кровавой жатвы, которой они лишены по моей воле. Но я держал их на коротком поводке, и они знали, что любая попытка ослушаться обернётся для них смертельной ошибкой. Я не колебался ни на мгновение: я прерву их жизнь так же хладнокровно, как перегрызаю горло лани.

Я снова осмотрел собравшихся передо мной волков. Лица — одни испуганные, другие равнодушные, кое-где мелькала искра неприязни. Я знал, что многие из них меня ненавидят. И что ж? Пусть ненавидят. Пусть их страх и злость становятся их топливом. Я был здесь не для того, чтобы быть любимым. Мне не нужны были их симпатии и тем более их жалкие, хрупкие привязанности. Я был их альфой, их жёстким, безжалостным вожаком, который требовал подчинения.