Не смей бежать... просто бойся до смерти

Глава 2.

Дамир.

Ключ провернулся в скважине на удивление легко. Ждал, что старый «Эльбор» давно закис, но механизм послушно щёлкнул дважды.

Я толкнул тяжелую металлическую дверь корпусом, зашёл в прихожую и сбросил с плеча набитый брезентовый баул. Тот глухо шмякнулся на линолеум.

Я стоял в темноте коридора и просто привыкал к тишине. После пяти лет за решеткой, без лая вертухаев, без вечного шмона и грохота железных шконок, эта тишина казалась неестественной. Я был уверен, что зайду в заброшенный склеп, заросший паутиной и вековой пылью, где из углов будет пахнуть сыростью и гнилью. Специально приготовился к тому, что придется полдня разгребать завалы, чтобы просто было где упасть на ночь.

Но в нос с порога ударил совсем другой запах. Пахло лимонной бытовой химией и... свежезаваренным чаем.

Я нахмурился и щёлкнул выключателем на стене. Зажглась тусклая лампочка.

И первое, обо что я споткнулся взглядом — стена коридора. Обои новые, светлые, наклеенные наспех и косо, а прямо по центру красуется старая, потемневшая картина в тяжёлой деревянной раме, которой тут отродясь не было.

Пять лет. Пять грёбаных лет. И первое, что я увидел на свободе — чужие шмотки и чужую жизнь в собственной квартире.

— Что за херня?.. — хрипло выдохнул я. Собственный голос после долгого молчания показался чужим.

Медленно перевёл взгляд дальше. Чистый пол. Чужая обувь. На вешалке висела лёгкая женская куртка. Кто-то здесь не просто переночевал — обжился. В груди неприятно потяжелело. Только теперь картинка начала складываться. Пока я мотал срок, приставы всё-таки дожали квартиру. Значит, успели выставить её на торги. А про моё право проживания, как всегда, предпочли не вспоминать.

Я неспешно двинулся вглубь квартиры, не снимая обуви. Неумение системы работать нормально злило. В колонии мне просто ткнули пальцем в предписание: следовать к месту постоянной регистрации. О том, что дома меня ждёт такой сюрприз, эти крысы в погонах даже не заикнулись. Вручили бумаги и выставили за ворота.

Мы с бабкой жили здесь еще с девяностых. Когда оформляли приватизацию, я отказался от своей доли в её пользу. Тогда казалось — нахрена мне эти квадратные метры, когда в карманах шелестело и бизнес пёр. А по закону человек, написавший отказ, получает пожизненное право проживания. Хату можно арестовывать за долги, выставлять на торги, продавать хоть десять раз, но выкинуть меня отсюда невозможно. Моё право — это вечное, неснимаемое обременение.

Я заглянул на кухню. Старый перекошенный гарнитур был отмыт до блеска, а древняя «Бирюса» утробно и мирно урчала в углу. Вместо нормального стола посреди кухни высилась картонная коробка из-под холодильника, прикрытая чистой скатертью. На ней стояла одна розовая кружка, лежала раскрытая общая тетрадь в клеточку и пара ручек. Какая-то пигалица свила здесь гнездо, пока я жрал лагерную баланду.

Ситуация дерьмо, но в голове мгновенно включился привычный расчет. Хату заняли. Закон сейчас против нас обоих, бодаться через суды — пустая трата времени. Значит, придется эту сожительницу отсюда выживать. Создать ей правильные, невыносимые условия, и сама ключи оставит. По-хорошему в таких раскладах никто не договаривается.

Я развернулся и сделал шаг в сторону зала. И вот тут я увидел её.

Она даже не пыталась убежать. Стояла прямо на границе комнат, вжавшись лопатками в стену рядом с дверным косяком крошечной спальни. Совсем мелкая девчонка, лет двадцать на вид. Худенькая, бледная, в растянутых домашних штанах и серой футболке. Она вся сжалась и смотрела на меня огромными глазами. Губы подрагивали, но она молчала, застыв на месте. Насмерть перепугана. Она явно знала, кто я такой, ей точно слили, что сюда возвращается прежний жилец. Знала и ждала, судя по тому, как вросла в стену. Похоже, сюрпризом этот расклад оказался только для меня самого.

Несколько секунд мы просто разглядывали друг друга. Она не орала, не звала на помощь, просто застыла и ждала моей первой реакции.

Я оглядел её сверху вниз от растрепанных волос до босых ног. Играть в лагерного авторитета я не собирался, но нагнать жути сейчас было самым верным тактическим ходом. Чтобы сразу поняла, куда попала, и сама побежала паковать шмотки.

