Не смей бежать... просто бойся до смерти

...простобойся до смерти.

«Встреча двух личностей подобна

смешению двух химических веществ:

если есть хоть какая-то реакция,

меняются оба элемента»

Лера.

— Лерка, ну ты и ювелир! Еще пара миллиметров влево, и мы бы праздновали не новоселье, а твой перелом пальца!

Ксюша со смехом перехватила у меня из рук тяжелый строительный молоток и бросила его в открытый ящик. Тот отозвался глухим металлическим грохотом. Я устало выдохнула, вытирая локтем лоб, и сделала шаг назад.

Старая, потемневшая от времени картина в тяжёлой деревянной раме теперь висела ровно по центру в коридоре. Единственная стоящая вещь, оставшаяся от родителей. На фоне простеньких, едва просохших светлых обоев она смотрелась странно, как привет из прошлой, сытой и безопасной жизни. Но без нее здесь было совсем пусто.

— Зато висит, — я попыталась улыбнуться, хотя плечи ломило от усталости так, словно я весь день разгружала вагоны. — Пойдем на кухню. Силы официально на исходе.

Наша «банкетная зала» представляла собой зрелище одновременно комичное и грустное. Всего две недели назад я судорожно подписывала документы и забирала ключи в агентстве. Две недели абсолютного хаоса: переезд, коробки, попытки отмыть вековую грязь за прежними хозяевами. На полноценную мебель денег, естественно, не осталось. Все мои сбережения подчистую сожрали первый взнос по ипотеке, пошлины и бесконечные справки.

Поэтому сейчас в центре кухни вместо стола высилась огромная картонная коробка из-под холодильника, накрытая яркой одноразовой скатертью в цветочек. На ней сиротливо, но гордо ютилось наше «богатство»: пузатая миска с наструганным на скорую руку оливье, сковородка с горячей золотистой жареной картошкой и торт «Рыжик» из супермаркета за углом. Рядом скромно стояла бутылка самого дешевого полусладкого вина. На дорогое у меня просто не поднялась рука.

Ксюша с размаху усадила свою пятую точку на единственный уцелевший табурет, который я успела притащить со старой съемной квартиры. Мне же досталась перевернутая пластиковая банка из-под шпатлевки.

— Ну, за хозяйку! — Ксюша звонко чокнулась со мной пластиковым стаканчиком. — Лерка, ты просто танк. В хорошем смысле. Я до сих пор поверить не могу, что ты это сделала. Год назад, когда... ну, когда в горах эта лавина сошла... я думала, ты вообще не выкарабкаешься.

При упоминании родителей в груди привычно заболело. Прошел год, а легче не становилось, просто боль притупилась, превратившись в постоянный фоновый шум. Смерть мамы и папы в том проклятом туристическом походе перевернула всё. Своей квартиры у них никогда не было, всю жизнь мотались по съемным углам. После них остались только старенькая, полуживая машина, куча долгов, которые мне пришлось закрывать, и полная пустота.

Я осталась в двадцать лет одна. Без тыла. Без права на ошибку.

— У меня просто не было выбора, Ксюх, — я сделала глоток кислившего вина и потянулась за картошкой. — Либо пахать как проклятая на трёх работах и отдавать половину заработка за чужую аренду, либо рискнуть. Когда эта квартира всплыла на торгах Росимущества, арестованная за долги, я поняла — это мой единственный шанс. Мне Пётр Валерьевич из агентства по знакомству шепнул про этот аукцион. Я месяц жила как в тумане, караулила его под дверями, спала по три часа, собирая чёртовы справки, чтобы успеть подать документы. Да, квартира убитая в хлам. Зато цена была ниже себестоимости. И район нормальный: окна во двор, на детскую площадку, а не на свалку или промзону.

— Кредит, конечно, лютый, — Ксюша сочувственно вздохнула, отправляя в рот ложку салата. — Сколько тебе ещё?

— Лет десять, если не помру на этих трёх работах, — я невесело усмехнулась. — Но знаешь... когда я сегодня заперла замок изнутри, я впервые за год почувствовала, что могу дышать. Я дома. Это мои стены. Пусть облезлые, пусть ремонт продвигается со скрипом, и в углу торчит эта дурацкая стремянка... но никто меня отсюда не выгонит.

