Дрожи от меня. Глубже вдоха
- -
- 100%
- +
Посыпались привычные новости: что-то про нудного историка, про то, как они с парнями в общаге полночи зубрили параграфы, и про то, что в выходные он планирует вырваться домой, что бы наконец-то нормально выспаться и увидеть меня.
Я слушала его, глядя на свои руки. Дима был хорошим. Он был моим будущим, моим правильным выбором. Он учился, строил планы, был серьезным и предсказуемым. Дима был безопасным. С Димой всё было понятно наперёд.
— Ну что, мелкая, ты там хоть подружилась с кем? Девочки, мальчики есть в компании? — продолжал Дима, и в его голосе проскользнуло искреннее, по-мальчишески теплое любопытство.
Я на секунду зажмурилась. Сказать ему правду? Что в столовой ко мне подошел человек, который перевернул всю мою жизнь за пять минут, и что теперь я боюсь даже дышать? Нет, конечно.
— Да, нормально всё, — ответила, стараясь говорить как можно бодрее. — Есть ребята. Я тебе о них уже говорила. Маша, Лена и Андрей... мы с ними прям сдружились, вместе на лекции ходим, в столовой сидим. Они неплохие.
— Андрей... — протянул он, и в его тоне проскользнула наигранная, легкая нотка ревности. — Смотри там, мелкая, не променяй меня на какого-нибудь Андрея. Я ведь парень серьезный, конкурентов не люблю.
Я рассмеялась. Звук вышел звонким, почти естественным. Но этот смех показался мне чужим, как будто я надевала маску, которая мне совсем не по размеру.
— Дурак. Я же тебя люблю, — слова прозвучали правильно, почти автоматически.
В трубке на мгновение воцарилась тишина, а потом Дима выдохнул с такой нежностью, что мне стало почти физически больно.
— И я тебя. Очень, мелкая. Скоро увидимся, обещаю.
Я положила телефон на тумбочку и присела на край кровати. В комнате снова стало тихо, но эта тишина теперь была давящей. «Я же тебя люблю»... Я произнесла это, как пароль, как клятву, но внутри меня осталась пустота.
Дима шутил про Андрея, но он даже представить себе не мог, что настоящая опасность не в Андрее, не в безобидном однокурснике, а в человеке в черной куртке, который смотрит так, будто видит меня насквозь. Человеке, который назвал меня «Мурашкой» и чья холодная, металлическая аура до сих пор преследовала меня, стоило мне закрыть глаза.
Я легла в постель, но сон не шел. В комнате было так тихо, что я слышала собственное дыхание, но в голове продолжал вибрировать тот самый опасный отзвук из столовой.
Я ворочалась с боку на бок, пытаясь разложить всё по полочкам, как привыкла делать со своими конспектами. Логика всегда спасала меня, но сейчас она буксовала. Я ведь сделала всё, чтобы стать тенью, слиться со стенами этого университета. Надела самую простую одежду, не красилась, не поднимала глаз. И именно меня он выцепил из толпы. Почему? Что он во мне увидел? Бледную деревенскую девчонку? Очередную жертву для издевательств?
Я зажмурилась, и в темноте снова всплыло его лицо. Его губы, искривленные в той пугающей, собственнической усмешке.
— Мурашка... — сорвалось с моих губ почти неслышно.
И в этот миг до меня дошло. Холодная догадка прошила насквозь. Это было не просто дурацкое прозвище. Ярослав учуял во мне то, чего не заметили другие. Он ткнул пальцем в мою самую глубокую, самую охраняемую уязвимость. Этот парень понял: какой бы тихой и невидимой я ни пыталась казаться, внутри я живая. До боли, до дрожи живая. Одним своим присутствием, касанием своего дыхания он выманил наружу мой страх и эту предательскую реакцию тела, которую я не смогла обуздать.
Я чувствовала себя подопытным кроликом, которому вскрыли клетку. Хищник не нападает сразу, он просто сидит рядом и наблюдает: сорвусь ли я на бег или останусь на месте, парализованная его близостью.
Ярослав увидел, как под моей напускной броней бьется затравленный, пульсирующий пульс. А я... я ведь так отчаянно старалась скрыть этот живой родник от всего мира. Прятала его за глухими воротничками и молчанием, свято веря, что храню это сокровище для Димы. Для того дня, когда мы станем семьей, и эта скрытая во мне сила наконец вырвется на волю, раскрасив нашу жизнь в яркие цвета. Я берегла свою страсть как дар, который должен достаться только одному тому, кто наденет мне кольцо на палец.
