Ведьма-неудачница, или попаданка для подлеца некроманта

Глава 1

Меня зовут Ирина Васильева, и я — божество в человеческом обличье. Ну, по крайней мере, так считают все парни на факультете журналистики, да и я сама не против подобного мнения. Когда природа создавала меня, она явно была в особо щедром настроении: длинные платиновые волосы, которые переливаются на солнце как шелк, глаза цвета морской волны, точеная фигурка с идеальными пропорциями. Я — живое воплощение мечты любого мужчины и кошмара любой женщины.

И знаете что? Мне это нравится.

Каждое утро я просыпаюсь с улыбкой победительницы, потому что знаю: сегодня я снова буду лучше всех. Лучше тех серых мышек, которые пытаются скрыть свою посредственность за толстым слоем тонального крема. Лучше тех, кто считает каждую калорию и все равно выглядит как мешок с картошкой. Лучше всех этих жалких попыток природы создать что-то красивое.

Особенно лучше Лены Коротковой.

Боже, ну что это за недоразумение такое? Лена — это как если бы кто-то попытался слепить женщину из теста для пирожков, но забыл вовремя остановиться. Она не толстая — она грандиозная. Не пышная — она монументальная. Когда Лена садится на стул, я всегда внутренне готовлюсь к звуку ломающегося дерева, как в тех комедийных фильмах.

И вот сегодня утром, сидя в университетском кафе за своим обычным столиком у окна (разумеется, самое видное место — красота должна быть на виду), я наблюдаю очередное представление под названием "Лена пытается поесть незаметно".

Боже мой, это же целый спектакль! Она сидит в углу, как какой-то печальный бегемот, и делает вид, что ест салат. САЛАТ, Карл! Но я же вижу, как она украдкой жует что-то еще. Явно не морковку.

— Девочки, смотрите, — шепчу я своей свите, не отрывая взгляда от этого представления. — Наша Лена опять изображает из себя веганку.

Мои подружки — Вика и Настя — мгновенно поворачиваются в сторону несчастной жертвы. Они как два милых хищника, которые почуяли слабую антилопу. Впрочем, в случае с Леной больше подходит сравнение со слабым слоном.

— Ири, ты серьезно? — хихикает Вика, прикрывая рот рукой. — Она там что-то прячет!

И действительно, Лена судорожно пытается засунуть что-то в сумку. Но я же не слепая! Это же кусок торта размером с небольшую подушку!

— Ну все, я не могу больше молчать, — заявляю я, вставая с места с грацией балерины. — Это же издевательство над здравым смыслом!

Я направляюсь к столику Лены, и мои каблуки цокают по плитке как отбивание барабанной дроби перед казнью. Все в кафе оборачиваются — еще бы, когда богиня идет вершить правосудие, это всегда зрелище.

— Леночка, — говорю я сладким голосом, присаживаясь на краешек стула напротив нее. — Как дела? Диета помогает?

Лена поднимает на меня глаза, полные такой тоски, что хочется дать ей бесплатный абонемент в спортзал. Или в клинику пластической хирургии. Или лучше в оба места сразу.

— Ира, привет, — бормочет она, пытаясь прикрыть сумку рукой. — Все нормально, спасибо.

— А что это у тебя там? — с невинным видом интересуюсь я, кивая на ее сумку. — Не еще ли один "полезный" перекус?

Воцаряется такая тишина, что слышно, как муха пролетела. Вся столовая замерла в ожидании представления. А я, как настоящая артистка, не могу подвести публику.

— Лена, милая, — продолжаю я, и мой голос становится еще слаще, как сироп на блинчиках. — Ты же понимаешь, что салатик не поможет, если заедать его тортиком? Это как пытаться потушить пожар бензином.

Лена краснеет так, что становится похожа на переспелый помидор. Крупный переспелый помидор.

— Я... это не... — начинает она мямлить, но я ее перебиваю жестом руки.

— Не оправдывайся, дорогая. Мы все понимаем — это тяжело. Но знаешь, что я тебе скажу? — я наклоняюсь к ней, как заботливая подруга, готовая поделиться сокровенным секретом. — Может, стоит просто меньше жрать?