Я криво усмехнулся и шагнул вперед, намеренно нарушая её личные границы.

— Ого... — протянул я, хрипло, вполголоса, глядя прямо в её побелевшее лицо. — Вот это сервис. Только с поезда, а меня дома уже девочка ждет. Ты из какого агентства, милая? Чистая хоть? Справка есть?

Девчонка от моих слов дернулась. Она ещё сильнее вжалась в стену, кажется, пытаясь сквозь нее провалиться, а в глазах встал такой панический страх, что мне на секунду показалось, будто она сейчас рухнет прямо к моим ногам.

***

Лера.

Шаги затихли у самого прохода в зал. Спазм сжал грудную клетку, дышать стало нечем. Я стояла, вжавшись спиной в стену возле косяка маленькой спальни, и судорожно куталась в старую кофту, пытаясь уменьшиться, исчезнуть.

Три недели паники и ожидания вели именно к этой минуте. Я знала, что он придет, прокручивала этот момент в голове сотни раз, но оказаться лицом к лицу с реальностью было в сто раз страшнее. Каждая секунда тишины из коридора буквально выжирала меня изнутри.

А потом он сделал шаг из кухни и вырос на пороге зала.

Расстояние между нами сократилось до длины одной проходной комнаты, но дышать всё равно стало нечем. Крупный, широкие плечи в чёрной куртке перекрыли проём. Из своего места я видела только его жёсткое лицо и холодный, неподвижный взгляд. От него даже через комнату веяло чужим, вокзальным холодом и опасностью.

Несколько секунд он просто оценивал меня, сканируя сверху вниз. А потом криво, неприязненно усмехнулся. Он двинулся через зал прямо ко мне. Остановился в упор, так близко, что его ботинки едва не задевали мои босые пальцы. Я инстинктивно ещё сильнее вжалась спиной в стену, до боли сводя лопатки, а он просто навис сверху, подавляя своими размерами.

— Ого... — протянул он хрипло, заглядывая мне прямо в глаза. — Вот это сервис. Только с поезда, а меня дома уже девочка ждет. Ты из какого агентства, милая? Чистая хоть? Справка есть?

От этих фраз внутри всё просто онемело. До меня с абсолютной ясностью дошло: если он сейчас захочет что-то со мной сделать — я не спасусь. Никак. Нас двое в запертой хрущёвке. Защитить меня некому. Один удар его кулака, и меня просто закопают.

Паника требовала закричать или забиться в истерике, но страх парализовал голосовые связки. Зато мгновенно включился инстинкт выживания. Реветь нельзя. Качать права про собственность перед этим амбалом сейчас абсолютно бессмысленно и даже опасно. Нужно стать для него максимально неинтересной, жалкой и безопасной.

С трудом разомкнула сухие, дрожащие губы. Голос едва сипел, срываясь на шёпот, но внутри всё заставило сделать его серым, безликим и покорным.

— Я не из агентства, — судорожно сглотнула, не поднимая глаз выше его подбородка, чтобы не встретиться с ним взглядом. — Я сирота. Родители погибли. Квартиру купила с торгов, правда не знала, что вы тут прописаны. Я просто живу здесь. Работаю на трёх работах, меня почти не бывает дома. Я вам мешать не буду, честное слово. Хотите, чаю налью? Вы же с поезда, у меня на кухне чай горячий есть. Заваренный.

Я лепетала этот бред, чувствуя, как по коже бежит озноб. Я предлагала ему чай, как дикарю бусы, лишь бы он отвлёкся и не делал следующий шаг, который навсегда сломает мою жизнь.

Дамир не шевелился. Он продолжал стоять вплотную, и я кожей чувствовала, как от его куртки пахнет тяжёлым дорожным духом, дешёвым табаком и холодом. Моё признание про сироту, торги и три работы он выслушал молча. Взгляд его тёмных глаз стал совсем плотным. Он молчал слишком долго. Только смотрел. Будто примерял мои слова к чему-то известному одному ему.

Стоило заикнуться про чай, как он издал короткий, сухой смешок. Звук получился страшным, как хруст сухой ветки под сапогом.

— Чай? — переспросил он, и его взгляд снова прошёлся по мне, задерживаясь на воротнике моей футболки и на руках, которыми я её сжимала. — Ну налей. Посмотрим, что ты там заварила, хозяйка.