А Волков... он просто пришел и бесцеремонно заглянул туда, куда я никого не пускала. Неужели его пронзительные глаза действительно добрались до самой глубины, беспрепятственно пройдя сквозь все мои преграды? Разве так бывает? Неужели он увидел во мне женщину раньше, чем это позволил себе мой собственный жених?
Рядом с тем «электрическим» напряжением, которое принес с собой Волков, вся моя привычная жизнь вдруг показалась пресной и бесцветной. Словно я всю жизнь смотрела старое кино с выключенным звуком, а потом меня внезапно швырнули в самый центр грозы.
От этой мысли становилось страшно. Я ведь так старалась сохранить себя для нашей с Димой будущей жизни А этот чужак в кожаной куртке просто подошел и, кажется, учуял запах настоящей меня сквозь все слои моей скромности.
Я не хотела быть для него открытой книгой. Я не хотела, чтобы он, именно он, смотрел на меня так, будто уже всё про меня знает. Я мечтала, чтобы Ярослав просто забыл о моем существовании. Чтобы завтра я прошла по коридору, а он даже не повернул головы, как и все остальные. Но внутри, там, где я была до боли честна с собой, я знала: он не забудет. Волков нащупал слабину в моей защите. Нашел ту тонкую трещину в образе «серой мышки», которую я считала своей крепостью. И теперь Ярослав будет давить на неё, пока она не разойдется по швам.
Или мне это только показалось? Может, я просто начиталась романов и теперь приписываю обычному мажору-хулигану какую-то мистическую проницательность? Вдруг я для него всего лишь очередная мишень для насмешек, «серая мышка», которую забавно помучить перед всей столовой?
Я забилась под одеяло с головой, пытаясь убежать от самой себя. Но в темноте снова возникал этот холодный, оценивающий взгляд: серо-зелёный, с металлическим блеском, острый, как лезвие. Взгляд, который, как мне чудилось, видел меня настоящую.
Я знала: завтра мне снова придется встретиться с ним. И, возможно, завтра я пойму, права я или ошибаюсь.
***
Воздух в коридорах университета казался густым, пропитанным пылью и ароматами дешевого парфюма. Я шла по бесконечным лестницам, стараясь быть максимально незаметной в своем сером кардигане. Мои руки сжимали лямки сумки так, будто это был единственный спасательный круг в океане.
В аудитории я села на привычное место в предпоследнем ряду. Рядом плюхнулась Машка, тут же начав вполголоса обсуждать какого-то парня из параллельной группы. Я кивала невпопад, пытаясь сосредоточиться на лекции, но буквы в конспекте плясали. Каждое открытие двери заставляло меня вздрагивать.
Перемена.
— Зин, хорош киснуть,— Машка потянула меня за рукав. — Пошли на улицу, там солнце, а здесь дышать нечем. У нас всего пять минут, успеем.
Я послушно вышла за ней. Свежий воздух немного прояснил голову. Мы встали под старым раскидистым деревом, чуть в стороне от основных дорожек.
— ...и вот он мне пишет, прикинь? — Машка щебетала о своем, а я рассеянно смотрела на дорогу.
И тут тишину разорвал рокот. Низкий, утробный, вибрирующий где-то в груди. Мое сердце пропустило удар.
Ярослав притормозил на своем байке прямо у главного входа. Остановился плавно, уверенно. Скинул шлем, откидывая волосы назад, и слез с мотоцикла. Он был в своей привычной кожаной куртке, которая на солнце казалась почти черной, как вороново крыло. От него веяло какой-то первобытной силой, опасностью, от которой хотелось отвернуться, и не получалось.
Ярослав шёл через двор, не глядя ни на кого. Свободная походка, взгляд, направленный куда-то вперед, ни намека на то, что он кого-то ищет. Слава Богу. Он прошел мимо нас, почти коснувшись плечом какого-то парня, обменялся с кем-то из своих коротким приветственным кивком и остановился у перил, доставая пачку сигарет.