— Вот и умница. Хватить хоронить себя раньше времени, прорвемся, бляха-муха! — Ксюша решительно потянулась к торту. — Ты сильная, ты справишься. А ремонт — дело наживное. Через пару месяцев обои доклеишь, диван купим на распродаже, и будет вообще дворец...

Договорить она не успела.

Со стороны входной двери донёсся короткий, уверенный стук. Не громкий, не наглый, а казенный, механический. Так стучат люди, которые делают это по сто раз за день. Я нахмурилась, переводя взгляд на кухонные часы. Почти восемь вечера.

— Ты кого-то ждешь? — Ксюша замерла с пластиковым ножом над тортом.

— Нет. Доставку не заказывала, из ЖКХ вроде все проверки прошли... Может, соседи?

Я поднялась с банки, отряхнула домашние штаны и пошла в коридор. За дверью стоял парень в плотной синей штормовке с наплечным шевроном службы специальной доставки. На плече у него висел тяжелый кожаный планшет, а в руках он держал электронный терминал. Лицо у него было серое и абсолютно равнодушное: классический типаж человека, который за день обходит десятки таких обшарпанных подъездов.

— Лазарева Валерия Дмитриевна? — сухо спросил он, не глядя на меня.

— Да, это я.

— Вам заказное правительственное. Под расписку. Распишитесь, пожалуйста, и дату.

Он протянул мне терминал и стилус. Я вывела закорючку на стеклянном экране, всё еще не понимая, в чем дело. Парень забрал аппарат, протянул мне плотный конверт из грубой серой бумаги и, не прощаясь, заспешил вниз, гулко топая кроссовками по бетонным ступеням.

Я закрыла дверь. В прихожей, под тусклой лампочкой, разглядела штамп в верхнем левом углу. Буквы складывались в аббревиатуру, от которой по коже пробежал озноб: УФСИН России. ФКУ ИК-6.

— Кто там был? — Ксюша уже стояла в дверях кухни, вытягивая шею. Увидев казенный конверт в моих руках, она осеклась. — Лер... Это что, повестка?

— Не знаю, — голос прозвучал тихо.

Пальцы слегка дрожали, когда я надрывала плотный край бумаги. Внутри оказался один лист. Официальный бланк, шапка с гербом, синяя круглая печать внизу и сухой текст. Я начала читать про себя, но уже на третьей строчке буквы расплылись.

— Лерка, не молчи, ты меня пугаешь, — Ксюша подошла ближе и заглянула через мое плечо. Я с трудом заставила себя прочитать текст вслух, спотыкаясь на формулировках: — «Уведомление... Настоящим извещаем, что гражданин Стальной Дамир Абрамович... подлежит освобождению из мест лишения свободы 15 апреля текущего года в связи с окончанием срока заключения... Согласно учетным данным, данная жилая площадь по адресу... является единственным местом регистрации гражданина Стального Д. А., куда он имеет законное право вернуться для проживания после освобождения. Вам необходимо подтвердить актуальность данных, связавшись с инспектором или явившись в кабинет номер 4 до 10 апреля».

Конверт выскользнул из моих пальцев и мягко упал на линолеум.

— Пятнадцатое апреля... — прошептала я, оглядываясь на календарь на стене. — Ксюша, сегодня двадцатое марта. Меньше чем через месяц.

— Так, стоп! Тихо! — Ксюша перехватила мои руки и заглянула в глаза. — Без паники. Давай включим логику. Это какая-то ошибка. Ты купила квартиру абсолютно официально? На торгах! Все документы у тебя, выписка из ЕГРН чистая, ты там одна хозяйка, ну кроме залога банку. Откуда этот УФСИН вообще вылез? Наверное, у них там базы старые, не обновились!

— Да какая ошибка, Ксюх? Тут чёрным по белому написано, что он освобождается и едет сюда, по месту прописки! — в горле встал жесткий ком, не давая вздохнуть. — Видимо, его просто не выписали, когда посадили, забыли или потеряли документы. И теперь он возвращается. Сюда. Ко мне. Зэк. Стальной Дамир... А у меня один диван на всю квартиру! Мне куда его, валетом к себе подкладывать?!

— Твою мать... — Ксюша заглянула в пустую спаленку, где высился только тяжелый старый шкаф. — Ситуация — дрянь, подруга. Полная. Не имеют они права к тебе в частную собственность кого-то подселять!

