Сонные трели лесных фей в теплом шепоте сказочных окон

I. ЛЕСНЫЕ СНЫ И МХОВЫЕ ШЁПОТЫ

Когда ночь подкрадывается мягко…

1. Топот моховых лапок Сильвении

В лесу, где каждая веточка знала своё место, а мох рос так густо, что можно было спрятать в нём даже каплю дождя, жила Сильвения – дух мха.

Она была лёгкая, как дыхание утреннего тумана, и тёплая, как солнце, прошедшее сквозь зелёный лист. Её волосы были цвета мокрого янтаря, в них путались семена папоротника и пыльца ландышей. А глаза – как две крошечные капли росы, в которых отражался весь лес.

Днём Сильвения спала под мягким куполом лишайника, а ночью – просыпалась, слушала, как поёт трава, и перекликалась с совами. Она была хозяйкой мха – следила, чтобы он не пересох, не загрустил и не забыл шептать сказки камням. Одним вечером, когда луна поднялась над верхушками елей, и весь лес будто укутался в серебряное одеяло, Сильвения почувствовала: в воздухе витает что-то особенное. Как будто сама ночь собирается рассказать что-то доброе.

– Сегодня, – прошептала она, расправляя свои тонкие, прозрачные, как крыло стрекозы, руки, – сегодня мы устроим бал. Бал мха и света.

И вот из-под старого пня выбрался Плюшель – крошечный мышонок с мягкой шерсткой, которая отливала зеленью, будто он родился прямо из мха. На его голове красовалась крошечная шапочка из желудя, а хвост был пушистый, как кисточка для звёздной пыли.

– Бал? – пискнул Плюшель, с любопытством поднимая мордочку. – А кто будет танцевать?

– Все, кто умеет слушать шёпот мха, – улыбнулась Сильвения. – Даже капельки росы, даже тени ветвей. Сегодня лес не спит.

И началось волшебство.

Сначала мох задрожал – будто услышал музыку, которую слышит только ночь. Потом между стволов ели засветились маленькие фонарики – светлячки спешили осветить лесную поляну. На каждой кочке зажглась мягкая искра, и всё пространство стало похоже на огромный изумруд, усыпанный крошечными звёздами.

Плюшель запрыгал, приглаживая шерстку.

Он был главным танцором на всех ночных балах, хотя порой смущался, если на него смотрели слишком много глаз. Но Сильвения всегда подбадривала его:

– У тебя лапки моховые, Плюшель, они созданы для мягких шагов. Ты топаешь – и никого не будишь.

Мышонок важно кивнул и вышел на поляну. Сначала он сделал крошечный поклон перед светлячками, потом повернулся к Сильвении и тихо-тихо топнул лапкой.

Раз. Два.

И ещё раз – мягко, как будто ступал по облаку.

Мох под ним дрожал от удовольствия, листья ели покачивались в такт, а по стволам деревьев побежали золотистые отблески лунного света. Сильвения, улыбаясь, закружилась рядом. Из её движений рождался свет – тонкие нити, похожие на утренний туман, скользили по воздуху, обвивали ветви, касались капель росы, превращая их в мерцающие бусинки.

– Лес должен помнить, – шептала она, – что красота бывает и в тишине.

Тем временем к ним стали присоединяться гости:

1. сова Фирла, сонная, но добрая, принесла веточку, украшенную светлячками;

2. ёжик Мигель выкатывался из-под кустика, держа в лапках засушенный лист, похожий на веер;

3. а семейство белок устроило ореховую гирлянду прямо на ели.

Каждый добавлял что-то своё, и лес постепенно превращался в настоящий бальный зал – тихий, сияющий, добрый. Плюшель скакал, кружился, запутывался в мху и смеялся.

– Смотри, Сильвения! Мох поёт! – пищал он.

– Он поёт, когда счастлив, – ответила она. – Мох любит, когда по нему топают те, кто верит в чудеса.

И чем дольше длился бал, тем больше становился свет: даже камни у ручья начинали светиться изнутри, будто у каждого было своё сердце.

Когда луна поднялась выше, и усталые светлячки начали засыпать на цветках, Сильвения тихо подняла ладонь. Музыка мха стихла. Ветер перестал шептать. Плюшель зевнул.

