Беременна, но (не) от тебя, дракон!

— Дитя моё, — раздался из-за окна мудрый, шелестящий голос Груни, и её ветви легонько постучали в стекло. — Он рычал не от злости. Он рычал от боли. Его драконья сущность, его истинная душа — они узнали тебя. Они тянутся к тебе, как цветок к солнцу. А проклятие, тёмный морок, что сидит в его разуме, словно ядовитый паук, пытается тебя оттолкнуть, отторгнуть. Чем ближе ты к нему, тем сильнее его внутренняя война. То, что ты видела сегодня — это была не просто страсть. Это была настоящая битва за его душу. И ты в ней — главное оружие.

— Прекрасное оружие! — фыркнула я, плюхнувшись обратно на стул. — Которое сначала целуют до полной потери сознания, а потом вышвыривают за дверь, как надоевшую игрушку! Нет! Всё! Хватит! Операция "Медовая месть" официально закрыта! Я больше не буду играть в эти унизительные игры. Я больше не поставлю ему ни крошки. Пусть сидит в своём замке со своей блондинистой ведьмой и ест свои золотые тарелки! Мне всё равно!

Я была героиней. Я была несгибаемой скалой. Я была кремень, который не сломает никакая буря. Ровно пять минут.

А потом я разревелась.

Горько, навзрыд, как маленькая девочка, у которой отняли не просто любимую куклу, а саму веру в справедливость мира. Слёзы лились и лились, как будто внутри прорвалась плотина, которую я строила с момента изгнания. Потому что этот поцелуй, каким бы он ни был — нежным или грубым, настоящим или притворным — разбудил во мне ту самую глупую, наивную женщину, которая всё ещё верила в сказки. Которая всё ещё надеялась на чудо.

И эта женщина, к моему ужасу и стыду, хотела вернуться обратно в ту библиотеку и продолжить этот безумный, запретный танец. Хотела снова почувствовать тепло его рук, услышать его хриплый шёпот, увидеть в его глазах не холод, а огонь.

Лаврентий молча подкатил ко мне самое красивое яблоко из корзины — красно-жёлтое, пахнущее осенью и солнцем. Груня уронила к моим ногам через открытое окно самый душистый свой цветок — маленький, белый, простенький, но от него исходил аромат надежды.

Они не утешали пустыми словами. Они просто были рядом. И это было именно то, что мне нужно.

Ночь опустилась на город тяжёлой, удушающей пеленой. Беззвездная, душная, она давила на грудь и не давала дышать полной грудью. Воздух был плотный, как кисель, пропитанный запахами — дымом из печей, речной сыростью, чем-то тревожным и неопределённым.

Я не могла спать. Перед глазами стоял Алессандро: пальцы на моих плечах, испуганная ярость после поцелуя. «Уходи!» — снова слышала я и сжимала край одеяла. Нежность и отталкивание разделяло одно дыхание. Я не понимала, чего в этом воспоминании боюсь сильнее.

А потом — мгновенное превращение. Холод в глазах. Презрение в голосе. Ненависть, от которой в воздухе буквально искрило.

Ворочаться в кровати было бессмысленно и мучительно. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я снова оказывалась в той библиотеке, снова чувствовала его прикосновения, снова переживала это унизительное изгнание.

Когда нервы на пределе, когда мысли крутятся в голове, как белки в колесе, есть только одно проверенное лекарство — работа. Физическая, осмысленная работа руками.

Я спустилась в свою кухню, зажгла свечи и лампы. Здесь было тихо и спокойно. Здесь пахло корицей, ванилью и мёдом. Здесь я была хозяйкой, здесь я контролировала происходящее. Здесь никто не мог меня унизить или прогнать.

Я достала большую дежу и начала замешивать тесто. Не для продажи. Не для клиентов. Для себя. Самое простое, хлебное тесто, которое знала наизусть. Мука, вода, закваска, соль. Никаких изысков. Никакой магии. Просто честная работа.

Я месила тесто, и это был мой способ думать, мой способ приводить мысли в порядок. Ритмичные движения рук успокаивали, как молитва. Я вкладывала в него всё, что творилось у меня в душе. Свою злость на него — за то, что он такой упрямый и слепой. Свою жалость к нему — за то, что кто-то украл у него память и свободу воли. Свой страх за будущее — наше общее, неопределённое будущее. Свою безграничную нежность к ребёнку, который мирно спал у меня под сердцем, не подозревая о том хаосе, который творится в мире взрослых.