Он наконец отступил на полшага. Кажется решил, что я уже достаточно напугана. Я не сразу поняла, что могу двигаться. Ноги будто забыли, как это делается. Лишь спустя несколько мучительно долгих секунд судорожно вдохнула полной грудью. Воздух всё ещё застревал где-то под рёбрами.

Он не ушёл. Просто перестал нависать надо мной, оставив ровно столько пространства, чтобы я могла пройти мимо него. И всё равно чувствовалось, что каждый мой шаг остаётся у него под контролем.

Дамир развернулся и неспешным шагом направился на кухню. Послышался скрип единственной табуретки. Он сел, и вся квартира сразу будто уменьшилась в размерах. Его присутствие заполнило всё свободное пространство.

Я побрела следом, чувствуя, как плохо слушаются ноги. Руки дрожали так, что когда я потянулась к старенькому чайнику, крышка громко звякнула.

— Ты это... пальцы-то побереги, — раздался сзади его ровный, хриплый голос. — А то кипятком себя обваришь, кто мне квартиру в порядок приводить будет?

Дамир сидел, не глядя в мою сторону. Он развалился на табуретке, закинув ногу на колено, и тяжелым взглядом оглядывал чистую, выскобленную мной кухню. Зацепился за обрезанную картонную коробку, за розовую кружку.

— Значит, на торгах хату взяла? — протянул он с насмешкой. — По дешевке захотелось обзавестись метрами? Риелторы, небось, пели, какая сделка выгодная? Про «сюрприз» в моем лице, я так понимаю, они скромно промолчали.

— Никто не знал... — едва слышно выдавила я, наливая чай.

Нашла самую большую кружку, без рисунков, стараясь хоть как-то угодить.

— И в инспекции сказали, что... что всё законно. Что вы имеете право тут находиться.

Я повернулась и, стараясь не смотреть ему в глаза, аккуратно двинула по скатерти кружку с дымящимся чаем, выставила из холодильника остатки хлеба и сыра. Больше у меня ничего не было. До аванса оставались считанные дни. Это была моя последняя еда, но сейчас я готова была отдать всё, лишь бы задобрить этого человека.

Дамир посмотрел на сиротливые куски, потом на кружку. К еде не прикоснулся. Он взял чай, сделал большой глоток и снова поставил кружку на коробку.

— Законно, — повторил он с глухим смешком. — У нас в стране вообще всё «очень законно». Приставы счета выпотрошили, хату под ноль списали за долги. А то, что я от приватизации отказался и у меня здесь пожизненное право пользования им плевать. Продали и концы в воду. Деньги поделили, а нам теперь с тобой тут вальс танцевать?

Он резко подался вперед, положив руки на картон. Коробка под его весом прогнулась. Лицо Дамира оказалось слишком близко, и я снова увидела эту жесткую усмешку.

— И чё делать будем, сирота? — вкрадчиво спросил он, сузив глаза. — Квартира маленькая. В зале один диван стоит, ты его, смотрю, пледиком своим накрыла. В спаленке у тебя шкаф и синяя резина на полу. Один диван и один матрас. Чё получается? Ты решила, что я после зоны на полу кости мыкать буду, пока ты на моем велюре прохлаждаешься?

Оцепенение сковало грудь. Намек был прозрачным. Дамир давил. Давил осознанно, технично, проверяя, где у меня предел прочности, чтобы я просто сломалась и сбежала отсюда сама, бросив квартиру.

— Я... я на матрасе сплю, — выдохнула, заикаясь, из последних сил сдерживая слезы. — В маленькой комнате. Диван ваш... я не претендую. Забирайте. Я мешать не буду, уходить буду рано...

— Да мне насрать, во сколько ты уходишь, — резко оборвал он, и вся его напускная веселость мгновенно испарилась, обнажив злость. — Ты мне здесь не нужна, поняла? Ни твои шмотки, ни твои розовые кружки, ни твои обои косячные. Ты купила эту хату, да? Ну, поздравляю. Только вот прописан здесь я. Пожизненно. И жить я буду здесь один. Так что соображай, милая, как ты отсюда свалишь. Кредит твой — твои проблемы. Судись с кем хочешь: с приставами, с банком, хоть с господом богом. А пока...

Он поднялся с табуретки, разом став огромной черной горой.

— Пока я пойду займу диван. С поезда устал. А ты сиди тихо в своей норе и чтобы я тебя не слышал. Хрюкнет твой матрас ночью — выкину вместе с тобой в окно. Поняла меня?

Я не смогла ничего ответить, только часто закивала. Дамир развернулся, подхватил в коридоре свой тяжелый баул и ушёл в зал. Через секунду оттуда донесся тяжелый скрип пружин. Он лег.