– А завтра… будет ещё один бал?

Сильвения улыбнулась, укрывая его мхом, как одеялом.

– Завтра будет новый день, – сказала она. – А значит, значит тебе надо хорошенько отдохнуть, малыш.

Когда последняя звезда спряталась за кронами, а небо потянулось лёгким, персиковым светом, Сильвения открыла глаза. Она не спала – духи мха не нуждаются во сне так, как зверята или птицы. Ей достаточно было просто прикрыть глаза и слушать, как дышит земля.

Лес пробуждался.

Сначала зашуршала белка – ей снилось, что она танцует с орехом, и, проснувшись, она действительно держала его в лапках. Потом ёжик Мигель перевернулся на спинку, сладко потянулся и зевнул так громко, что даже капли росы дрогнули.

– Утро… – прошептала Сильвения. – Утро пахнет новым началом.

Она провела рукой по мху. Он был влажный, прохладный, но живой – будто запомнил весь ночной праздник и теперь тихо благодарил её за радость. В каждой капельке росы отражалось небо, и каждая кочка дышала счастьем.

Плюшель всё ещё спал, свернувшись клубочком под пучком мягкой травы. Его крошечные лапки дёргались во сне, будто он снова танцевал – может, повторял ночной бал, но уже в мире грёз.

Сильвения тихо улыбнулась.

– Пусть топот твоих лапок теперь живёт в утре, – шепнула она.

Она поднялась. Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая золотые пятна на землю. В каждом таком пятне пели муравьи, щекотали жуки, бегали лучи. Лес снова становился дневным, шумным, любопытным. Но там, где танцевали ночью, всё ещё оставался едва уловимый след – мягкий свет на мхе, как память о чуде.

Сильвения собрала несколько росинок в ладони.

– Это – для тех, кто верит, – сказала она. – Пусть даже не видят нас, но чувствуют. Пусть утро у них будет добрым.

Она подбросила капли в воздух, и они рассыпались тысячами светящихся искорок. Одна из них, совсем крошечная, упала прямо на Плюшеля. Мышонок чихнул, открыл глаза и смешно пискнул:

– Утро? Уже? Я же… ещё не доплясал…

Сильвения рассмеялась.

– Бал никогда не заканчивается, Плюшель. Он просто меняет музыку. Слушай: это поют лучи.

Мышонок замер. В самом деле – воздух звенел. Где-то вдали журчал ручей, на ветке пела синица, а ветер шевелил листья с таким мягким звуком, будто кто-то тихо переставлял ноты.

– Значит, мы теперь будем танцевать под утреннюю песню? – спросил он.

– Да, – кивнула Сильвения. – Каждый день – новая музыка, если у тебя есть сердце, чтобы её услышать.

Плюшель поднялся на задние лапки, посмотрел на утренний свет, и в его глазах отразился целый лес – живой, зелёный, добрый.

– Тогда я пойду искать новые следы для танца, – сказал он важно. – Может, мох хочет, чтобы по нему снова прошлись?

– Иди, – ответила Сильвения. – Только не забывай благодарить. Мох любит ласку, даже если её дают лапками.

Он засмеялся и побежал, оставляя за собой следы – маленькие, почти невидимые, но каждый из них светился лёгким сиянием.

Сильвения осталась на поляне. Она чувствовала, как лес живёт: как под землёй шепчутся корни, как под корой медленно тянется сок, как воздух полон шёпота жизни.

Она была хранительницей этого дыхания, его тихим сердцем.

Вдруг над поляной пролетела стрекоза – прозрачная, с переливчатыми крыльями. Она сделала круг и села Сильвении на плечо.

– Бал был чудесный, – сказала она. – Даже цветы снились мне в танце.

– Значит, всё получилось, – ответила Сильвения.

Она посмотрела на небо. Там, где ещё недавно была луна, теперь тянулся лёгкий след – серебристая полоса сна, растворяющаяся в голубом.

– Пусть утро всех укроет добротой, – произнесла она тихо. – Пусть каждый, кто сегодня откроет глаза, почувствует, что где-то в мире шепчет мох и топают мягкие лапки.

