Беременна, но (не) от тебя, дракон!

Беременна, но (не) от тебя дракон!

Кармен Луна

Аннотация:

Оля думала, что хуже понедельника может быть только вторник. Но проснуться в чужом теле на четвертом месяце беременности - это новый уровень жизненных испытаний!

Особенно когда:

Хозяин замка — невыносимо красивый дракон Алессандро, который презирает тебя.

Его жена Альбина выгоняет тебя беременную из дома.

Ты не помнишь прошлого Мэри и не знаешь, кто отец её ребёнка.

Твоими союзниками становятся дворецкий Роб, брат дракона Стюарт, говорящий ёж и старая груша.

"Мне нравится печь булочки, а не разгребать драконьи проблемы!"

— думаю я, Оля, которую в этом мире зовут Мэри, замешивая тесто и планируя выживание.

Почему аромат моей выпечки возвращает дракону обрывки памяти?

Какую тайну скрывает тёмный амулет его жены?

И сумею ли я защитить ребёнка, пока прошлое Мэри остаётся для меня загадкой?

Попаданка в теле беременной дворянки

Женатый дракон с темными секретами

Ведьма-соперница с опасными планами

Союзники, семейные тайны и любовь сквозь проклятие

Говорящие животные и мудрые деревья

Кулинарная магия и уютный быт

ХЭ обязателен

Глава 1

Знаете, что хуже, чем проснуться с похмелья в понедельник утром, когда тебя ждёт двенадцатичасовая смена в пекарне? Проснуться в чужом теле под звуки скандала и понять, что тебя выгоняют из дома. С вещами. На улицу. И, судя по всему, навсегда. Без объяснений, без права на защиту, без шанса что-то исправить.

— Вон! — пронзительный женский визг ворвался в мой сон, как дрель в голову субботним утром, когда ты наконец-то можешь выспаться после адской рабочей недели. — Чтобы через час духу её здесь не было! Этой распутницы! Этой позорницы! Чтобы и думать забыла сюда возвращаться!

Голос был незнакомый, но в нём звучала такая ярость, такая ненависть, что у меня мгновенно проснулись все инстинкты самосохранения. Я с трудом разлепила глаза, готовая высказать всё, что думаю о таких ранних побудках и сомнительных эпитетах в мой адрес. В конце концов, за двадцать восемь лет жизни я научилась давать отпор хамам всех мастей.

Но слова застряли в горле, как кусок пересушенного хлеба.

Я моргнула. Ещё раз. Картинка не менялась, сколько бы я ни хлопала ресницами.

Высокий потолок с тёмными деревянными балками, покрытыми замысловатой резьбой. Грубые каменные стены, от которых веяло холодом даже в том, что явно было тёплым утром. Небольшое застеклённое окно и деревянные ставни, через щели в которых проникали золотистые лучи солнца. Кровать, на которой я лежала, была жёсткой, с соломенным матрасом, а бельё, хоть и чистое, пахло не моим любимым кондиционером "Альпийская свежесть", а странной смесью трав и щёлока, которую я не могла идентифицировать.

Воздух был другим. Не городским, пропитанным выхлопными газами и смогом, а свежим, но каким-то... древним. Пахло лесом, сеном, дымом от очагов и чем-то ещё неуловимо средневековым.

"Так, Оля, спокойно", — приказала я сама себе, пытаясь унять начинающуюся панику. "Ты, наверное, перебрала вчера на корпоративе, напилась шампанского больше обычного и попала в какой-то тематический отель. Или в историческую реконструкцию. Очень качественную. Слишком качественную."

Но даже собственное объяснение звучало неубедительно. Корпоратив был в четверг, а я помнила, как шла домой по тёмной улице... Стоп. Что я помню?

Я села на кровати, и мир угрожающе качнулся. Голова не болела — что было странно, учитывая мои подозрения о вчерашнем злоупотреблении алкоголем — но была какой-то неправильно лёгкой. Как будто мозг внутри был не мой.

И тут я увидела свои руки.

И чуть не закричала.

Это были не мои руки. Совершенно, абсолютно не мои. Мои руки — руки кондитера с десятилетним стажем — были сплошь покрыты мелкими шрамами от ожогов печью и раскалённым металлом, с короткими, практичными ногтями и мозолями на ладонях. Руки, которые знали, что такое тяжёлая работа с пяти утра до пяти вечера.