Я вглядывалась в строчки уведомления, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но там были только сухие инициалы: Стальной Д. А. Ни фотографии, ни года рождения. От суматохи мне даже в голову не пришло посмотреть статью УК РФ, которая была вписана мелким шрифтом в бланк. Раз зэк — значит, уже опасно.

— Так, Лерка, прекрати трястись! — Ксюша забрала у меня листок и пробежалась по нему глазами. — Завтра с утра, прямо к открытию идёшь по этому адресу, в этот кабинет номер четыре. Садишься перед инспектором, выкладываешь документы на собственность и требуешь объяснений! Тебе нужна информация. Без неё мы ничего не решим.

Я молча кивала, глотала слёзы и смотрела на облезлые стены. В воздухе отчетливо пахло катастрофой. До пятнадцатого апреля оставалось меньше месяца, и этот невидимый, безликий, но уже пугающий Стальной Дамир начал выживать меня из моего собственного дома.

***

Маршрутка до филиала уголовно-исполнительной инспекции тащилась через утренние пробки, собирая все светофоры. Я сидела у окна, вжав локти в бока, и невидящим взглядом смотрела на грязный асфальт. На коленях лежала дешёвая синяя папка с выпиской из ЕГРН. Новенький замок-молния заедал, и я механически дёргала его туда-сюда, просто чтобы занять пальцы.

На нужной остановке я почти выскочила из душного салона. По указанному в уведомлении адресу стояло обшарпанное двухэтажное здание из серого кирпича с зарешеченными окнами первого этажа. На крыльце курили двое мужчин в камуфляжной форме.

Я толкнула тяжёлую деревянную дверь и сразу поморщилась от въедливого запаха дешёвой хлорки, смешанной с табачным дымом. Кабинет номер четыре обнаружился в самом конце тёмного коридора, прямо под мигающей люминесцентной лампой.

За столом, заваленным папками-скоросшивателями, сидела плотная женщина в форме с короткими крашеными волосами. На пластиковой табличке у неё на груди значилось: «Инспектор Овчинникова».

— Здравствуйте... Я по поводу уведомления, — я зашла, не зная, куда деть сумку, аккуратно примостилась на край жёсткого стула и подтолкнула к ней серый конверт. — Тут какая-то ошибка. Я меньше месяца назад купила эту квартиру на аукционе Росимущества. Я собственница, единственная.

Инспектор даже голову не повернула. Она придвинула к себе письмо, открыла базу на пузатом старом мониторе, защёлкала мышкой и тяжело, с присвистом, вздохнула.

— Ошибки нет, девушка, — её голос был плоским и усталым. — Всё законно.

— Да как законно-то?! — у меня внутри всё опустилось. — Я там живу одна. А ко мне подселяют чужого мужика, который только что из тюрьмы вышел!

— Послушайте меня внимательно, — Овчинникова наконец сняла очки, потёрла переносицу и посмотрела на меня, как на очередную дуру, пришедшую качать права. — Объясняю на пальцах. Стальной Дамир Абрамович сел в двадцать первом году. Судебные тяжбы по его долгам и аресту имущества тянулись несколько лет, пока Росимущество выставило квартиру на торги, пока снизило цену, вот вы её и купили. Но! На момент вынесения приговора эта площадь была его единственным жильем. По закону, осужденного снимают с регистрационного учета временно, на период отбывания наказания. А права на саму площадь он не теряет. Пятнадцатого апреля у него заканчивается срок. Идти ему некуда, он возвращается по адресу регистрации. Закон на его стороне.

— Но квартира теперь моя! — я подалась вперёд, чувствуя, как в ушах начинает противно и мелко звенеть. — Что мне делать?! Нам в одной комнате прикажете спать?!

Инспектор лишь равнодушно сгребла мои бумаги обратно в кучу и пододвинула ко мне.

— Это гражданско-правовой спор, девушка. Инспекция этим не занимается. Не нравится — нанимайте адвоката, судитесь, выписывайте его через суд. Но сразу скажу: судиться будете годами, это дохлый номер, только деньги потеряете. Мой вам совет — договаривайтесь. И вообще, не накручивайте себя раньше времени. Он не за убийство или расчленёнку сидел, живой останетесь.