Я застыла. Мое дыхание перехватило. Я наблюдала за каждым его движением: как он щелкнул зажигалкой, как глубоко затянулся, как выдохнул дым в сторону серого неба. Он был красив той пугающей, резкой красотой, от которой невозможно было отвести взгляд. Даже его равнодушие казалось мне проявлением власти.
Всего пара минут, и он, бросив окурок под ноги, развернулся и ушел вместе со своей компанией обратно в корпус.
Я так и стояла, не в силах пошевелиться.
— Зи... Зи-и! — Машка дернула меня за локоть. — Ты чего зависла? Пошли, перемена закончилась, сейчас профессор начнет проверять присутствие.
—А? Да да, пошли, — мой голос прозвучал глухо, как будто издалека.
Я развернулась и пошла за ней, едва переставляя ноги. Внутри всё еще колотилось сердце, но с каждой секундой, по мере того как мы отдалялись от того места, где он стоял, ко мне возвращалось подобие самообладания.
Слава Богу он не посмотрел, даже не обернулся.
— Ты чего такая бледная? — Машка на ходу поправляла волосы, разглядывая своё отражение в оконном стекле. — Опять перенервничала? Да брось ты. Наверняка, больше он к тебе не подойдет. Волков местная звезда, на него все смотрят как на экранный образ. У него очередь из моделей, зачем ему на тебя время тратить? Найдет себе цель поярче.
«Просто звезда», — эхом отозвалось у меня в голове.
Машка не понимала моего ступора. Она видела лишь фасад: ревущий хромированный байк, кожаную куртку и повод для сплетен. Она не понимала, что дело не в его статусе, а в том, что произошло между нами в те несколько секунд. Она не чувствовала того, что почувствовала я: этот ледяной статический разряд, прошивший меня насквозь и парализовавший волю. Для неё это было шоу, для меня прямое попадание.
В нашем Верхнеборе мужчины были другими. Там всё было просто: кто-то работал в мастерской, кто-то гонял на тракторе, кто-то по вечерам выпивал с друзьями у магазина. Они были понятными, как открытая книга. Я знала, чего от них ждать, знала, как ответить на их нехитрые подкаты. Они были частью жизни, предсказуемой и скучной.
А Ярослав... он казался мне существом с другой планеты: опасным, хищным, чуждым. В его походке, в том, как он держал сигарету, как смотрел сквозь окружающих, во всём этом была какая-то ледяная, концентрированная мощь. Я никогда не видела таких людей. Он не был «крутым» в обычном понимании, он был небезопасным. Как оголенный провод под напряжением: один неосторожный шаг, одно касание, и тебя просто испепелит. Машка видела мимолётную блажь, минутную забаву хищника, я же видела зверя, который только что принюхался к моей коже.
Мы зашли в аудиторию, и я тут же уткнулась в конспекты, пряча лицо за волосами.
Господи, пожалуйста, пусть он забудет. Пусть я буду для него просто «очередной студенткой», промелькнувшей в столовой, которую он уже через час выкинул из памяти. Я не хочу его замечать, не хочу его знать. Я хочу тишины, хочу своих учебников, хочу, чтобы Дима приехал в выходные, чтобы всё вернулось на круги своя, в привычную колею, где нет никаких Волковых, никаких «Мурашек» и никаких странных приступов паники от одного только запаха дорогой кожи и бензина.
Я сидела, вжавшись в стул, и методично переписывала лекцию, слово в слово. Я заставляла себя думать только об истории, об эпохах, о событиях, которые остались в глубоком прошлом.
Забудь, — приказывала я себе. — Просто стань невидимкой, снова.
Я чувствовала, как на душе становится легче от одной только мысли, что он меня не узнал. Всё будет хорошо. Он просто прошел мимо. Он хищник, он охотится на что-то другое, более яркое, более заметное, чем Монашка в сером кардигане.
Пусть он всегда проходит мимо. Пусть я буду для него пустым местом, серым пятном в коридоре. Главное, чтобы он никогда больше не смотрел на меня так, словно он видит не тихую студентку, а оголенные нервы, пульсирующие под тонкой кожей.
Глава 4.
Ярослав.
Я остановился чуть поодаль от входа, не спеша примыкать к своим. Макс с Кириллом уже заняли привычную позицию у ступенек: сигареты, ленивый ржач, пустые тёрки, которые я обычно даже не запоминал. Всё это было слишком предсказуемым, слишком знакомым, до легкого чувства оскомины.
