Дрожи от меня. Вместо сердца.

ВНИМАНИЕ: ОТ АВТОРА

Добро пожаловать во вторую главу истории, где правила игры диктует уже не страсть, а инстинкт выживания.

Прежде чем вы откроете книгу, я хочу предупредить: здесь нет идеальных путей и простых решений. Это история о взрослении через шрамы, о предательстве, которое выжигает изнутри, и о прощении, которое требует больше мужества, чем любая драка.

Если вы не готовы к погружению в серую зону морали, где нежность пробивается сквозь сталь вопреки здравому смыслу, возможно, эта дорога не для вас. Но если вы готовы пройти этот путь до конца — добро пожаловать.

Строго 18+

Послесловие:

Мы продолжаем этот путь там, где цена ошибки стала запредельной, и я надеюсь, что вы прочувствуете каждый излом этой главы. Эта книга — исследование того, как трансформируется одержимость, когда на смену жажде обладания приходит инстинкт защиты.

Я буду искренне признательна за ваши мысли в комментариях. Как вы считаете, где заканчивается забота и начинается тотальный контроль? Можно ли построить общее будущее на обломках прошлого, которое ещё кровоточит? Мне важно знать, как вы воспринимаете это взросление через боль и что заставляет вас верить или сомневаться в выборе героев.

Впереди ждет время горькой правды и исцеления, которое порой ранит сильнее самой травмы. Спасибо, что остаетесь рядом и разделяете этот непростой путь со мной. Давайте обсудим всё, что осталось между строк, я жду ваших откликов с первых глав.

Чувствуйте. Прощайте. Дрожите.

Глава 1.

Лев.

В аудитории стоял сонный гул. Препод монотонно бубнил что-то про макроэкономику, но для нашего ряда мир сузился до вполголоса брошенных фраз. Я сидел с Киром. Он парень попроще, чем Яр, язык за зубами держать не умеет, если правильно нажать на нужные рычаги.

Я лениво крутил в пальцах ручку, делая вид, что фиксирую тезисы, а на самом деле технично выуживал информацию. Как профессионал, подсекающий крупную рыбу.

Я смотрел на Яра, сидящего за соседней партой, и видел всё то же упрямое отражение самого себя, только в другом спектре. Мы всегда были одной бандой, одним целым, но при этом вечными соперниками. В детстве мы часами спорили, как лучше стащить ключи от отцовского гаража: Яр предлагал просто вынести дверь к чертям, а я уже вырисовывал план, как выкрасть их из кармана пиджака, пока батя спит. Одна цель, одна дорога, но методы всегда разные.

Яр — это огонь и хаос. Он прёт напролом, вскрывая этот мир ломом. Я — холодный расчет и тишина. Мы всю жизнь доказывали друг другу, чей подход эффективнее: его стихийная мощь против моего ледяного интеллекта. Эти «психологические шахматы» на живых людях всегда были нашей главной страстью.

Я уже пробил общие слухи: какой-то недавний замес с «охотниками», периодический гнёт девчонки, а теперь и пафосные спасения Слишком много непонятной суеты, слишком много лишних движений для того, кому «ровно». Но я знал главное: если Яр её выделил, если так вцепился в эту серую мышку, значит, в ней есть что-то стоящее. У брата звериная чуйка на интересные экземпляры. Она достойна нашей игры.

— И что, — я чуть склонил голову к Киру, не отрываясь от тетради, — наш грозный Волк реально верит, что она святая? Или просто решил сменить тактику?

Кир хмыкнул, прикрывая рот ладонью от препода:

— Да чёрт его знает, Лев. У неё там парень есть, Дима. Из их же деревни. Там, по ходу, всё максимально целомудренно: за ручки держатся, в щёчку целуются. Яр её поначалу жестко прессовал, ну, ты знаешь его манеры, ломился танком, а потом притих.

Я замер. Это было красиво. Яр никогда не притихает просто так.

— Притих? После чего?

— Да после того клуба... — Кир замялся. — Что там между ними реально происходит — Яр молчит как партизан, но после той ночи он её пальцем не трогает. Только рычит на всех, кто в её сторону дышит. Охраняет, как цепной пес.

Я сделал пометку на полях: «Защита вместо нападения». Значит, брат либо по-настоящему испугался своих чувств, либо она дала ему такой отпор, что его хвалёная самоуверенность дала трещину. Или... она открылась ему так, что он решил — её нельзя ломать привычными методами.