Эффект превосходит все ожидания. Лена вздрагивает, как от удара током, и ее глаза наполняются слезами. Вокруг раздается сдержанное хихиканье — моя публика довольна.

— Понимаешь, — продолжаю я, входя во вкус, — когда ты сидишь за столом, создается впечатление, что стул просто молит о пощаде. Он буквально скрипит от отчаяния, как старая кровать в дешевом мотеле.

Настя и Вика уже открыто смеются, прикрывая рты руками. Несколько парней за соседним столиком ухмыляются. Я чувствую себя королевой бала, танцующей под восхищенные взгляды подданных.

— А еще, — добавляю я, вдохновляясь реакцией публики, — тебе стоило бы подумать о карьере. В цирке всегда нужны... как их там... силачи. Хотя нет, силачи поднимают тяжести, а не являются ими.

Последняя капля. Лена всхлипывает, хватает свою сумку и пытается встать. Но даже этот простой процесс превращается в целое представление — она неловко поднимается, задевает стол, ее сумка падает, и оттуда на пол с предательским стуком вываливается злополучный кусок торта.

Торт размером с кирпич. Шоколадный, с кремом, явно калорийный как небольшая атомная бомба.

Воцаряется мертвая тишина. Потом раздается взрыв смеха.

— Ну вот видишь, — говорю я, указывая на торт, как прокурор на вещественное доказательство. — И ты еще удивляешься, почему диета не работает. Это же не диета, а самообман в особо крупных размерах.

Лена рыдает уже в полный голос, пытаясь собрать крошки торта с пола. Зрелище одновременно жалкое и смешное — как слон, пытающийся поймать мышку.

— Может, хватит? — вдруг раздается мужской голос.

Я оборачиваюсь и вижу Димку Петрова из параллельной группы. Такой правильный мальчик, который вечно всех жалеет и пытается спасти. Белый рыцарь в джинсах и толстовке.

— А ты что, Дима? — с ледяной улыбкой спрашиваю я. — Тоже сидишь на диете солидарности?

— Я просто думаю, что каждый имеет право есть что хочет, — говорит он, помогая Лене подняться.

— Конечно имеет, — соглашаюсь я, вставая во весь рост. — Но тогда не надо жаловаться на последствия. Хочешь жрать торты — получай соответствующую фигуру. Хочешь выглядеть как человек — работай над собой. Простая арифметика.

Лена, все еще всхлипывая, пытается пройти мимо. Но я не могу упустить возможность для финального аккорда.

— Лена, подожди, — говорю я, как будто меня осенила гениальная мысль. — А ты знаешь, что в спортзале есть специальные тренажеры для... э-э-э... для людей твоих габаритов? Они их из танков делают.

Лена буквально выбегает из кафе, а за ней, как верный пес, трусит Димка со своим осуждающим взглядом.

— Ира, ты жестокая, — смеется Настя, но в ее голосе слышится восхищение.

— Я честная, — поправляю я, возвращаясь к своему столику. — Если все будут врать людям, что они прекрасны такие, какие есть, мир превратится в зоопарк. А я за естественный отбор.

Остаток дня проходит в радужном настроении. Я получила свою дозу превосходства, все получили свою дозу развлечений. Лена, наверное, получила свою дозу реальности. Все довольны.

Вечером, лежа в своей кровати в шелковой пижаме, я думаю о прошедшем дне и улыбаюсь. Завтра будет новый день, новые возможности блистать, новые поводы напомнить окружающим, кто здесь настоящая звезда.

Я засыпаю с мыслью о том, что жизнь прекрасна, когда ты прекрасна. А когда ты не прекрасна... ну что ж, это уже не мои проблемы.

Если бы я знала, что завтра проснусь в совершенно другом теле, в совершенно другом мире, где красота измеряется не сантиметрами талии, а размером души... Впрочем, тогда бы я, наверное, не смогла заснуть от смеха. Потому что размер души — это же такая ерунда, правда? Это же не то, что можно увидеть в зеркале или измерить сантиметром.

Но об этом я узнаю завтра. А пока я просто счастливая, красивая, жестокая Ирина Васильева, которая считает, что мир создан для того, чтобы ею восхищаться.