Она улыбнулась, и от этой улыбки над поляной стало светлее. Даже солнце будто приблизилось, чтобы услышать её последние слова:

Спите спокойно, малыши, когда ночь снова придёт. Сильвения зажжёт свои фонарики, а мох под вашими сновидениями будет мягким, как дыхание чудес. Спокойной ночи, мои дорогие…

2. Шёпот розового мха в медвежьей берлоге

Когда день уходит в сумерки, и небо становится не голубым, а сливочным, словно его размешали ложкой с медом, в глубине старого леса, где воздух пахнет влажной корой и сладким сном, стояла берлога – не просто медвежий дом, а целое царство уюта.

Берлога принадлежала маленькому медвежонку по имени Топчасплюш.

Он был круглый, как клубочек каши, мягкий, как тёплое одеяло, и пушистый, будто в нём спряталось тысяча облаков.

Он шевелит круглым мокрым носиком, принюхивается к запахам ночи и сладко потягивается – лапы во все стороны, шерсть вздыбилась мягкими завитушками, глаза сонные, но блестящие.

Шёрстка у него была цвета тающего мёда, а на кончике носа – крошечная тёмная точка, чуть влажная от любопытства.

Берлога Топчасплюша – это не просто нора в земле. Она похожа на уютную комнатку, устланную мхом и веточками, где пахнет теплом, медом и чуть-чуть – хвоей. Вдоль стен мягко поблескивает розовый мох – редкий, будто посыпанный утренним светом. Он растёт только там, где звери часто смеются и где никто никому не делает больно.

Он любил слушать звуки – особенно шорох мха под лапками. Топчасплюш любил этот мох – он грел его зимой и щекотал лапки летом. А ещё он иногда шептал. Да, шептал! Только нужно было лечь поудобнее, прикрыть глаза и слушать. Тогда мох начинал рассказывать сказки – о тёплых каплях дождя, что спят на листьях; о светлячках, у которых внутри живут улыбки; и о том, как утренний туман гладит каждую травинку перед рассветом.

Каждое утро, едва проснувшись, Топчасплюш выбирался из своей берлоги и начинал день с прогулки: нюхал листья, касался шишек, пробовал на вкус воздух.

Но в этот раз всё было иначе.

Проснувшись, он услышал не привычное «кап-кап» с ветвей и не пение синицы, а шёпот. Едва различимый, тонкий, будто кто-то говорил с самой землёй.

– Эй… кто здесь? – зевнул Топчасплюш, высовывая мордочку наружу.

Шёпот усилился. Он словно катился по мху, как лёгкий ветерок:

– Не спеши… смотри внимательней… красота любит, когда её замечают.

Медвежонок остановился, насторожил уши.

– Красота? Где? – удивился он. – Я вижу только старый мох, да немного росы на нём.

И тогда мох зашевелился. Из его мягкой розовой поверхности – да-да, розовой! – поднялась крошечная фея, она порхала – совсем как клубочек света. На голове у неё сверкала капелька росы, словно корона, а платье было соткано из утреннего сияния. Она была не больше одуванчика, с прозрачными крылышками, похожими на лепестки утреннего тумана. Её волосы сверкали, будто в них запутался рассвет.

– Я Милисса, – представилась она, поклонившись. – Фея розового мха. Я живу в каждом мягком коврике под твоими лапами. Я слышала, как ты шепчешь во сне – ты говорил, что скучаешь по лету.

– А я Топчасплюш, – ответил медвежонок с почтением. – Просто Топчасплюш.

Фея рассмеялась:

– Прекрасное имя! Очень мягкое. Сразу чувствуется – у тебя доброе сердце.

Медвежонок зарделся и уткнулся носом в лапки.

– А что ты тут делаешь, Милисса? Я думал, мох – просто мох.

– О, нет, – покачала она головой. – Мох – это самая терпеливая часть леса. Он слушает всё: и капли дождя, и шаги зверей, и даже шорох твоих снов.

Моих снов? – Топчасплюш приоткрыл рот.

– Конечно. Когда ты спишь, мох под тобой запоминает твои мечты. А потом утром шепчет их обратно, если ты умеешь слушать.