— Проводили несколько раз время с девчонками: на байках катали, на «Стекляшку» ездили. Нормальные девчонки оказались. И Яр с Зи постоянно куда-то уединяются...

— А этот Дима? — я перевел взгляд на Кира. — Яр ведь не из тех, кто терпит массовку на своем поле.

— О-о, там всё сложно, — Кир азартно подался ближе. — Яр под него копал. Говорит, нарыл кучу дерьма, там за пацаном хвосты тянутся такие, что мало не покажется. Но на Зину выливать не хочет. Сказал — не время ещё. Мол, она не вывезет сейчас этой правды. Бережет её, прикинь? Наш Яр!

Я едва заметно усмехнулся. Мой импульсивный брат решил поиграть в благородство. Он прячет от неё грязь, думая, что так сохранит её свет. Глупец. Тьму нельзя спрятать, от неё нужно давать противоядие.

Яр зовет её «Мур», приручает, как зверька. Он думает, что запер её в своей тени, не понимая, что просто подготовил почву для меня. Он действует грубо, как с сорняком, хотя этот «цветок» явно требует другого обращения.

Я щёлкнул крышкой зажигалки. Сталь против огня. Галантность против ярости. Раз он утверждает, что она для него ничего не значит, я с удовольствием вступлю в эту хватку. Посмотрим, чей метод окажется для нашей монашки притягательнее.

— Что ещё за ней числится? — я закинул удочку поглубже.

— Да что... Деревенская она. Каждые выходные этот Дима её забирает, и они укатывают к себе. Она там как в коконе: ни тусовок, ни шмоток, ни мажоров. Яр — единственный, кто пробил эту стену. Но, кажется, он сам застрял в обломках.

Я снова щелкнул ручкой. Картина складывалась. Яр защищает её от правды о Диме, защищает от универа. Он строит вокруг неё забор, надеясь, что она останется его Мур. Но я видел её глаза. Ей не нужен забор. Ей нужен тот, кто откроет ей дверь в настоящий мир, а не в этот суррогат из деревенских свиданий и байкерского романтизма.

«Не время еще, говоришь, брат?»— подумал я, глядя в окно, где на парковке блестел мой спорткар. — «А я думаю, время пришло. Только правда освобождает. И если ты боишься её расстроить, это сделаю я. Но так изящно, что она сама придет ко мне за утешением».

Я представил, как Зина узнает о подвигах своего Димы. Ее тихий мирок должен был рухнуть. В этот момент рядом не должно быть рычащего Яра. Рядом должен быть кто-то, кто подаст платок, процитирует нужную строчку и назовет её Люминией.

— Кир, — я посмотрел на парня. — А где они обычно встречаются по выходным? На какой остановке?

— Да у центрального входа, — пожал плечами Кир. — Там вечно этот жигуль Димин коптит. А что?

— Да так, — я снова улыбнулся своей самой вежливой улыбкой. — Просто люблю точность в деталях.

Яр всегда брал силой, но я возьму знанием. Если Дима — это «грязь», которую Яр так старательно прячет, то я сделаю её видимой. Я не стану смеяться над её обманутым доверием. Я просто покажу Люми, что её чистый мир держится на гнилых подпорках и двойном дне, о которых она даже не подозревает.

Её свет заслуживает лучшей оправы, чем деревенский парень, ведущий свою тайную игру, и агрессивный брат с его байкерским романтизмом. Яр боится, что правда её сломает. Я же уверен, она её освободит.

Ты так боишься её сломать, брат, что сам стал её заложником. Но в этой партии побеждает не тот, кто сильнее сжимает кулаки, а тот, кто знает, в какой момент нанести удар правдой. Твои секреты — это мой джокер. И я готов его разыграть.

***

Раскопать инфу о Диме было несложно. Часть Яр сам вывалил вечером под пиво. Его явно распирало от того, что он знает правду, которую не может сказать монашке. Остальное добавили мои собственные источники.

Мне до зуда в ладонях хотелось посмотреть на этого героя ее романа. Почуять его запах, понять, на чём держится этот хрупкий деревенский мир Люминии. Поэтому в субботу я не пожалел времени.

Я припарковал свой графитовый Porsche в тени деревьев, чуть поодаль от главного входа. В тусклом октябрьском свете полированный графитовый металл казался почти чёрным. Я сидел внутри, окутанный запахом дорогой кожи, и ждал.