Я застыла у кухонной раковины, судорожно втягивая воздух. Ноги плохо слушались, но я заставила себя двигаться. На цыпочках, боясь издать лишний шорох, прокралась по залу. Дамир лежал на диване, закинув руки за голову, уставившись в потолок. Я скользнула в свою спальню. Тихонько прикрыла дверь, навалилась всем телом на хлипкое полотно и с глухим стуком вогнала железный засов в пазы. Металл противно лязгнул в тишине. Только бы он не услышал этот звук.

Я буквально рухнула на синюю резиновую тушу. Она тут же отозвалась коротким свистом, словно сочувствуя моему положению. Я зажала рот ладонью, свернулась калачиком и беззвучно зарыдала.

Первый раунд я проиграла подчистую. Он забрал зал, он забрал диван, он растоптал меня. И впереди была первая, самая страшная ночь под одной крышей со Стальным Дамиром.

***

Дамир.

Я лежал на велюровом диване, закинув руки за голову, и разглядывал потолок с уродливым желтым пятном у люстры. Из комнатушки донесся металлический лязг. Засов. Заперлась. Я усмехнулся уголком губ. Боится так, будто я сейчас дверь с петель сниму.

С поезда ломило спину, но расслабиться не получалось. Тело оставалось натянутым, а уши ловили каждый шорох в этой хрущёвке. Из маленькой комнаты, доносились едва слышные, прерывистые всхлипы. Пигалица плакала. Почти беззвучно, видимо, уткнувшись носом в свой резиновый матрас.

— Сирота, три работы, родители погибли... — негромко повторил я себе под нос, и губы сжались. — Полный комплект. Осталось только про больного котенка рассказать.

Пять лет в колонии отучили верить людям на слово. Там у каждого второго «несчастный случай», «подстава» и «больная мама». На воле сказочников тоже хватало. Девка явно давила на жалость, надеясь, что я растрогаюсь от её слез, заберу свой баул и добровольно уйду на вокзал.

Щас, разбежался.

Я вспомнил, как она тряслась у стены. Выглядело убедительно, но в голове уже крутились другие варианты. Квартира ушла с торгов за копейки. Это факт. Откуда у двадцатилетней сопливой девчонки вообще взялись деньги на первый взнос и кредит? Сама накопила на трех работах? Сказки. Куда вероятнее, что за её спиной стоит какой-нибудь ушлый хахаль — риелтор, мелкий бандит или чинуша, который прокрутил схему, зная про косяк с приватизацией, и просто выставил девку вперед как живой щит. Мол, отказать молодой сиротке у суда рука не поднимется, а там, глядишь, и зэка как-нибудь выселят.

Врёт. Все они врут. Если этот её таинственный покровитель думает, что я испугаюсь слёз его малолетки, он сильно просчитался.

Мне нужно, чтобы она ушла. И ушла как можно быстрее. Торчать вдвоем на этих несчастных метрах опасно. Мне сейчас нужно понять, кто ещё жив, кто ещё работает и что осталось от старых дел. За пять лет многое могли подчистить. Особенно если у кого-то были деньги и связи. А тут под боком свидетель, который в любой момент накатает заяву участковому, что освобожденный Стальной на неё криво посмотрел. Одно её слово, и я улечу обратно за нарушение надзора.

Значит, план простой: выжить сожительницу технично, без криминала. Создать ей такие условия, чтобы она сама побежала к своему хахалю или в банк умолять забрать эту квартиру обратно.

Я повернул голову разглядывая зал. На полу у стены ровными стопками стояли её книги. На подоконнике какая-то девчачья мазилка в тюбике. На диване её чистый пахнущий стиральным порошком плед. Этот запах домашней сытой жизни раздражал, и не вязался с тем что сидело у меня внутри.

Я резко поднялся, подошел к баулу, расстегнул молнию и вывалил его содержимое прямо на велюровую обивку, скомкав её плед. Наружу посыпалось моё нехитрое лагерное имущество: пара сменных футболок, застиранное полотенце, блок дешевых сигарет, алюминиевая кружка и тяжелые черные четки. Быстро навел свой порядок. Пусть привыкает.

Пройдя на кухню, я открыл холодильник. Тот самый хлеб, сыр, что она мне выставила. И всё — шаром покати. На полке в полупустой пачке белел кефир, рядом доживала свой век луковица.

«Или реально нищая, или маскируется под святую», — подумал, доставая сигарету.