Медвежонок задумался.

– А если я не слышу?

– Тогда я могу научить, – улыбнулась Милисса. – Ушами красоту не услышишь, Топчасплюш. Её надо слушать сердцем.

Она вспорхнула и села ему на ухо, лёгкая, как пушинка.

– Попробуй сейчас. Не смотри глазами – просто почувствуй.

Топчасплюш закрыл глаза.

Сначала он услышал привычные звуки: где-то вдали кричала сорока, по ветке пробежала белка, треснула шишка.

Но потом…

…он почувствовал.

Мох под лапами был не просто мягкий – он дышал. Словно каждая его крохотная веточка хранила крошечный вздох леса. Воздух вокруг стал густым, сладким, пахнущим мёдом и росой. Он почувствовал, как мох тихо поёт – не словами, а теплом.

– Я чувствую! – воскликнул Топчасплюш, распахнув глаза.

– Вот и прекрасно, – кивнула Милисса. – Теперь ты видишь не просто мох, а маленький мир под ногами.

Она махнула рукой – и мох засветился нежно-розовым светом. Из глубины появились крошечные цветы – круглые, как пуговички, мягкие, как сон. На каждом сидела крошка-улитка, спящая с улыбкой.

– Красиво… – прошептал Топчасплюш. – А я ведь раньше просто топтался по нему.

– Мох не обижается, – улыбнулась Милисса. – Он любит, когда по нему ходят с добрыми мыслями. Но теперь ты знаешь – под каждым шагом живёт история.

Медвежонок аккуратно опустился на лапы, чтобы не потревожить сияние. Он вдруг понял, что всё вокруг – живое. Даже камень, даже капля росы.

– Спасибо, Милисса.

– Не мне, – покачала головой фея. – Благодари лес. Он давно ждал, когда кто-то снова его услышит.

Топчасплюш вернулся в берлогу поздно вечером. Сумерки уже стелились по ветвям, и светлячки зажигали свои крошечные фонарики. Медвежонок лёг на подстилку из сухих трав, а под головой у него был мох – розовый, мягкий, тёплый. Он закрыл глаза, и ему послышался тихий шёпот: «Красота живёт рядом. Нужно лишь прижаться к ней щекой». Топчасплюш улыбнулся во сне. А где-то в уголке берлоги тихо мерцала Милисса – сторожила его сновидения, чтоб не сбились в темноте. И если в ту ночь кто-то шёл мимо берлоги, он, может быть, слышал: как мох поёт. Как спит медвежонок, и даже его дыхание становится частью волшебной колыбельной.

Когда утро пришло в берлогу, свет прокрался сквозь щель и упал прямо на медвежонка. Он потянулся и улыбнулся. Мох под лапами был ещё розовее, чем прежде, будто в нём поселилось солнце.

Он встал, выглянул наружу – и увидел, что снег сверкает так, будто каждая снежинка – маленькая фея. Он вдруг понял, что теперь видит красоту повсюду: в холоде, в капельках инея, в дыхании ветра. А рядом, на снегу, лежала крошечная звёздочка мха. Он знал – это подарок от Милиссы. Топчасплюш улыбнулся и шепнул в утренний воздух:

– Спасибо тебе, фея мха. Я больше не буду спешить.

С тех пор он каждое утро слушал шёпот мха, а по вечерам – рассказывал ему свои мечты. А ночью, когда звёзды загорались над лесом, казалось, будто Милисса танцует где-то рядом, в каждом отражении инея, в каждом вздохе ветра. И если очень тихо лечь на мох и закрыть глаза, можно услышать её голос – лёгкий, как дыхание сна:

– Красота живёт в мелочах. Смотри сердцем, и ты всегда найдёшь своё чудо.

Топчасплюш любил утро в лесу – то особое, когда солнце ещё не проснулось, но уже подсматривает между ветвями, и на каждой иголке ели дрожит росинка. Он часто выбирался наружу, осторожно ступая по насту, и наблюдал, как дымка тумана ползёт между стволами, словно кто-то расстилает мягкое одеяло для сна. В тот день он снова думал о Милиссе. Ему казалось, что где-то в ветвях елей всё ещё звенит её тихий смех, похожий на трепет росы. Он сел прямо на снег, положил голову на лапы и сказал:

– Милисса, я скучаю.