А вот и он. Старый, дребезжащий жигуль вкатился во двор, дребезжа каждой деталью. Инородное тело на фоне современных корпусов. Дима вышел из машины, поправляя куртку. На первый взгляд типичный «хороший парень» с мягкими чертами лица и добрым взглядом. Симпатичный и по-своему породистый, но эта порода полевая, не рафинированная. Деревня.

В его облике еще слишком много мальчишеского, но каждое движение уже выдавало неоправданный вызов и скрытую настороженность побитого пса. Он отчаянно пытался казаться старше, чем был на самом деле, но на фоне тех, кто уже переступил порог взрослой жестокости, эта игра выглядела почти жалко.

Дима не сразу заметил меня, но его взгляд почти мгновенно зацепился за мой автомобиль. Я видел через тонированное стекло, как он замедлился, оглядывая Porsche. В его глазах отразилось инстинктивное понимание: эта вещь здесь лишняя. Слишком дорогая, слишком хищная.

Он ещё не знал, кто внутри, но уже ощетинился на сам факт присутствия такой силы на парковке.

Я толкнул дверь и вышел. Щелчок замка в утренней тишине прозвучал как взвод затвора.

Дима замер. Я непринужденно направился к нему.

— Привет. Ты Дима? — я остановился в паре шагов, привычно пряча руки в карманы кашемирового пальто.

Он смерил меня взглядом с ног до головы. Мой прикид, манеры и тачка за моей спиной — всё это было частью одного пазла, который вызывал у него глухое раздражение.

— Привет. Да, я. А ты кто?

— Меня зовут Лев, — я выдал свою самую обезоруживающую улыбку, ту самую, которой в Лондоне открывал двери закрытых клубов. — Перевёлся только, вот, знакомлюсь понемногу со студентами.

— Я не студент, — буркнул он, уже собираясь отвернуться к машине.

— Знаю, — я понизил голос, делая его чуть более веским. — Ты парень Зины.

Дима замер. Медленно развернулся. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щелки. Сканирует. Ревнив, это я считал за секунду. В его мире за разговор о «его девчонке» принято бить в морду, но что-то заставляло его помедлить.

— Откуда ты знаешь Зину? — процедил он.

— Да кто в этом универе её не знает? — я чуть повел плечом, небрежно и легко. — Она у тебя такая... другая. Редкий экземпляр для этих мест.

— Чё это значит? — Дима сделал шаг вперед. В воздухе отчетливо запахло агрессией.

В этот момент двери общаги распахнулись. Зина вышла на крыльцо, кутаясь в удлинённую кофту, и застыла. Её взгляд метнулся от Димы ко мне. В омутах её глаз отразилась такая смесь чувств, что я едва не зааплодировал: узнавание, недоумение и... страх.

Она смотрела на Диму, как смотрят на взведенный курок. По тому, как она сжалась, я понял: она уже слышит, как внутри него заводится мотор слепой ревности. Моё появление, наглое обозначение ещё одного Волкова в её жизни, стало для неё последним предупреждением.

Я понимал, что подставляю её. Но если Яр в своей охоте привык ломиться сквозь кусты, ломая саму добычу, то я предпочитал убирать опоры. Сначала этого деревенского ревнивца, затем иллюзию защиты, которую давал ей брат. Я выжигал её мир до основания не из жестокости, а ради чистоты эксперимента. Чтобы в итоге, когда пыль уляжется, ей просто не к кому было идти, кроме меня.

— Привет, Зина, — я поздоровался первым, заставляя её сфокусироваться на мне.

— Привет, Лев... — она выдохнула имя так тихо, что Дима дернулся.

— А я тут с твоим парнем болтаю. О тебе, — я продолжал улыбаться, наслаждаясь тем, как натягивается невидимая струна между нами тремя.

Зина перевела взгляд на Диму. Она смотрела только на него, будто искала защиты, но я видел, как мелко дрожали её пальцы, сжимающие лямку сумки.

— Обо мне? — переспросила она, и в её голосе появилась дрожь.

— О тебе, Люми, — я специально использовал это имя при нем. — О том, как тебе повезло с таким верным рыцарем. Дима как раз рассказывал, как часто он тебя навещает.

Дима дернул подбородком, услышав это странное, колючее имя. Он явно не понимал, что оно значит, но чувствовал, как оно метит территорию, которую он считал своей. Его кулаки сжались, а взгляд стал ещё тяжелее. Я видел, как он напрягся. Он не понимал моей игры, чувствовал подвох, но не мог зацепиться за слова. Он выглядел рядом с ней как грубая деревянная подставка под хрустальную вазу.