Я закурил у открытого окна кухни, пуская дым в сырой апрельский воздух. Долго сидеть в этой норе я не собирался. Завтра с утра нужно наведаться к паре старых знакомых, узнать, кто из моей прошлой жизни ещё дышит и у кого остались мои деньги. Деньги решают всё.

Затушил сигарету о подоконник, закрыл окно и вернулся в зал. Сбросил ботинки, лег прямо в джинсах на диван и уставился в темноту. День выдался тяжёлым, навалилась усталость, но сон не шёл. Я привык спать на жестких нарах под хрип сокамерников, а тут слишком тихо.

Только из каморки доносилось прерывистое девичье сопение. Девка затихла. Забилась в свой угол и не отсвечивала. Ну и правильно, целее будет.

Где-то среди ночи, когда я уже провалился в рваную, чуткую дремоту, со стороны каморки началось шевеление. Девка до этого лежала тише воды, ниже травы, а тут вдруг заворочалась. Сначала донесся тихий, шуршащий звук, будто она завозилась в темноте, сползая со своей лёжки, и глухо заскреблась по паркету. Наступила тишина. А потом раздался странный, очень аккуратный, затяжной свист.

Я открыл глаза, уставившись в потолок. В лагере на любой чужой ночной звук реагируешь сразу, а тут стало понятно: сирота дождалась, пока я, по ее мнению, крепко засну, и решила втихаря провернуть свою резиново-насосную махинацию. Видимо, её матрас за пару часов тихо подсел, и спать на жестком полу девке не улыбалось.

Свист повторился ещё тише, медленнее. Она давила на эту чертову «лягушку» буквально по миллиметру, надеясь обмануть мой слух. А потом её матрас всё-таки выдал свою китайскую сущность. То ли она нажала чуть сильнее, то ли клапан залип, но на всю квартиру раздался резкий, фальшивый скрип, перешедший в громкий хлюпающий звук.

Всё мгновенно оборвалось. Наступила гробовая тишина, от которой, я буквально кожей почувствовал, она там, за шкафом, покрылась холодным потом. Сидит, небось, сжала этот несчастный пластиковый насос в руках, зажмурилась и ждёт, что я сейчас подорвусь с дивана и пойду исполнять свое вечернее обещание выкинуть её в окно вместе со всеми пожитками.

Больше ни одного звука или шороха из комнаты не донеслось. Затаилась, как мышь под веником. Готова была всю ночь на полу замерзать, лишь бы злой зэк не пришел устраивать разбор полетов.

— Твою мать... — я тихо выругался в темноту, потер переносицу и перевернулся на другой бок.

Ну и маразм. Лежу и вслушиваюсь в ночные стоны резинового матраса. Ладно, сирота, сиди там, дыши через раз. На одну ночь я сделаю вид, что глухой и ничего не слышал. Но завтра этот цирк из моей квартиры точно исчезнет. Желательно вместе со сожительницей.

Глава 3.

Дамир.

Утром в среду я проснулся ровно в шесть утра. Без звонков и криков дежурного. Внутренние часы за пять лет лагеря настроились намертво.

За окном едва брезжил серый, унылый апрельский рассвет. В квартире стоял собачий холод, из кухонной форточки прилично натянуло сыростью. Я сел на диване, хрустнул затекшей шеей и опустил ноги на пол. Плед девчонки, который я вчера бесцеремонно скомкал, так и валялся в ногах.

Из спаленки — ни звука. Я поднялся и босиком, по-медвежьи, двинулся на кухню. Дико хотелось курить и нормального крепкого чая, чтобы продрать глаза.

Но стоило сделать шаг в коридор, как из каморки послышался судорожный вздох. Сирота не спала. По ходу, она вообще всю ночь караулила, боясь закрыть глаза. Наверное, сидела на своей сдутой резине, завернувшись во все шмотки, какие у нее были, и ждала, когда страшный зэк двинется на выход.

Я зашел на кухню, поставил чайник на плиту и чиркнул спичкой. Пока синее пламя облизывало дно старого алюминиевого чайника, я уставился на картонную коробку. Розовая кружка, тетрадка в клеточку... Весь этот девчачий быт на моих метрах по-прежнему вызывал глухое раздражение. Надо было решать вопрос, и решать быстро.

Из коридора донеслись робкие, едва слышные шаги. Я нахмурился: девчонка решила свалить, пока я занят? Я вышел из кухни. Прислонился спиной к косяку, скрестив руки на груди.

Она явно рассчитывала как можно быстрее проскочить к двери и не задерживаться рядом со мной ни на секунду. Но, увидев, что я стою, замерла, испуганно втянув голову в плечи.