А эти... эти были тонкими, изящными, аристократичными, с длинными бледными пальцами и безукоризненно ухоженными ногтями. Нежная, почти прозрачная кожа с голубоватыми венками, казалось, никогда не знала ни мозолей, ни ожогов. Руки леди, а не работяги.

Паника начала медленно, но неотвратимо подниматься по пищеводу, грозя вырваться наружу ледяным воплем ужаса. Дрожащими пальцами — чужими, совершенно чужими пальцами — я ощупала своё лицо. Незнакомые черты. Другая форма носа — более аристократичная. Другие скулы — более высокие. Другие губы — более полные. Потрогала волосы — они были длинными, шелковистыми, струящимися до талии, а не мой рыжий "творческий беспорядок" до плеч, который я никак не могла заставить выглядеть презентабельно.

Но самый большой шок ждал меня впереди.

Мой взгляд медленно, с нарастающим ужасом опустился вниз.

И мир взорвался, как переполненная газом духовка.

Под тонкой льняной ночной рубашкой округлялся живот. Не «я плотно поужинала пастой с мороженым» и не «набрала пару лишних килограммов». Я положила ладонь ниже пупка, чувствуя незнакомую плотную округлость, и похолодела. Живот беременной женщины. Мой живот. Такого со мной не могло быть — я слишком долго убеждала себя в этом, чтобы сейчас поверить собственным глазам.

В мозгу, как вспышка ослепляющей молнии, пронеслось недавнее воспоминание. Белый лист бумаги в медицинской папке. Стерильный кабинет врача с запахом дезинфекции. И его сочувствующий, полный профессионального сожаления голос: "К сожалению, Ольга Петровна, диагноз окончательный — необъяснимое бесплодие. Современная медицина пока бессильна. Вероятность естественного зачатия составляет менее одного процента."

А потом — тёмная октябрьская улица, мокрая от дождя. Мой маленький Лаврик, выскочивший на дорогу за упавшим яблоком. Визг тормозов. Ослепляющий свет фар белой "Приоры". И моё инстинктивное движение — броситься спасать единственное живое существо, которое меня любило. Сокрушительный удар. Боль. Темнота.

Я погибла под колёсами машины. Последним, что я помнила, был удар. Остановился ли водитель, позвал ли кто-нибудь на помощь — этого я уже не знала.

Так что же это, чёрт возьми, такое?! Реинкарнация? Параллельная вселенная? Галлюцинация умирающего мозга? Розыгрыш каких-то извращённых богов?

— Хозяйка ждать не привыкла! — проскрипел за тяжёлой дубовой дверью противный старческий голос, напоминающий скрежет ржавых петель. — Живо собирай своё барахло и проваливай отсюда, потаскуха! Чтобы духа твоего поганого здесь больше не было!

Хозяйка? Барахло? Потаскуха? Кажется, я попала не просто в другой мир, а в средневековый сериал с очень плохим сценарием и ещё худшими диалогами. Только это было слишком реально для сна и слишком детализировано для галлюцинации.

— Мэри! — это снова тот визгливый женский голос, который меня разбудил. — Выходи немедленно! Или мы войдём сами и вытащим тебя за волосы!

Мэри? Кто такая Мэри? Я — Оля! Ольга Петровна Смирнова, кондитер второго разряда, жительница города Тулы, владелица ежа по кличке Лаврик и квартиры в панельном доме!

— Оля, — раздался до боли знакомый, рассудительный голос с подоконника, и моё сердце подпрыгнуло к горлу.

Я резко повернула голову, едва не свернув себе шею. Там, на широком каменном подоконнике, скрестив на груди крошечные лапки в позе Наполеона, сидел мой серый ёж и смотрел на меня с укоризной и... пониманием? Его маленькие чёрные глазки блестели разумом, которого я раньше в них не замечала.

— Лаврик?! — прошептала я, не веря своим глазам и ушам. Мой уже расшатанный мозг, балансировавший на грани нервного срыва, угрожающе заскрипел. — Ты... ты тоже здесь? И ты... говоришь? На человеческом языке?

— В этом дивном новом мире, — с невероятным апломбом и достоинством поправил ёж, — попрошу величать меня Лаврентием. Полное имя — Лаврентий Мудрый. И да, я говорю. Причём весьма неплохо, если сам так могу выразиться. А ты, как я погляжу, всё ещё в шоке от происходящего. Ничего, пройдёт. Рано или поздно.

Он говорил! Мой ёж говорил человеческим голосом, да ещё и с аристократическими интонациями! Это уже не могло быть галлюцинацией. Это была полноценная шизофрения.