Сначала — взгляд. Она была там же, где и вчера. Не в центре толпы, не на проходе, а чуть в стороне. Словно специально выбрала место, чтобы не отсвечивать в этом шумном потоке. Серый кардиган, пальцы спрятаны в рукавах... Она выглядела так, будто ей здесь постоянно холодно. Или ей просто не по себе от мысли, что её могут срисовать.
И сегодня она снова была не одна. Кажется, это те же, что сидели с ней в столовой, просто тогда я их почти не зафиксировал: они были фоном, шумом. Сейчас же я задержал взгляд, лениво сканируя её «свиту».
Две девчонки и тот же пацан. Одна из подруг — светлая, дерганая, с чересчур резкими жестами и громким, дребезжащим смехом. Вторая — тише, наблюдательнее, из тех, кто привык уверенно занимать свое место в пространстве. Они двигались свободно, болтали, не парясь о том, как выглядят со стороны.
На их фоне Мурашка казалась приглушенной. Не лишней, нет, но работающей на совершенно ином уровне громкости. Казалось, они были ярким цветным фильмом, а она тонким карандашным наброском, который сотрется от первого же неосторожного касания.
Затем я перевёл взгляд на парня, и внутри шевельнулось глухое, маслянистое раздражение. Судя по всему, этот тип был её однокурсником. А значит, они знакомы от силы неделю. Всего семь дней, а он уже ошивался рядом с ней с той бесячей естественностью, на которую у других уходят годы. Не лез из кожи вон, не пытался казаться круче, чем был. Просто присутствовал в её пространстве как нечто само собой разумеющееся.
Слишком близко. Слишком... законно.
Когда он заговаривал, наклонялся к самому её уху, нагло забивая на те границы, которые я вчера прощупывал по миллиметру. Его пальцы коротким жестом зацепили её плечо, и она, чёрт возьми, даже не дернулась. В этом не было моей агрессивной тактики или попытки доминировать. Это была какая-то мгновенная, уютная привычка, которую они успели выстроить за эти несколько дней.
Именно эта будничная близость вымораживала меня больше всего. Этот щенок не завоевывал территорию, он просто зашел на неё и расположился как дома. Стал для неё безопасным фоном, удобным соседом, которого не замечаешь, пока он не перегородит дорогу.
Я прищурился, чувствуя, как инстинкт требует немедленно убрать этот «шум» из кадра. В моей системе координат для таких «правильных мальчиков» места не было. Рядом с ней должен был стоять кто-то, кто заставит её кровь закипать, а не тот, кто просто травит анекдоты перед парой.
Он был для неё штилем. Я собирался стать её штормом.
— Чё завис? — донеслось сбоку.
Макс подошёл, щёлкнув зажигалкой, и проследил, куда я пялюсь.
— А-а, — протянул он, едва заметно усмехнувшись. — Монашка с подружками.
Я не ответил сразу.
— Кто с ней? — спросил спокойно.
— Да первокуры какие-то. Тот с веснушками из их же группы, вроде. Вечно рядом крутится, как приклеенный.
Я кивнул, не отрывая взгляда от этой идиллии. Вечно рядом. Слишком точно сказано.
Я сделал медленный вдох, давая этому чувству осесть внутри. Это была уже не просто злость. Это было острое ощущение, что всё идет не по резьбе. Как будто кто-то по ошибке занял место в первом ряду, которое не должно быть занято. По крайней мере, не этим веснушчатым щенком.
Глупость. Я усмехнулся про себя, стряхивая этот морок. В этот момент Монашка что-то тихо ответила веснушчатому, и их компашка наконец отлипла от места, направляясь к дверям.
Я проводил взглядом её серый кардиган, дождался, пока они скроются в дверном проёме, и только тогда оттолкнулся от стены.
— Пошли, — бросил я.
Толпа двигалась вязко, с привычной неохотой: сонные лица, пустые терки, залипание в телефонах. Я не пялился на неё в открытую, в этом не было нужды. Я чувствовал её присутствие кожей, как радар ловит сигнал. Она шла чуть впереди, прижатая к стене своей маленькой «стайкой». Веснушчатый семенил слева, почти касаясь её плечом. Оберегал, как преданный пес.