— Ну что, комочек? — шептала я тесту, как живому существу. — И что нам с ним делать? С этим проклятым, гордым драконом? Оставить его наедине с его проблемами? Пусть сам выпутывается из чужих чар? Он же сильный, он же всемогущий лорд — справится как-нибудь. Наверное.

Тесто под моими руками становилось гладким, эластичным, живым. Оно дышало, поднималось, отвечало на мои прикосновения.

— А мы с тобой проживём и без него, — продолжала я свой монолог. — Откроем самую лучшую пекарню в мире. Будем богатыми, независимыми, счастливыми. И никогда больше не будем плакать из-за мужчин с золотыми глазами и ледяными сердцами. Хороший план, да?

Но даже произнося эти слова, я чувствовала их фальшь. Потому что где-то глубоко внутри, в самой потаённой части души, жила уверенность — я не смогу его бросить. Не смогу отвернуться и забыть. Потому что он может оказаться отцом моего ребёнка. Потому что в те редкие моменты, когда с его глаз спадает пелена заклятия, я вижу в них такую боль, такую потерянность, что сердце разрывается на части.

— Только почему же тогда на душе так тоскливо? — прошептала я, отбивая тесто о стол, вымешивая из него пузырьки воздуха, а из себя — остатки сомнений. — Почему так хочется верить, что тот, настоящий Алессандро, чей взгляд мелькнул в чужом воспоминании о саде, всё ещё там, заперт в этой ледяной темнице?

Я оставила тесто подходить под влажным полотенцем, а сама села у окна, глядя в густую темноту. Город спал. Лишь изредка по улицам проходили запоздалые прохожие, их шаги гулко отдавались от каменных стен.

Часы на городской башне пробили полночь. Потом час ночи. Потом два. В печи потрескивали дрова, распространяя по кухне умиротворяющее тепло. Я поставила хлеб выпекаться, и вскоре пекарня наполнилась тем божественным ароматом, который всегда действовал на меня лучше любого лекарства — запахом свежего хлеба.

Я достала буханку — румяную, с хрустящей золотистой корочкой — и отломила ещё тёплую горбушку. И вдруг почувствовала — я не одна.

Шестое чувство. Инстинкт выживания. Не знаю, как это назвать, но волоски на затылке встали дыбом, а по спине пробежал холодок предчувствия. Я замерла, превратившись в слух. Полная тишина. Только потрескивание углей в печи да мерный тик-так часов на стене.

И всё-таки...

Я медленно повернулась к входной двери, сжимая в руке кусок хлеба, как талисман. И увидела его.

Он стоял в дверном проёме, словно материализовавшись из ночной тьмы. Не как лорд. Не как гордый дракон. Как тень. Как призрак. Как сломленный человек.

Растрепанный, в той же белой рубашке, расстёгнутой у ворота, только теперь она была ещё и помятой, с пятнами — то ли от вина, то ли от слёз. В руке он сжимал пустую бутылку из-под дорогого вина, держал её, как утопающий спасательный круг. А в золотых глазах плескалась такая вселенская тоска, такое отчаяние, что у меня мгновенно защемило сердце.

— Что вы здесь делаете? — прошептала я, инстинктивно прижимая к груди ещё тёплую буханку хлеба, как щит. — Как вы меня нашли?

— Не знаю, — хрипло ответил он, и его голос звучал так, будто он не говорил целый день. — Просто шёл. Ноги сами принесли. Они знали дорогу лучше меня.

Он сделал шаг внутрь, и я инстинктивно отступила. Он выглядел опасно. Непредсказуемо. Как дикий зверь, который сам не понимает своих намерений — бросится он на тебя или упадёт в ноги.

— Уходите, — сказала я так твёрдо, как только смогла, хотя голос предательски дрожал. — Вам здесь не рады. Совсем не рады.

— Знаю, — он сделал ещё один неуверенный шаг, и я заметила, что он слегка покачивается. — Но я не могу уйти. Этот запах... твой хлеб... он единственный, кто заглушает... шум.

— Какой шум? — не поняла я, нахмурившись.

— В голове, — он потёр виски свободной рукой, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Постоянный, мучительный шум. Тысяча голосов говорят одновременно. Голос Альбины, который без конца твердит, что я её люблю, что она — моя судьба. Голос покойного отца, который требует исполнять долг рода любой ценой. Голоса слуг, которые шепчут о моих обязанностях. И под всей этой какофонией — постоянный, тихий, надрывный шёпот, который говорит мне, что всё это ложь. Что я в ловушке. Что меня обманывают.

Он остановился в паре метров от меня, тяжело дыша, вглядываясь в моё лицо горящими глазами.