— Что пройдёт?! — вопросы сыпались из меня, как горох из рваного мешка. — Где мы?! Что со мной происходит?! Почему у меня живот, как будто я проглотила автомобильную покрышку?! Почему ты разговариваешь?! И вообще, что за чёрт!

— Так, по порядку, милая моя, — Лаврентий спрыгнул с подоконника с грацией, достойной кота, и подошёл ближе, оставляя на полу крошечные следы лапок. — Сейчас я всё объясню, только не паникуй. Во-первых: мы умерли. Тебя, к сожалению, размазало по асфальту довольно основательно, а меня, кстати, тоже зацепило колесом. Смерть была мгновенной, если это тебя утешит.

— Не утешает! — взвилась я.

— Во-вторых: наши души каким-то совершенно невероятным чудом перенеслись в другой мир. Магический, судя по всему. В-третьих: ты теперь находишься в теле девицы по имени Мэри Уинтерборн, семнадцати лет от роду, дворянского происхождения, но весьма сомнительной репутации. А эта твоя "автомобильная покрышка" — это её беременность. Идёт четвёртый месяц: так сказала служанка, которая принесла ей вчера отвар. Я очнулся раньше тебя и успел кое-что подслушать.

Семнадцать — возраст этого тела. Я оставалась двадцативосьмилетней Олей, но перед людьми мне предстояло жить чужой юностью, о которой я ничего не знала. От этой мысли стало ещё страшнее.

Он замолчал, давая мне время переварить информацию.

— Беременна?! — заорала я, хватая себя за голову. — От кого?! Я же... у меня диагноз... я не могу...

— Знаю, дорогая, знаю, — сочувственно вздохнул ёж, и в его маленьких глазках мелькнула печаль. — В прошлой жизни у тебя был тот самый диагноз. А в этой — вот такой вот сюрприз судьбы. И это, моя дорогая Оля-теперь-Мэри, наша самая главная и насущная проблема. Потому что, судя по тому, что я успел узнать, слушая разговоры, никто в этом доме не знает, от кого этот ребёнок. Сама Мэри молчала. А о чём молчат, о том здесь охотно сочиняют.

— То есть как это "не знает"?! — возмущённо воскликнула я.

— Не знаю, — Лаврентий опустил нос, и его самоуверенность впервые дала трещину. — Я слышал только чужие сплетни. По ним нельзя судить ни о ней, ни об отце ребёнка.

За дверью разгорелась настоящая перепалка. Женский визгливый голос — тот самый, что меня разбудил — и мужской, низкий, бархатистый, но холодный, как льдина в океане. От этого голоса по моей спине пробежали мурашки, а в комнате как будто похолодало на несколько градусов.

— Альбина, прекрати этот фарс, — мужской голос звучал устало, но в нём слышались нотки власти, которой привыкли подчиняться без вопросов. — Дай ей хотя бы нормально собраться. Мы же не дикари.

— Нет! — визжала женщина, и в её голосе звучала истерика. — Я не желаю терпеть её в моём доме ни минуты, ни секунды больше! Она опозорила нас! Опозорила твою семью! Опозорила меня!

— В твоём доме? — в мужском голосе прорезались опасные нотки, и даже через дверь я почувствовала, как воздух стал плотнее. — Альбина, дорогая, ты не забыла, кто здесь настоящий хозяин? Чей это замок? Чьи земли?

— Алессандро, милый, — мгновенно защебетала женщина, и её голос стал приторно-сладким, — конечно, конечно, ты прав. Но эта... эта девчонка — живой позор для твоего благородного рода! Беременная потаскуха неизвестно от кого! Как ты можешь её терпеть под своей крышей?

Алессандро. Значит, хозяина замка зовут Алессандро. Красивое имя. И судя по голосу, красивый мужчина. Жаль, что он, видимо, полный ублюдок.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась, задев что-то металлическое на стене. На пороге показалась высокая блондинка лет тридцати с лицом ангела и глазами смертоносной гадюки. Она была одета в роскошное платье цвета морской волны, её волосы были уложены в сложную причёску, а на шее и руках сверкали драгоценности. Среди них выделялся тёмный камень в старой оправе: рядом с ним даже бриллианты казались тусклее. Настоящая аристократка. Красивая, богатая и, судя по выражению лица, абсолютно беспощадная.

Леди Альбина. Имя само всплыло в моей голове — видимо, воспоминания Мэри.