Обычно люди инстинктивно чувствовали моё приближение. Поток просто расступался, оставляя вокруг меня метр пустоты, но сейчас эта дистанция мне только мешала. Чтобы подойти вплотную и не спугнуть её раньше времени, мне нужно было буквально раствориться в этой серой массе.
Я притормозил на секунду, давая толпе спрессоваться, и выверил траекторию. Это не было погоней в открытую, скорее мягкое, незаметное смещение на полшага в сторону, затем еще на одно. Ровно столько, чтобы наши линии пересеклись в самой узкой точке у поворота.
Макс и Кирилл шли за спиной, не задавая вопросов. Они слишком хорошо знали этот мой взгляд и привыкли не лезть туда, где я сам решал, как расставлять фигуры.
Ещё шаг. Дистанция в ноль. Я видел край её серого рукава и то, как она судорожно дернула его вниз, пряча ладонь. Жест защиты, ясный как день. До меня долетал обрывок её фразы, тихий голос, который почти тонул в гуле коридора, но для меня он перекрывал все остальные звуки.
В момент, когда поток дернулся вперед, я сделал последний шаг. Моё плечо врезалось в её не грубо, но достаточно весомо, чтобы сбить её с ритма и заставить пошатнуться.
Я замер на долю секунды, имитируя случайную заминку в толкучке, и медленно повернул голову, глядя прямо в упор.
— Смотри куда идёшь, — произнес я ровно, просто фиксируя факт.
Её зрачки на мгновение расширились и в них отразилось оцепенение. Монашка явно не рассчитывала, что я снова выцеплю именно её в этой безликой толпе первокуров. Замерший взгляд выдавал её: она надеялась остаться невидимкой, но я уже зацепил её своим вниманием.
Я задержал взгляд на мгновение дольше, чем того требовала случайная авария. Ровно столько, чтобы она почувствовала мой вес, мой запах, мою неизбежность. И только потом отпустил.
Я развернулся и пошел дальше, не оборачиваясь. За спиной засуетился веснушчатый, она что-то сбивчиво зашептала в ответ, но слова уже не имели значения. Главное, я почувствовал этот сбой в её системе. Она среагировала. Молекулы воздуха между нами пришли в движение, и я едва заметно усмехнулся. Механизм запущен. Игра сдвинулась с мертвой точки.
***
Я высиживал эту пару, как срок в одиночке. Время тянулось вязко, липко, будто застряло в перегретом моторе. Препод что-то втирал про основы, но я почти не вникал — всё это было слишком элементарным, чтобы тратить на это ресурсы.
В голове пульсировало другое: её сбой. Та короткая, едва уловимая пауза, когда я задел её плечом. Девушка не просто пошатнулась, она потеряла внутреннее равновесие. Её чуть удивленный, чуть испуганный взгляд говорил яснее всяких слов: она до последнего надеялась, что я про неё забыл. Ошиблась. На долю секунды она превратилась в натянутую струну, которая только и ждет, чтобы по ней ударили медиатором.
Я провёл большим пальцем по краю стола, чувствуя шероховатость дерева, и криво усмехнулся. Моя Мурашка продолжала вибрировать.
Когда пара закончилась, я не стал задерживаться. Макс что-то задвигал про субботу, Кирилл вкидывал свои варианты, но я лишь отмахнулся, бросив короткое:
— Потом.
Они переглянулись, но вопросов задавать не стали.
На улице ветер прошивал куртки насквозь, унося обрывки студенческого трёпа в сторону парковки. Я занял своё место у перил, привычно щёлкнул зажигалкой и затянулся. Дым наполнил легкие, вытесняя запах дешёвого университетского кофе.
Я не искал её взглядом. Мне не нужно было суетиться или рыскать по сторонам, я и так кожей чувствовал, где она.
Они стояли в сквере от недалеко входа, на своём привычном месте, под старыми липами. Та же свита: смешливая русая девчонка, вечно строчащая что-то в телефоне, тихая, серьезная брюнетка-наблюдательница и веснушчатый «телохранитель», который так старался казаться своим, что выглядел просто жалко. А она... она пыталась быть нормальной. Кивала, слушала, даже разок коротко улыбнулась, одними уголками губ.
Но я знал: она чувствует мой взгляд на затылке. Это как статика перед грозой. И когда её взгляд, наконец, сорвался и скользнул по сторонам, он предсказуемо воткнулся в меня.