Ответом было только эхо. Но вскоре из-под снега вынырнула крохотная капелька света. Она росла, шевеля снежинки, и вскоре превратилась в знакомую фею – Милиссу.

– Ты звал? – спросила она, смеясь.

– Я просто хотел тебя увидеть. И рассказать… я теперь всё время ищу красоту в мелочах!

Фея покачала головой, будто проверяя: не хвастается ли он.

– А что ты сегодня заметил?

Медвежонок задумался, морща носик.

– Ну… я заметил, как от моего дыхания в воздухе появляются маленькие облачка. Они, оказывается, не просто исчезают, а становятся частью тумана!

– Очень хорошо, – кивнула Милисса. – Ещё?

– Я слышал, как снег поёт, когда на него падает иголка.

– Замечательно, – фея опустилась ему на лапу, оставив там едва заметный след блеска. – А теперь я покажу тебе кое-что новое.

Она коснулась его меха, и вдруг всё вокруг изменилось.

Лес стал светлее, но не потому, что взошло солнце – просто каждая снежинка теперь светилась изнутри. Между деревьями пробегали тонкие лучики – не лучи света, а как будто струны, звенящие в воздухе.

– Что это? – шёпотом спросил Топчасплюш.

– Это дыхание леса, – ответила Милисса. – Мы живём внутри музыки. Просто обычно ты слышишь её сердцем, а сейчас – глазами.

Медвежонок осторожно коснулся одной из светящихся нитей, и она издала тоненький звон – будто стеклянная капелька упала в колодец. В ответ отозвались другие струны, и вскоре весь лес запел. Это была не песня и не шум, а что-то другое: смесь ветра, дыхания земли и звона звёзд.

– Вот, – сказала Милисса, – так звучит утро.

– Но я думал, утро просто приходит, когда солнце встаёт!

– Нет, – засмеялась она. – Оно приходит, когда кто-то замечает его. Пока никто не видит, утро спит.

Топчасплюш расправил плечи, чувствуя себя немного волшебником. Ему вдруг захотелось разбудить утро по-настоящему. Он вдохнул глубоко-глубоко и выдохнул – длинно, мягко, как ветер. И от его дыхания светящиеся струны вспыхнули сильнее, а между елей показались золотые блики. Снег засверкал, небо стало розовым – лес действительно проснулся. Фея хлопнула в ладоши:

– Получилось! Видишь, даже утро можно разбудить, если в нём увидеть чудо.

Потом они долго бродили по просыпающемуся лесу. Милисса рассказывала, что у каждого дерева есть имя, у каждой снежинки – своя песня, и что розовый мох под снегом не спит, а только слушает, как земля мечтает.

– Земля мечтает? – удивился Топчасплюш.

– Конечно, – кивнула фея. – Ей снятся ручьи, ягоды и шаги добрых зверят. А когда весна приходит, она просто вспоминает свой сон.

Медвежонок замер. Ему вдруг стало страшно что-то забыть. Он сел прямо на сугроб и сказал:

– А вдруг я забуду всё это? Милисса, я ведь когда-нибудь стану большим.

Фея присела на его плечо и шепнула:

– Главное – не забывать смотреть. Тогда даже взрослый медведь сможет услышать, как поёт снег.

Её слова остались с ним. Он запомнил их, как запах мёда в тёплой берлоге. Прошло несколько дней. Небо стало темнее – к лесу приближалась метель. Топчасплюш смотрел, как снег кружится, как ветер крутит сосны, и чувствовал тревогу. Он боялся, что фея замёрзнет, ведь она такая крошечная.

– Милисса! – позвал он. – Где ты?

Ответом было только шуршание ветра. Тогда он побежал к своей берлоге, надеясь, что она придёт туда сама. Снег падал густыми хлопьями, засыпая следы, и вскоре весь мир стал белым и глухим. Берлога встретила его теплом и тишиной. Он лёг на мох, завернулся в себя и долго слушал, как где-то за стеной гудит буря.

– Фея, – шепнул он, – я не умею быть волшебным без тебя.