Вслед за именем пришло другое: Мэри называли кузиной по привычке, но кровного родства с ди Монтефиоре у неё не было. Осиротевшую дочь знакомой семьи взяли на воспитание и представляли дальней родственницей, чтобы избавить от унизительных вопросов. Обрывок исчез, оставив меня с новым вопросом: куда делась сама Мэри?

Рядом с ней, как тень при свечке, маячила сгорбленная старуха в чёрном платье, похожая на Бабу-Ягу в стадии глубокой депрессии. Седые волосы были стянуты в тугой пучок, лицо изрезано морщинами, а глазки-бусинки смотрели на мир с недоверием и злобой. Служанка. Или компаньонка. Дафна — снова всплыло имя.

— Ну вот и она, наша "невинность", — ядовито скривила губы блондинка, окинув меня презрительным взглядом с ног до головы, словно оценивая товар на рынке. Её взгляд надолго задержался на моём животе с откровенным отвращением, как будто она смотрела на что-то мерзкое и заразное. — Дафна, вышвырни её жалкие пожитки во двор. Пусть собирает.

— Слушаюсь, миледи, — прошипела старуха и скрылась в глубине комнаты.

Я медленно поднялась с кровати, пытаясь привыкнуть к новому центру тяжести и сохранить остатки человеческого достоинства. Чужое тело слушалось не сразу; от резкого движения закружилась голова. Но я не собиралась показывать этим гарпиям свою слабость.

— Прошу прощения, — мой голос прозвучал на удивление спокойно и даже немного надменно, — но, кажется, я пропустила начало этого увлекательного представления. В чём, собственно говоря, дело? За что такой почёт?

Альбина расхохоталась. Холодно, мерзко, с нотками истерики.

— В чём дело? — передразнила она мой тон. — Ты спрашиваешь, в чём дело? Ты нагуляла отродье неизвестно от кого и позоришь благородный род ди Монтефиоре! Ты — живое напоминание о том, что в этом доме живёт шлюха!

В этот момент в дверном проёме появился он.

И мир остановился.

Мужчина, от одного вида которого у меня перехватило дыхание и участилось сердцебиение. Высокий — около ста восьмидесяти пяти сантиметров, широкоплечий, с идеальной осанкой прирождённого воина. Тёмные волосы, слегка вьющиеся, обрамляли благородное лицо с чётко очерченными скулами и сильным подбородком. Но главное — глаза. Глаза цвета расплавленного золота, хищные и гипнотизирующие. Глаза дракона.

Одет он был просто, но дорого — тёмные штаны, белая рубашка, чёрный камзол. Никаких излишеств, но каждая деталь кричала о власти и богатстве. Это был человек, привыкший командовать и быть в центре внимания.

Хищник. Властелин. Опасность, завёрнутая в неприлично красивую мужскую упаковку.

Алессандро ди Монтефиоре. Лорд замка. И, судя по всему, полный ублюдок в красивой обёртке.

— Что здесь за цирк? — его голос не был громким, но от него зазвенели стёкла в окнах и, кажется, даже пыль на полу перестала шевелиться. Голос абсолютной власти.

— Алессандро! — мгновенно проворковала Альбина, льнув к его плечу, как кошка к тёплому месту. — Милый, я как раз помогаю нашей дорогой Мэри... собраться в дорогу. Она нас покидает. Наконец-то покидает.

Золотые глаза медленно переместились на меня, и я ощутила, как по всему телу пробегает обжигающая волна. В этом взгляде было всё: гнев, презрение, разочарование, усталость и что-то ещё, чего я не смогла разобрать. Боль? Сожаление?

— Мэри, — он произнёс моё новое имя так, будто оно оставляло во рту привкус горечи и пепла. — Наконец-то соизволила очнуться. Я уж думал, ты решила проспать собственное изгнание. Как неосмотрительно с твоей стороны.

В его тоне была ледяная вежливость, более оскорбительная, чем открытая грубость.

— Как видите, не дождётесь, — я упрямо вздёрнула подбородок, включая всю свою природную наглость. — Жива, здорова и готова освободить вас от своего неприятного присутствия.

— Превосходно. И что скажешь в своё оправдание? — он скрестил руки на груди, и мышцы под тканью рубашки напряглись. — Или ты по-прежнему собираешься молчать, как рыба?