«Боже, Зина,— подумал я, глядя на её бледное лицо, — неужели ты и правда думаешь, что это твой предел? Неужели ты готова провести жизнь в тени этого парня, когда весь мир может лежать у твоих ног?»

Я смотрел, как Дима по-хозяйски кладёт руку ей на плечо, и внутри шевельнулось холодное презрение. Яр почему-то медлил с правдой. Он слишком дорожил её хрупким спокойствием, чтобы нанести удар. Но у меня не было причин для жалости. Я собирался не просто открыть ей глаза, а показать, насколько этот Дима ей не ровня. Сделать это так тонко, чтобы она сама отпустила его руку, почувствовав на ней не тепло, а липкую грязь.

— Ладно, не буду вам мешать, — я кивнул обоим, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Удачных выходных в деревне. Говорят, там сейчас чудесный воздух.

Я уходил, кожей чувствуя, как Дима сверлит мою спину взглядом, а Зина стоит, не в силах пошевелиться. Мой первый ход был сделан. Я не сказал ни слова лжи, я просто подсветил ту пропасть, которая уже начала разверзаться под их ногами. Я посеял в их маленьком раю семена хаоса, и теперь мне оставалось только ждать, когда они дадут первые всходы.

***

Зина.

Я стояла возле своего парня, и мне казалось, что воздух вокруг превратился в густой кисель. Дима, мой Дима, был очень напряжённый, а рядом с ним этот холёный, невозмутимый Лев. Его пальто стоило больше, чем автомобиль, на котором мы собирались ехать домой.

— Удачных выходных, — бросил Лев, и это его «Люми» повисло в воздухе, как ядовитый туман.

Как только дверь его машины захлопнулась и мотор породисто рыкнул, прощаясь, Дима резко развернулся ко мне. Его лицо пошло красными пятнами.

— Это ещё кто такой? — он не спросил, он выплюнул эти слова мне в лицо, обдавая жаром своего гнева. — Люми? Он тебя как сейчас назвал, Зин? Что это за херня? Что за кликуха собачья?

— Дима, я... я не знаю, — судорожно сжала лямку сумки, чувствуя, как начинают дрожать колени. — Я вижу его второй раз в жизни. Он вчера в столовой подошёл, просто познакомиться...

— Просто познакомится? — Дима сделал шаг ко мне, почти прижав к дверце машины. — У нас в деревне коровам так имена дают, слышишь? Откуда у этого холёного выродка на таком корыте личные прозвища для моей девчонки? О чём вы болтали?

— Ни о чём! Дима, пожалуйста, не начинай, — я почти шептала, оглядываясь на окна общаги. — Он сказал, что он брат Ярослава. Двоюродный.

Дима замер. Его рука, собиравшаяся открыть дверцу, застыла на ручке. Он медленно перевел взгляд на дорогу, где только что скрылся хищный силуэт машины Льва, и я увидела, как его челюсть сжалась.

— Брат? — голос стал тихим и хриплым, отчего мне стало ещё страшнее. — Ещё один Волков? Мало одного придурка, теперь этот... хлыщ. А я думаю на кого он похож...

— Он просто приехал! Дима, я тут при чем? Я не просила его подходить! — слёзы уже жгли глаза. — Поехали домой, пожалуйста. Я просто хочу в деревню, к маме...

— К маме она хочет! — Дима внезапно ударил кулаком по крыше авто, и старое железо жалобно лязгнуло. — Они тебя за дуру держат, Зин! Окружили со всех сторон. А ты стоишь, глазками хлопаешь! Люми он ее называет... Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит? Как будто ты их общая подстилка, которую они по очереди окучивают! Мур, Люми....что, мать твою, за интимные прозвища?

Меня будто ударили наотмашь. Я задохнулась от этой грубости. Мой добрый, заботливый Дима, который обещал меня защищать, сейчас втаптывал меня в грязь похлеще любого из пацанов Яра.

— Замолчи... — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится первая горячая слеза. — Замолчи сейчас же.

— А чё замолчать? Правда глаза колет? — он сорвался на крик, не обращая внимания на прохожих студентов. — Садись в машину! Я тебе покажу, как с волками якшаться.