— А когда я чувствую запах твоей выпечки... — голос его стал тише, почти шёпотом, — шум стихает. Остаётся только тишина. Благословенная тишина, в которой я почти могу вспомнить, кто я такой на самом деле.

Он поставил бутылку на пол и выпрямился, глядя на меня с такой отчаянной мольбой, что у меня перехватило дыхание.

— Я пришёл извиниться, — с трудом выдавил он. — За сегодня. В библиотеке. Я не должен был... я не хотел... то есть, хотел, но...

— Но сделали, — холодно напомнила я, хотя сердце болезненно сжалось при виде его страданий. — И не только поцеловали. Ещё и выгнали, как заразную.

— Да. Сделал. — Он закрыл глаза, как будто вспоминая что-то болезненное. — Потому что я не контролирую себя рядом с тобой, Мэри. Ты... ты как противоядие от того яда, которым меня пичкают. И как самый сильный яд одновременно. Ты ломаешь то, что они со мной сделали. И от этого мне становится ещё хуже, ещё больнее.

Он говорил рвано, с трудом подбирая слова, как человек, который заново учится говорить правду.

— Кто "они"? — осторожно спросила я, делая крошечный шаг вперёд. — Кто вас так мучает?

— Не знаю, — он беспомощно покачал головой. — Всё как в густом тумане. Помню обрывки... подготовка к свадьбе с Альбиной... решение, которое я вроде бы принял сам, но не помню когда и почему... А потом появилась ты. И туман начал рассеиваться по краям. И от этого... от этого так больно, что хочется выть.

Он замолчал, тяжело дыша, стараясь взять себя в руки. А потом его взгляд медленно опустился на мой живот. Он замер, как статуя.

— Ребёнок... — прошептал он, и в его голосе была такая нежность, такое благоговение, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно, как во сне, протянул руку. Его пальцы, горячие, как раскалённые угли, замерли в миллиметре от моего живота. Он не касался — просто держал ладонь над округлостью, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое и драгоценное.

— Мэри, — его шёпот был едва слышен, полон отчаянной мольбы. — Умоляю тебя, скажи мне правду. Эта ночь... около четырёх месяцев назад... в гостевом крыле замка... Я... я помню только обрывки. Шёлк твоего голубого платья. Запах твоих волос — ванилью и розами. Лунный свет, который падал на твоё лицо. И... и боль. Не моя — твоя. Твою боль, твои слёзы, твой страх. Скажи мне правду... это был я? Я сделал тебе больно?

Моё сердце остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой. Он помнит что-то! Какие-то обрывки той ночи, когда... когда настоящая Мэри...

Но я не помню. Я не была там. Это была другая девушка, в чьём теле я теперь живу. И всё же... всё же что-то глубоко внутри, какое-то смутное эхо чужих чувств откликается на его слова. Будто сердце помнит то, что забыл разум.

— Я... — начала я и осеклась. Что я могу ему сказать? Что я не помню, потому что это была не я? Что я понятия не имею, его ли это ребёнок, хотя каждая клеточка моего тела кричит, что да? — Я не знаю, — честно прошептала я, и слёзы хлынули из глаз. — Я помню так мало... как будто всё было во сне. Я не могу сказать, что тогда случилось. Не стану ни обвинять вас, ни оправдывать тем, чего не помню.

В этот момент его лицо исказилось от внезапного, мучительного спазма. Он отшатнулся, схватившись обеими руками за голову, словно пытаясь удержать череп от раскалывания.

— А-а-а-а-а! — он зарычал, но это был не рёв гнева или ярости. Это был рёв нечеловеческой боли, вырывавшийся из самых глубин души.

— Алессандро! — я инстинктивно шагнула к нему, протягивая руки. — Что с вами?

— Не подходи! — крикнул он, и в его голосе прорезались нотки паники. — Не... не подходи ко мне!

Когда он поднял голову, его глаза снова стали холодными и чужими. Золотое тепло исчезло, как будто его никогда и не было. Проблеск настоящего Алессандро испарился. Тёплый, растерянный, мучающийся человек исчез. На его месте снова стоял ледяной, неприступный лорд ди Монтефиоре.

— Что за чушь я несу? — ледяным тоном процедил он, выпрямившись и глядя на меня с прежним презрением. — Какая ещё ночь? Какой ребёнок? Ты, видимо, решила воспользоваться моим... временным помрачением рассудка, маленькая ведьма? Решила приписать мне своего бастарда, заставить поверить в свои лживые сказки?

Это было как удар ножом под рёбра. Как ведро ледяной воды после обжигающего огня. Унизительно. Больно. Несправедливо до крика.