Я смотрела на Овчинникову, а перед глазами всё плыло. Взгляд зачем-то намертво прилип к её блузке, где на уровне груди натянулась и вот-вот готова была лопнуть пуговица. Я тупо разглядывала эти натянутые нитки, лишь бы не думать о том, что она только что озвучила. Живой останусь. То есть мне нужно радоваться, что меня просто не прирежут в собственной постели.

— А за что тогда? — вырвалось у меня.

— Это к делу не относится, — отрезала она. — Информацию третьим лицам не разглашаем.

— Скажите хотя бы... — я шмыгнула носом и быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Сколько ему лет? И сколько он сидел?

Инспектор мазнула взглядом по монитору.

— Стальной Дамир Абрамович. Тридцать пять лет. Отсидел ровно пять, звонком выходит. Еще вопросы есть? У меня коридор полный, приёмное время идёт.

Я покачала головой, забрала папку и выскочила из кабинета. Тридцать пять лет. Пять лет в колонии. Этот мужчина придет и заберет половину моих законных метров.

На улицу я вышла в полной прострации. Слёзы текли сами по себе, размывая дешёвую тушь. Я шла к остановке и лихорадочно считала копейки. Тридцать пять лет... Он точно не ляжет на коврике в прихожей. Значит, нужен второй диван. Или хотя бы кровать. Или самый дешёвый матрас на пол в маленькую комнату, чтобы спастись, забаррикадироваться.

Я дрожащими пальцами набрала Ксюху. Она ответила сразу.

— Лер, ну что?! — выпалила подруга.

Я вкратце, всхлипывая, пересказала этот юридический ад.

— Тридцать пять лет... Пять лет отсидел... — эхом отозвалась Ксюша, и её задор мгновенно угас. — Господи, Лерка... Чёрт. Чёрт! Что же делать?

Ксюша и сама мыкалась по съемным углам, считая копейки от зарплаты до зарплаты. Помочь деньгами она не могла, у самой в кармане сигареты да проездной.

— Ладно, — она постаралась взять себя в руки. — Слушай, Лер. Не плачь. Наскребем мы на матрас. Займем, на Авито бесплатный найдем. Главное — не сдаваться. До пятнадцатого апреля ещё есть время. Мы что-нибудь придумаем, слышишь?

Я кивнула в трубку, хотя понимала: время неумолимо тает.

Просто сидеть и ждать кары небесной я не собиралась. Мой характер требовал действий. Вернувшись домой, я бросилась к ноутбуку. Пальцы летали по клавиатуре, пока я вбивала в строку поиска: «Стальной Дамир Абрамович». Воздуха в комнате резко перестало хватать, и я рванула на себя оконную створку, пока загружалась страница. Но интернет-выдача осталась глуха к моему отчаянию. Никаких подробностей, криминальных хроник или фотографий. Никаких старых новостей. Будто этого человека вообще никогда не существовало. Стальной Дамир был безликим призраком, который через три недели должен был обрести плоть в моем зале.

На следующий день я побежала по юристам. Обошла три бесплатные консультации, которые нашла по буклетам у метро. Все сказали одно и то же: снять его с учета можно только через суд и только после освобождения, а процесс затянется на годы. Мои финансовые иллюзии разбились о суровый ценник за ведение дела — сорок тысяч рублей. У меня в кошельке оставался свист ветра и триста рублей до аванса.

Последней каплей стал поход в строительный магазин за углом. Денег на нормальный замок не было, но я твердо решила хотя бы изолировать спальню. Выгребла мелочь из карманов и купила самый массивный железный шпингалет.

— От кого закрываться-то собралась, пигалица? — хмыкнул усатый продавец, выдавая сдачу. — Засов-то крепкий, но если дверь у тебя картонная, межкомнатная, то её одним плечом вынесут вместе с косяком. Менять всё надо, хозяйка.

Домой я возвращалась с тяжёлым железным бруском в кармане. Задвижка была хлипкой защитой против тридцатипятилетнего зэка, но это было единственное, что я могла себе позволить.