Он рывком открыл мне дверь, и я послушно села, сжавшись в комок. Меня обдало запахом старой обивки и ощущением какой-то липкой безнадежности. Дима сел за руль, с силой воткнул передачу, и машина, дернувшись, сорвалась с места.

Дима молчал всю дорогу до выезда из города. Вцепился в руль, челюсти ходили ходуном. Старенький мотор жигулей надрывно ревел, будто разделяя его бешенство. Я прижалась к двери, стараясь стать как можно меньше, и смотрела на проплывающие мимо серые заборы промзоны.

Тишина в салоне стала невыносимой, давящей. А потом он глухо, с каким-то липким подозрением в голосе выдал:

— Ты с ними спишь?

Я аж закашлялась от неожиданности, глотая воздух. В ушах зашумело.

— Дима... ты в своем уме? Что ты такое говоришь?!

— А я уже не знаю! — он резко крутанул руль, обгоняя грузовик, и машина опасно накренилась. — Вырвалась в город, в общагу... Кто знает, как ты там вертишься перед ними всеми. Может, есть ещё кто-то, о ком я не знаю? На кого ты ещё так глазками стреляешь?

— Дима! — я почувствовала, как по щекам снова потекли слёзы. — Мы с тобой почти каждый час списываемся! Я из библиотеки в общагу и обратно. О чём ты вообще думаешь? Ты же меня знаешь...

— Я знал ту Зину, которая из деревни не выезжала! — рявкнул он, ударив ладонью по приборной панели. — А сейчас я вижу бабу, вокруг которой кружат волки. И ты не бежишь от них, Зин. Ты стоишь и слушаешь их сказки. Думаешь, я не видел, как ты на этого Льва смотрела? У него на лбу написано: «куплю тебя и не замечу».

— Я на него не смотрела! Я испугалась! — сорвалась на крик, перекрывая шум мотора. — И Ярослав... он хоть и задевает меня, как и других студентов, но он другим просто не даёт меня трогать! Это всё!

— Просто не даёт? — Дима горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что мне стало физически душно. — Запомни, Зина: такие парни ничего не делают просто так. Если они тебя охраняют, значит, готовят к обеду. И если я узнаю, что ты хоть на шаг к ним ближе подошла, чем положено...

Он не договорил. Это тяжелое, липкое молчание напугало меня. Он будто уже вынес мне приговор, не имея на то ни единого доказательства.

Весь остаток пути до деревни мы не проронили ни слова. Я думала о том, что Яр, при всей его грубости, никогда не называл меня бабой, Лев разглядел во мне свет. А мой родной человек видел во мне только потенциальную предательницу.

Внутри всё сжималось от этого обвинения. Да, я предала его. Не на словах, а на деле. Я предала ту Зину, которая покорно ждала Диму, которая должна была быть чистой и верной. Потому что с Яром всё было иначе. С ним я не просто целовалась, я плавилась. От его низкого «Мур» у меня по коже бежали такие мурашки, что кружилась голова. С ним я познала весь спектр: от ледяного страха до бешеного адреналина, от которого звенит в ушах, и, наконец, до того самого спокойствия, которое бывает только в эпицентре шторма.

А ещё... я дважды теряла связь с реальностью в его руках. Те крышесносные мгновения, когда мир рассыпался на искры от ласк Ярослава, когда я кончала, забыв собственное имя. Для Димы я была хорошей девочкой, а Яр вытащил из меня женщину, о существовании которой я и не подозревала.

Глава 2.

Зина.

Когда мы въехали в деревню и за окном замелькали знакомые покосившиеся заборы, я впервые поймала себя на мысли, что не чувствую облегчения. Раньше этот вид означал покой, теперь — удушье.

Раньше Верхнебор был моим спасением. Всё то время, что я училась в университете, мне казалось, что я живу в двух параллельных мирах. В одном был Северск с его безумным ритмом, давящими стенами аудиторий и хаосом, который принёс в мою жизнь Ярослав. Там я была Мурашкой, там каждый день был борьбой, и там воздух был пропитан запахом его кожи, сигарет и опасности. А в другом мире — здесь, в деревне, меня ждала тишина, предсказуемость и Дима.

Я привыкла думать, что стоит мне пересечь невидимую границу между городом и лесом, как шторм по имени Яр утихнет. Что здесь, среди покосившихся заборов и знакомых с детства лиц, я снова стану прежней Зиной.

Но сегодня, глядя в окно дребезжащего жигуля, я впервые поняла: гавань высохла. Тишина больше не дарила покоя, она давила.