— А в чём именно меня обвиняют? — ядовито-сладким голосом поинтересовалась я, включив всю свою ехидность. — В том, что я беременна? Так это, знаете ли, процесс обоюдный. Последний раз, когда я проверяла анатомию, для этого требовалось участие представителя мужского пола.

Гробовая тишина опустилась на комнату, как похоронный саван. Альбина отшатнулась, словно я её физически ударила. Старуха Дафна мелко закрестилась и прошептала что-то о дьявольском отродье. А дракон... дракон впервые посмотрел на меня с неподдельным интересом. В его золотых глазах мелькнула искра — удивления? Уважения? Или просто любопытства к наглой твари, которая смеет огрызаться?

— Ты... ты смеешь намекать?.. — прошипела Альбина, побелев от ярости.

— Я ни на что не намекаю, — спокойно отрезала я, глядя прямо в золотые глаза напротив. — Я констатирую простой биологический факт. Для зачатия ребёнка нужен мужчина. Или вы, местные аристократы, уже научились размножаться почкованием? Как гидры? Это было бы революционным открытием.

Годы унижений в прошлой жизни — придирки начальства, хамство клиентов, презрение более успешных одноклассниц — всё это вскипело во мне праведным гневом. Хватит! С меня хватит быть жертвой! Если уж мне суждено умереть второй раз, то хотя бы с достоинством!

— Дерзкая, — наконец произнёс Алессандро после долгой паузы, и уголок его рта едва заметно дрогнул. Улыбка? Или гримаса отвращения? — Очень дерзкая для девицы в твоём положении. Но это не меняет сути происходящего. Ты опозорена. Ты носишь внебрачного ребёнка. Ты больше не можешь жить под моей крышей.

— Ах, извините великодушно! — я всплеснула руками в театральном жесте. — Конечно же, виновата всегда женщина! Какая удобная позиция! А где же были все вы, благородные родственнички и защитники чести семьи, когда этой самой Мэри, возможно, требовалась помощь или защита? Где были ваша забота и руководство? Легко судить и выносить приговоры, когда беременность уже не скроешь!

— Довольно! — рявкнул он, и от его голоса задрожали стёкла. — Вон! Из! Моих! Владений! До заката солнца! Чтобы духу твоего здесь больше не было!

— С превеликим удовольствием! — рявкнула я в ответ, чувствуя пьянящий азарт битвы. — Да я сама отсюда сбегу, лишь бы не дышать одним воздухом с вашим лицемерным семейством!

Я развернулась и начала без разбора швырять в потрёпанный кожаный чемодан жалкие пожитки покойной Мэри. Кое-как натянув коричневое платье, я продолжила собираться. Несколько простых платьев — серое, коричневое, одно синее получше. Нижнее бельё, грубое, но чистое. Пара чулок с заплатками. Несколько книг — молитвенник, сборник стихов, что-то похожее на роман. На дне старого шкафа обнаружилась небольшая деревянная шкатулка с горстью серебряных и медных монет и простым золотым колечком с каким-то камушком.

Мой стартовый капитал в новой жизни. Впечатляет.

— Это всё? — спросила я, с силой захлопывая чемодан.

— Всё, что ты заслужила, — ледяным тоном ответил Алессандро. — И больше, чем следовало дать.

Я схватила чемодан — он оказался тяжелее, чем ожидалось — и, не глядя ни на кого из этого славного семейства, направилась к выходу. У самого порога я не выдержала и обернулась.

— Знаете что? — сказала я, глядя прямо в его золотые, сейчас такие холодные глаза. — Я вам даже благодарна. Искренне благодарна. Вы подарили мне то, чего у меня никогда не было в прошлой жизни. Свободу. Лучше быть нищей, но свободной, чем сытой, но в золотой клетке с решётками из лицемерия. Прощайте. И постарайтесь не скучать.

Я уже переступила порог, когда услышала его тихий голос. Такой тихий, что я едва его расслышала.

— Мэри.

Я остановилась, но не обернулась. Что-то в его интонации заставило меня замереть.

— Береги себя, — неожиданно глухо и... грустно? сказал он.

И в этих простых словах было столько всего — сожаления, боли, какой-то скрытой нежности, — что у меня на миг перехватило дыхание. Но я не обернулась. Гордость не позволяла.

Я вылетела во внутренний двор замка, где меня уже поджидал Лаврентий. Он сидел на камне у фонтана и чистил свои иголки с видом философа, размышляющего о бренности бытия.