В конце марта мы с Ксюхой всё-таки привезли надувной матрас. Парень с Авито отдал его за пятьсот рублей, на которые Ксюша скинулась со мной последней соткой. Матрас оказался ядовито-синего цвета, с лёгким запахом резины. Мы надули его прямо в маленькой комнате. И там теперь вообще невозможно было повернуться: шкаф с треснувшим зеркалом занимал половину пространства, а остальное место у пола было погребено под синей резиновой тушей. На неё я постелила своё единственное чистое белье.

Прикручивая задвижку на дверь, я содрала кожу на пальцах, но металлическое ушко теперь плотно держало хлипкую межкомнатную дверь. Ксюха хотела остаться со мной в ночь перед часом Х, но её вызвали на ночную смену.

— Лерка, если этот упырь начнет ломать дверь, сразу ори в окно и жми кнопку быстрого набора на мне, я наряд на твой адрес вышлю, поняла? — напутствовала она меня, нервно куря на лестничной клетке перед уходом.

Я молча кивнула. Ксюша бросила бычок в консервную банку на подоконнике, крепко обняла меня на прощание и заспешила вниз по ступеням.

Захлопнув дверь, я повернула ключ на два оборота. Завтра, пятнадцатого апреля, Стальной Дамир Абрамович официально покинет стены исправительной колонии номер шесть. Поезд оттуда идет около суток. Значит, шестнадцатого он будет здесь. Или семнадцатого.

Я выключила свет, легла на поскрипывающий матрас и натянула одеяло до самого носа. Стены моей выстраданной квартиры больше не грели, они давили. И я заснула с чётким ощущением того, что едва начавшая восстанавливаться жизнь завтра будет окончательно разрушена.

— Лерка, ты жива? У тебя голос такой, будто ты всю ночь мешки с цементом грузила.

Ксюша позвонила рано утром шестнадцатого апреля, как раз когда я пыталась отодрать голову от подушки. Вернее, от резинового сгиба синего монстра.

— Хуже, Ксюх, — прохрипела я в трубку, садясь и чувствуя, как бедра упираются в жесткий, холодный паркет. — Я опять на полу. Этот китайский шедевр инженерной мысли сдувается ровно раз в два дня. Стабильно.

Каждые сорок восемь часов матрас тихо спускал воздух, превращаясь из упругого ложа в сморщенную синюю шкуру. Но ладно бы он просто сдувался. Самый ад начинался, когда я доставала ножной насос, чтобы вернуть его к жизни.

— Слушай, ты его заклеить пробовала? — сочувственно зевнула в трубку Ксюха, у которой на заднем плане шумел чайник.

— Чем? Скотчем? Не держит! Но ты представь картину: три часа ночи, я просыпаюсь от того, что бок отмерзает на полу. В темноте, чтобы не будить соседей, нащупываю этот дурацкий насос и начинаю на него наступать. И на всю квартиру поднимается такой ор... Насос при каждом нажиме выдает рулады, будто стадо писклявых резиновых уток одновременно наступило на хвост коту. Хор дефективных гномов! «Пвиииу-хлюп... псссс... квааау!». А когда матрас надувается больше чем наполовину, он начинает так надрывно, тяжело стонать, с придыханием, словно этот несчастный кусок резины тащит в гору груженый самосвал. Я каждый раз боюсь, что тихая бабушка снизу вызовет полицию за ночные оргии !

Ксюша на том конце провода покатилась со смеху.

— Ой, мамочки... Лерка, держись! Зато не скучно. Представь, если твой зэк приедет, а ты тут ночные концерты устраиваешь. Он решит, что у тебя в комнате кто-то страдает.

Мой смех мгновенно оборвался. Упоминание о Стальном подействовало как ушат ледяной воды. Писклявые утки в голове замолчали, оставив только душную, давящую тишину.

Шестнадцатое апреля. Поезд из колонии, по моим подсчётам, должен был прибыть на вокзал ближе к вечеру, но дышать нормально я не могла уже с утра.

Весь день прошёл как в тумане. Сначала была бесконечная лавина звонков в офисе у Петра Валерьевича: я бездумно улыбалась в трубку, сверяла базы, на автомате тараторила про квадратные метры, а сама то и дело косилась на экран мобильного. После обеда заперлась дома и попыталась отвлечься на копеечный заказ по переводу текстов. Строчки на английском плыли перед глазами, пальцы путались в клавиатуре, но я упрямо заставляла себя стучать по клавишам, просто чтобы не сойти с ума от тишины.