Я не отвёл глаз. Просто стоял, вбивая своё присутствие в её сознание. Спокойная, ровная фиксация, как прицел на мишени.
Сначала она держалась, но потом пришло понимание: я не отпущу. Её улыбка не просто исчезла, она стерлась, обнажив тот самый испуганный и одновременно дерзкий взгляд. Секунда. Две. Воздух между нами стал тяжелым. Я едва заметно прищурился, оценивая её, как новую деталь в гараже, и только после этого медленно выдохнул дым в сторону.
Когда я снова посмотрел на них, она уже что-то беззвучно шевелила губами, отвечая подруге, но её плечи застыли в напряжении. Дружок Мурашки снова придвинулся ближе, заглядывая в лицо, пытаясь поймать её взгляд, но она кивала ему невпопад, чисто механически, как заведенная кукла.
Уверен, её мысли были уже не с ними. Они застряли здесь, у этих перил, рядом со мной.
— Ты сегодня какой-то задумчивый, — Макс встал рядом, проследив за моим взглядом. — Обычно ты так только на стартовую черту смотришь, Яр.
— Есть на что посмотреть, Макс. Есть на что, — я бросил окурок и раздавил его подошвой, медленно, с наслаждением.
Время вышло. Гул голосов на крыльце разом оборвался, сменившись топотом сотен ног: толпа хлынула к дверям, втягиваясь в здание корпуса. Я не спешил. Наоборот, я дал ей уйти вперёд, максимально отпуская невидимый поводок, но не спуская с неё глаз.
Иногда не нужно давить в открытую. Нужно оставить человека в тишине, чтобы он сам начал оглядываться и искать твою тень в каждом углу. Чтобы эта тишина начала орать моим голосом.
К следующей перемене я уже точно знал, где она всплывет. Не потому, что следил — хищнику не нужно бегать за добычей, достаточно знать тропы к водопою. Первокуры предсказуемы до тошноты: они ходят одними и теми же маршрутами, как по наезженной колее.
Я не стал спускаться в холл. Завис на лестничном пролёте, прислонившись к ледяному стеклу окна. Отсюда коридор просматривался как на ладони.
Она появилась в окружении своей свиты. Подруга что-то активно вещала, парень привычно нависал над ней, а Мурашка она шла чуть позади, в своём вечном коконе. Тетрадь прижата к груди, пальцы утонули в растянутых рукавах. Она выглядела так, будто в любой момент готова была просто раствориться в воздухе, если на неё посмотрят слишком пристально.
Я оттолкнулся от подоконника и пошёл на перехват. Никакой спешки, просто случайное пересечение орбит.
Они замерли у стенда с расписанием. Пока девчонки спорили, а веснушчатый усердно копался в телефоне, пытаясь изобразить занятость, я подошёл вплотную. В нос ударил запах озона и мокрых лепестков. Словно она принесла с собой в этот душный корпус охапку полевых цветов, только что попавших под грозу.
Я протянул руку и медленно, почти лениво, подцепил свободный нижний угол бумажного листа. Две верхние кнопки, удерживающие расписание, сухо хрустнули в пазах доски, когда я потянул плотную бумагу на себя. Я чуть отогнул её, заставив острый край намеренно мазнуть по её обнаженному запястью. Она вздрогнула так, будто я прижег её бычком.
— У вас же сегодня экономика, да? — спросил я, изучая четкую сетку аудиторий и часов. Голос звучал буднично, почти дружелюбно.
Она замерла. Я чувствовал, как её дыхание сбилось.
— Да... — выдохнула она. В этом одном слове было столько напряжения, что можно было заряжать аккумуляторы.
Я чуть опустил голову, позволяя нашим взглядам сблизиться.
— Аудиторию сменили. Вторая на третьем этаже. Здесь старое расписание, — я произнёс это так уверенно, что она просто кивнула, даже не сделав попытки перепроверить информацию. В её глазах мелькнула растерянность. Она приняла мою ложь как единственный ориентир в этом внезапно сузившемся пространстве.
— Серьёзно? — паренёк нахмурился, вклиниваясь между нами. Пытался строить из себя защитника, но выглядел как щенок, который лает на проезжающую фуру.
— Угу, — я отступил на полшага, освобождая им пространство, и убрал руки в карманы куртки. — Поторопитесь, препод там лютый.