— Ну, — философски заметил ёж, усаживаясь в широкий карман моего платья, — могло быть и хуже. Тебя не сожгли на костре за связь с дьяволом. Не утопили в пруду как ведьму. Не забили камнями за распутство. Уже прогресс. Куда теперь держим путь, о моя опальная госпожа?

Я посмотрела на свой округлившийся живот, на убогий чемоданчик с жалким скарбом и на уходящую вдаль дорогу, которая терялась в лесу. Страх медленно сменялся упрямой решимостью. Знакомое чувство — то же самое я испытывала, когда мечтала открыть собственную пекарню вопреки всем советчикам.

— Понятия не имею, Лаврентий, — честно призналась я, делая первый шаг прочь от замка ди Монтефиоре. — Но одно я знаю совершенно точно. Я докажу этому напыщенному дракону и его ядовитой женушке, что Мэри Уинтерборн — это не та девушка, о которую можно безнаказанно вытирать ноги! Я ещё всем покажу, как выживать в этом мире! И как печь самые вкусные пироги в этом королевстве!

— Вот это правильный настрой! — одобрительно фыркнул ёж. — Завоюем их сердца через желудки! Накормим до беспамятства! Вперёд, к приключениям и углеводам!

И я впервые за весь этот безумный, невероятный день искренне улыбнулась. Да, это было новое начало. Страшное, неопределённое, но определённо моё.

Что ж, посмотрим, на что способна Оля Смирнова в теле Мэри Уинтерборн. Этот мир ещё пожалеет, что связался со мной.

Глава 2

Я брела по грязной, размытой дождями дороге, сама не зная куда, с единственной мыслью — уйти как можно дальше от замка ди Монтефиоре и тех презрительных золотых глаз. Холодный осенний ветер пронизывал до костей, продувая насквозь мой простой плащ, который явно не был рассчитан на такую погоду. А в животе урчало от голода и нарастающего страха. Что я буду делать? Куда иду? Как выживу?

Холодный ветер сушил слёзы на щеках, стягивая кожу. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в пояснице — непривычная нагрузка делал это вынужденное путешествие ещё более невыносимым. Старый потёртый чемодан постоянно бил меня по ногам, и мне приходилось перехватывать его, рискуя окончательно оторвать треснувшую кожаную ручку.

Несколько раз я была готова просто лечь прямо здесь, в эту холодную, чавкающую под ногами грязь, закрыть глаза и больше не вставать. Просто сдаться. Что, в сущности, мешало мне умереть во второй раз? Но каждый раз, когда отчаяние готово было поглотить меня окончательно, я прижимала ладонь к животу, напоминая себе, что я теперь не одна. Что права на слабость у меня больше нет. Что кто-то совсем крошечный и беззащитный рассчитывает на меня.

— Командир, держите строй! — прошептал Лаврентий из широкого кармана моего платья. Его голос был приглушённым тканью, но полным неукротимого оптимизма, который меня одновременно восхищал и бесил. — Высокомерный вид отпугивает потенциальных врагов и бродячих собак! А также демонстрирует окружающим, что мы не сломлены!

— Лаврентий, — прохрипела я, останавливаясь, чтобы перевести дух, — у меня в правом боку колет, как будто там засел кинжал, спина отваливается по позвонкам, а мой высокомерный вид сейчас рухнет в голодный обморок прямо на твои глаза. Какой ещё строй? Мы отступаем по всем фронтам, и наша оборона трещит по швам. И кажется, сейчас я упаду прямо в эту лужу, и это будет наш последний рубеж.

Но я не упала. Просто потому, что упасть означало сдаться. А сдаваться я не умела — ни в прошлой жизни, ни в этой.

Мы были изгнанниками. Париями. Хуже, чем нищими — у нищих хотя бы были семьи, корни, знакомые места. А у нас не было ничего, кроме содержимого потрёпанного чемодана и нескольких монет в кармане.

Проходящие мимо крестьяне на скрипучих телегах, запряжённых усталыми лошадьми, шарахались от меня, как от заразной больной. Женщины инстинктивно прижимали к себе детей и что-то негодующе шептали своим мужьям, не сводя с меня осуждающих взглядов. Мужчины отводили глаза, но я чувствовала их любопытство — нездоровое, липкое, неприятное.

Я видела в их глазах знакомую смесь жалости и презрения. Беременная. Одинокая. Молодая. Изгнанная из приличного дома. Я была живым воплощением позора, ходячей сплетней, укором всем порядочным женщинам этого мира. И самое страшное — я начинала верить в их правоту.