И знаете что? Мне так кажется, что я была права. По крайней мере, до того момента, как карма решила показать мне, что у нее тоже есть чувство юмора. Довольно извращенное чувство юмора.

Но это уже совсем другая история.

Глава 2

После вчерашнего триумфа в кафе я просыпаюсь в потрясающем настроении. Солнце светит специально для меня, птички поют мне серенады, а мое отражение в зеркале выглядает как реклама дорогого крема для лица. Я — живое доказательство того, что боги все-таки существуют и иногда создают шедевры.

Сегодня у нас лекция по психологии массовых коммуникаций — одна из моих любимых. Не потому, что предмет интересный, а потому, что профессор Кротов — старый козел, который откровенно пялится на мою грудь, когда я задаю вопросы. Мужчины так предсказуемы! Дай им возможность поглазеть на красивую женщину, и они готовы поставить любую оценку.

Вхожу в аудиторию как королева на бал. Мои каблуки отстукивают ритм власти по линолеуму, волосы развеваются как в рекламе шампуня, а улыбка — как у Моны Лизы, только гораздо красивее. Все головы поворачиваются в мою сторону, как подсолнухи к солнцу.

Занимаю свое обычное место в первом ряду — королева должна быть на виду. Вика и Настя садятся рядом, как верные придворные дамы.

— Ира, а Лена сегодня не пришла, — шепчет Настя, оглядывая аудиторию.

Я тоже оборачиваюсь. Действительно, привычного силуэта слона в углу не наблюдается. Место, где обычно располагается наша местная достопримечательность, пустует.

— Наверное, стыдно показаться после вчерашнего, — усмехаюсь я. — Или застряла в дверях общежития. С ее габаритами всякое может быть.

Девочки хихикают, а я чувствую приятное тепло в груди. Вот это называется — оставить след в человеческой душе. Правда, след получился как от гусеничного трактора, но какая разница?

Кротов начинает свою лекцию про влияние СМИ на общественное сознание, и я включаю режим "внимательной студентки". То есть изображаю заинтересованность, периодически кивая и делая умное лицо, а сама думаю о своих планах на выходные.

И тут в аудиторию входит... это.

Маленькая, сморщенная, как печеное яблоко, старушка в темном платке и старомодном пальто. Она выглядит так, словно сбежала из музея народного быта или с картины Репина. Типичная деревенская бабка, которая до сих пор доит коров и верит в домовых.

— Извините, — говорит старушка профессору голосом, который звучит как скрип старых половиц. — Можно мне забрать внучку? Семейные обстоятельства.

Кротов смотрит на нее с недоумением, а я с интересом. Чья же это бабуля? Неужели у кого-то из наших есть такие колоритные родственники?

— А как зовут вашу внучку? — спрашивает профессор.

— Елена Короткова, — отвечает старушка, и ее черные глазки-бусинки начинают сканировать аудиторию.

А-а-а, так это бабушка нашей Лены! Ну конечно, генетика никого не обманешь. Видимо, склонность к избыточному весу передается по наследству вместе с отсутствием вкуса в одежде.

— Елены сегодня нет, — сообщает Кротов. — Возможно, она заболела.

— Заболела? — старушка качает головой. — Нет, она не заболела. Она просто не смогла сегодня прийти. После вчерашнего.

И тут ее взгляд останавливается на мне. Секунду она смотрит молча, и я чувствую странное неудобство. Глаза у старухи какие-то... неправильные. Слишком молодые для ее лица, слишком проницательные, слишком знающие.

— Это вы вчера так развлекались с моей внучкой? — спрашивает она, и в ее голосе появляются стальные нотки.

Вся аудитория поворачивается ко мне. Я чувствую себя главной актрисой в спектакле, только пьеса какая-то не та.

— Извините, но я не понимаю, о чем вы говорите, — отвечаю я с невинной улыбкой. — Мы просто общались с Леной. Дружески.

— Дружески? — старушка делает несколько шагов в мою сторону, и почему-то кажется, что температура в аудитории упала на несколько градусов. — Интересное у вас понимание дружбы.

— Бабушка, может, не стоит... — начинает Кротов, но старуха его игнорирует.