Дома должно быть безопасно, но сейчас мне казалось, что я просто переезжаю из одной клетки в другую. В той, городской, прутья были из холодной стали и пахли чужим, пугающим миром Ярослава. А в этой, деревенской, прутья оказались ржавыми и скрипучими. Они насквозь пропитались запахом прелого сена, дорожной пыли и едким выхлопом старой машины, который десятилетиями въедался в обивку сидений. Дима был частью этой клетки. Он отчаянно хотел меня «сохранить», оставить той удобной девочкой, которую он знал всю жизнь. Но он не понимал: спасать уже некого. Та Зина осталась где-то на заднем сиденье мотоцикла Яра, в тот самый момент, когда впервые позволила себе не бежать от шторма, а дышать им.

— Чего молчишь? — буркнул он, подъезжая к моему дому. — Приехали. Иди к матери, лицо умой, а вечером я зайду. Поговорим о твоем университете.

Я молча вышла из машины. Видела, как из окна выглянула мама, махая мне рукой, и стало невыносимо стыдно. Не за поцелуи с Яром, а за то, что я больше не хочу здесь быть.

Дима зашёл за мной около восьми. Его лицо было серым, непроницаемым.

— Пошли к озеру. Поговорить надо.

Дима шел впереди, тяжело топая по сухой траве, и я чувствовала, как между нами натягивается колючая проволока. Когда мы дошли до старого мостика, он резко обернулся. Лицо Димы в сумерках казалось серым и чужим.

— Я всё думал, Зин, — начал он, и его голос был пугающе спокойным, лишенным привычной теплоты. — Эта общага, этот город они портят тебя. Ты привозишь оттуда чужие слова, чужие взгляды. Ты смотришь на меня так, будто я тебе мешаю.

— Дима, я просто учусь! — попыталась сделать шаг к нему, но он выставил руку вперед.

— Нет, ты не просто учишься. Ты там «вертишься». Эти Волковы, эти мажоры они не просто так вокруг тебя кружат. Я завтра поговорю с твоими родителями, по-взрослому. Мы вернём тебя домой, Зина. Переведешься на заочку или найдём другой вариант. Тебе не место среди этой грязи.

— Что?! — я задохнулась от возмущения. — Ты не имеешь права! Это моё образование, моё будущее! Ты хочешь запереть меня здесь, в этой глуши, просто потому что тебе что-то привиделось?

— Я хочу спасти то, что от тебя осталось! — рявкнул он, внезапно теряя самообладание. — Пока ты окончательно не стала такой, как все эти городские бабы!

— Да ты сам всё придумал! — я закричала, и мой голос сорвался на хрип. — Ты сам выдумал мне измены, сам обиделся и сам меня же виноватой делаешь! Ты портишь мне жизнь, Дима! Ты просто боишься, что я стану умнее, успешнее, что я увижу мир, в котором нет места твоим подозрениям!

Я попыталась обойти его, чтобы уйти, но Дима резко перехватил мои руки. Его пальцы впились в запястья с такой силой, что я вскрикнула.

— Пусти! Мне больно! — я рванулась, но он держал намертво, глядя мне прямо в глаза с какой-то фанатичной, пугающей убежденностью.

— Больно? А мне не больно смотреть, как ты ускользаешь? — он тряхнул меня, и я увидела, как его пальцы побелели от напряжения. — Ты никуда не поедешь в понедельник. Мы это решим по-семейному.

Он сжимал всё сильнее, и я чувствовала, как под его ладонями лопаются мелкие сосуды. В его глазах была какая-то слепая ярость и желание подчинить.

Я со всей силы толкнула его в грудь. От неожиданности он разжал пальцы, и я отшатнулась, едва не упав.

— Не подходи ко мне! — я попятилась, прижимая руки к груди. На нежной коже уже проступали багровые пятна: отчетливые следы его захвата.

Я развернулась и побежала к дому, не разбирая дороги. Яр никогда не держал меня так. Он мог крепко сжать, при этом не раня кожу, мог припереть к стене так, что вышибало дух, он властвовал, забирая всё пространство вокруг себя. Но в его силе всегда был жар, вызов, какой-то сумасшедший адреналин. А здесь... здесь была только унизительная, «бытовая» боль.

Дима не пытался меня покорить, он пытался меня проучить, как нашкодившую девчонку. Яр смотрел на меня как на равного противника или желанный приз, а Дима сейчас смотрел как на провинившуюся скотину.