Она подходит ближе, и я впервые в жизни чувствую что-то похожее на тревогу. Не страх — я же не боюсь каких-то деревенских бабок! — но что-то определенно не то.

— Знаете, девочка, — говорит старушка, останавливаясь прямо передо мной, — я прожила долгую жизнь. Видела много людей. Красивых и некрасивых. Добрых и злых. И знаете, что я поняла?

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Обычно я всегда знаю, что сказать, но сейчас слова куда-то испарились.

— Красота — это не то, что снаружи, — продолжает она, и ее глаза буравят меня насквозь, как рентген. — Красота — это то, что внутри. А внутри у вас, милочка, пустота. Красивая упаковка, а содержимое протухло.

В аудитории воцаряется мертвая тишина. Даже Кротов перестал шуршать бумагами.

— Простите, но я не позволю какой-то... — начинаю я, но старуха поднимает руку, и я неожиданно замолкаю.

— Вы думаете, что имеете право судить других по внешности? — спрашивает она, и в ее голосе появляется что-то гипнотическое. — Думаете, что ваша красота дает вам привилегии? Что можно унижать тех, кто не соответствует вашим стандартам?

— Я просто сказала правду, — пытаюсь оправдаться я, но голос звучит не так уверенно, как хотелось бы. — Если людям не нравится правда, это их проблемы.

— Правда? — старушка усмехается, и эта усмешка похожа на лезвие ножа. — А правда в том, что вы — эгоистичная, жестокая девчонка, которая получает удовольствие от чужой боли. Правда в том, что под вашей красивой мордочкой сидит настоящее чудовище.

Теперь я уже начинаю злиться. Кто она такая, чтобы так со мной разговаривать? Какая-то деревенская старуха, которая выглядит как пугало!

— Послушайте, бабушка, — говорю я, поднимаясь с места. — Не знаю, что вам наговорила ваша внучка, но я не собираюсь выслушивать нотации от... от...

— От кого? — спрашивает она, и ее глаза сверкают как угли. — От старой карги? От никчемной старухи? Договаривайте, не стесняйтесь.

Я понимаю, что попала в ловушку. Что бы я ни сказала, будет звучать как подтверждение ее слов.

— Знаете что, милочка, — говорит старушка, и вдруг ее голос становится странно мелодичным, как заклинание. — Я желаю вам понять, что такое быть на другой стороне. Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь.

— Что? — не понимаю я.

— Пусть ваша красота станет вашим проклятием, — продолжает она, и воздух вокруг нее начинает как будто мерцать. — Пусть вы узнаете, каково это — быть объектом насмешек. Пусть почувствуете на себе ту боль, которую причиняете другим.

Я смеюсь. Не могу удержаться. Это же абсурд! Какая-то полоумная старуха строит из себя колдунью!

— Серьезно? — хохочу я, и смех звучит почти истерично. — Вы что, собираетесь меня заколдовать? Превратить в жабу? Может, еще и на метле прилетели?

Но старушка не смеется. Она смотрит на меня с такой жалостью, что становится не по себе.

— Смейтесь, смейтесь, — кивает она. — Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело.

— Ну да, конечно! — продолжаю я ржать, хотя внутри что-то неприятно холодеет. — А что, если не сработает? Вернете деньги за билет на спектакль?

— Сработает, — тихо говорит старушка. — Обязательно сработает. Потому что справедливость — это единственная магия, которая всегда работает.

Она поворачивается к выходу, но на пороге останавливается.

— И помните, девочка, — говорит она, не оборачиваясь. — Чтобы разрушить проклятие, нужно научиться любить. По-настоящему любить. Не себя, а кого-то другого. Больше собственной жизни.

И она уходит, оставляя за собой странный запах старых книг и засушенных трав.

Несколько секунд в аудитории стоит тишина, потом раздается нервный смех.

— Ну и театр, — говорит кто-то из задних рядов.

— Видать, из психушки сбежала, — добавляет другой голос.

Я тоже смеюсь, громче всех, но смех получается какой-то деревянный. Внутри сидит странное ощущение, как будто я съела что-то несвежее.

— Ира, ты в порядке? — спрашивает Настя. — Ты какая-то бледная.

— Да все отлично, — отвечаю я, хотя чувствую озноб. — Просто устала от цирка. Где этих старых клуш только находят...

Остаток лекции проходит как в тумане. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Кротова, но в голове крутятся слова старухи: "Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь".

Бред какой-то. Средневековое мракобесие. В XXI веке верить в колдовство — это же смешно!

Но почему тогда мне так холодно? Почему руки дрожат, когда я записываю конспект? Почему чувствую себя так, словно за мной наблюдает невидимый взгляд?

После лекции иду в туалет и смотрю на себя в зеркало. Все как обычно — идеальное лицо, безупречный макияж, роскошные волосы. Никаких изменений. Никакой магии.

— Дура старая, — говорю я своему отражению. — Напугать меня решила. Да я таких бабок на смех подниму!

Но вечером, лежа в постели, я долго не могу заснуть. В голове крутятся странные мысли, а в груди сидит непонятная тревога.

"Пусть ваша красота станет вашим проклятием..."

Какая чушь! Красота не может быть проклятием. Красота — это дар, благословение, билет в лучшую жизнь. Я не собираюсь из-за какой-то полоумной старухи портить себе сон.

Я закрываю глаза и пытаюсь думать о приятном. О завтрашнем дне, о новых возможностях блистать, о том, как я буду рассказывать девочкам про сегодняшний цирк с бабушкой-колдуньей.

Сон приходит медленно, тяжело, как густой туман. И снятся мне странные сны — огромные зеркала, которые показывают не то отражение, древние книги с непонятными символами, и черные глаза старухи, которые смотрят прямо в душу.

А где-то на краю сознания звучит ее голос: "Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело..."

Но это же просто сон. Бред. Фантазии подсознания.

Правда?

Глава 3

Первое, что я понимаю, просыпаясь, — кровать скрипит. Не просто поскрипывает, как моя изящная кроватка с ортопедическим матрасом, а буквально воет от боли, как пытаемый под дыбой. Звук такой, словно вся мебель в комнате одновременно подала заявление об увольнении.

Второе — простыни какие-то не те. Вместо моего нежного египетского хлопка под руками что-то грубое, как мешковина. Или как совесть политика перед выборами.

Третье — и самое пугающее — тело... тело какое-то неправильное.

Я пытаюсь потянуться, как делаю каждое утро — это же ритуал, священная традиция пробуждения богини! — но руки... Господи боже мой, что это за руки?! Они тяжелые, как две дубинки, и явно не мои. Мои руки изящные, как у пианистки, а эти... эти больше похожи на ветчину в человеческой упаковке.

— Что за черт... — начинаю я говорить и замираю. Голос! Это не мой голос! Мой голос как мелодичный ручеек, как песня соловья на рассвете, а это... это как будто кто-то засунул в рот вату и заставил говорить через нос.

Паника начинается с пальцев ног. Нет, не начинается — она взрывается, как граната в мирной деревне. Я сажусь на кровати, и кровать издает такой жалобный стон, что хочется вызвать скорую помощь для мебели.

И тут я вижу... себя.

Только это не я. Это какая-то пародия на меня, карикатура, неудачная попытка природы создать человека по моему образцу, но с использованием некачественных материалов.

Руки толстые. Не пухленькие, не "с формами" — толстые, как у грузчика, который всю жизнь таскал пианино по лестницам. Живот... о боже, живот! Он выпирает вперед, как беременность на седьмом месяце, только без всякой романтики материнства.

— Это сон, — шепчу я, хотя голос по-прежнему не мой. — Это просто кошмар. Сейчас я проснусь, и все будет нормально.

Но тут до меня доходит, что комната тоже не моя. Вместо моей светлой спальни с французскими окнами и дизайнерской мебелью меня окружает... средневековье. Каменные стены, грубая деревянная мебель, свечи в подсвечниках. Как будто я попала в музей, посвященный жизни людей до изобретения электричества и здравого смысла.

— Проснулась наконец, Анабель?

Я подпрыгиваю так резко, что кровать окончательно сдается и издает предсмертный хрип.

На подоконнике сидит кот. Огромный, черный, с янтарными глазами и выражением морды, которое можно описать только как "высокомерное презрение". Он смотрит на меня так, как я обычно смотрю на людей в дешевой одежде.

— Ты... ты говоришь? — заикаюсь я.

— Еще как говорю, — отвечает кот голосом, полным сарказма. — И между прочим, ты только что потратила двенадцать калорий на то, чтобы сесть на кровати. Для тебя это неплохое утреннее упражнение.

— КАЛОРИЙ?! — вопю я, и голос звучит как сирена пожарной машины. — Какие еще калории?! И вообще, кто ты такой?!

Кот облизывается с видом гурмана, который только что попробовал изысканное блюдо.

— Меня зовут Корнелиус, я твой фамильяр. А ты — Анабель Лунариус, хотя все в академии зовут тебя Толстопопкина. Надо сказать, прозвище очень точное.

— Толстопопкина?! — Я вскакиваю с кровати, и пол под ногами ощутимо прогибается. — Какая еще Толстопопкина?! Меня зовут Ирина Васильева, и я...

— И ты весишь ровно девяносто пять килограммов, — невозмутимо перебивает меня Корнелиус. — Что, кстати, на три килограмма больше, чем на прошлой неделе. Видимо, сказались те пирожки с капустой.

Я бегу к зеркалу, висящему на стене, и... О. Господи. Боже. Всевышний. Если ты существуешь, то у тебя очень странное чувство юмора.

На меня смотрит девушка с моим лицом. Но это лицо... оно как будто надуто насосом. Щеки круглые, как булочки, подбородок двойной, а то и тройной. И тело... Это не тело, это катастрофа геологического масштаба. Я выгляжу как гора, которая решила поиграть в человека.

— Это невозможно, — шепчу я, касаясь зеркала дрожащими пальцами. — Это просто невозможно.

— Вполне возможно, — комментирует Корнелиус. — И кстати, ты только что потратила еще восемь калорий на шок и пятнадцать на дрожь. Неплохо для начала дня.

— ХВАТИТ СЧИТАТЬ КАЛОРИИ! — ору я, и где-то в соседней комнате что-то падает.

— Это моя работа, — невозмутимо отвечает кот. — Я фамильяр диетолога. Правда, ты самый безнадежный случай в моей карьере. Я уже подумываю о смене профессии.

Я опускаюсь на стул, и он скрипит так жалобно, что хочется извиниться перед ним лично.

— Объясни мне, что происходит, — говорю я, стараясь не срываться на крик. — Где я? Что со мной случилось? И почему ты выглядишь как кот из рекламы корма, а говоришь как мой бывший психотерапевт?

— Ты в Академии Темных Искусств, — объясняет Корнелиус, умываясь лапой. — Самое престижное учебное заведение для будущих ведьм и колдунов. Правда, в твоем случае слово "будущих" носит скорее теоретический характер.

— Ведьм? — У меня начинается истерика. — Каких еще ведьм? Это же XXI век! Люди летают в космос, а не на метлах!

— Во-первых, мы не летаем на метлах, это стереотип, — поправляет меня кот. — Во-вторых, ты больше не в своем мире. Добро пожаловать в реальность, где магия существует, а ты — ее самый яркий противоположный пример.

— Мой мир? — Голос становится писклявым. — Что значит не в моем мире?

— Значит то, что значит. Твоя душа попала сюда, в тело Анабель Лунариус, самой бракованной ведьмы в истории академии. Поздравляю, ты выиграла в лотерею неудачников.

Я пытаюсь переварить эту информацию, но мозг отказывается работать. Это как пытаться запустить спортивную машину на дизельном топливе.

— А где... где настоящая Анабель? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — пожимает плечами кот. — Может, растворилась в небытии, может, сидит в твоем теле и пытается понять, как жить с мозгами размером с грецкий орех.

— Эй! — возмущаюсь я.

— Что "эй"? Ты думаешь, я не видел, как ты вчера пыталась зажечь свечу? Ты чуть не спалила всю спальню! А позавчера пыталась заколдовать зеркало, чтобы оно показывало тебя стройнее. Теперь все зеркала в академии показывают людей в виде жирафов.