И вдруг под лапой шевельнулся мох. Мягко, будто дыша. Он зашептал.

– Топчасплюш… не бойся…

Это был голос Милиссы, но не снаружи – изнутри самого мха.

– Я здесь, – прошептала она. – Лес держит нас всех. Даже если ветер кричит, даже если снег ложится стеной, под ним всегда растёт мох. Тепло не умирает. Оно просто прячется.

Медвежонок прижал лапки к груди и закрыл глаза. Ему стало спокойно. Он понял, что красота – это не только блеск, не только свет, а и тишина, и покой, и знание, что добро рядом, даже если его не видно. Ночь длилась долго. За окном бушевала метель, но внутри берлоги всё было по-другому: воздух светился слабым розовым сиянием, мох мягко покачивался, как дыхание.

Во сне Топчасплюшу снилось, будто он идёт по огромному залу из снега и света. Стены были сделаны из кристаллов инея, а пол мягко пружинил, словно мох. На потолке кружили звёзды, и между ними танцевала Милисса.

Она держала в руках крошечный фонарик, в котором горела улыбка.

– Это свет твоего сердца, – сказала она. – Я только принесла его обратно.

Когда он проснулся, буря утихла. За дверью берлоги мир был тих и чист, будто лес заново родился. Топчасплюш выглянул – и ахнул. Вся поляна перед его домом была усыпана розовым мхом, который светился в утренних лучах. Фея сидела на ветке ели и махала ему.

– Видишь? – сказала она. – Даже буря может стать чудом, если дождаться утра.

Он улыбнулся.

– А я думал, буря – это страшно.

– Иногда да, – кивнула Милисса. – Но страх – это просто снег. Стоит подождать – и он растает.

С тех пор Топчасплюш стал хранителем розового мха. Он не давал зверятам топтать мягкие коврики без нужды, рассказывал всем, что в каждом мховом комочке живёт песня. А весной, когда снег растаял, его берлога превратилась в целый сад – розово-зелёный, тихий, тёплый. Туда приходили другие звери – слушать, как шепчет мох. Фея Милисса часто появлялась по вечерам, садилась на его нос и рассказывала новые истории. Иногда она приносила светлячков, и они летали по берлоге, словно звёзды в ладонях. Иногда же она просто молчала, и тогда Топчасплюш понимал: бывает, красота не требует слов. Её нужно просто чувствовать. Когда наступала ночь, он укладывался на свой моховой коврик, смотрел на звёзды и думал, как удивительно – что целый лес может уместиться в сердце. Он знал: теперь никогда не потеряет это ощущение. Ведь где бы он ни был, мох будет расти под лапами, а фея – где-то рядом, в каждом лучике, в каждом сне.

И если ты, малыш, когда-нибудь забредёшь в зимний лес и услышишь лёгкое шуршание под ногами – не спеши. Прислушайся. Может быть, это Милисса шепчет тебе сказку. Она расскажет, что красота не уходит – она просто ждёт, пока ты научишься смотреть сердцем.

А пока – закрой глаза. Пусть твой сон будет мягким, как розовый мох под лапками Топчасплюша. Пусть тебе приснится, как звёзды играют в прятки между ветвями, а фея оставляет следы из росы на твоих снах. Пусть и под твоей подушкой сегодня растёт тёплый розовый мох – тихий, добрый, и очень волшебный. Он будет шептать тебе сны, которые пахнут нежностью и утренним мёдом.

Пусть тебе приснится тёплый розовый мох, поющий о лете в зимней берлоге. И пусть сон будет мягким, как лапки Топчасплюша, и светлым, как улыбка феи Милиссы.

Спокойной ночи, малыш. Спи спокойно.

3. Лесная флейта Фликируша

В глубине старого леса, там, где деревья дышат медленно, будто старики после доброго сна, жил маленький, но очень важный дух – Фликируш.

Он был не стар и не молод, не совсем зверёк, не совсем эльф – скорее, что-то посередине, созданное самим лесом из росы, света и тихих песен ветра. Его тельце было мягкое, как пыльца, мех – цвета утреннего тумана, а глаза – круглые, чуть влажные, будто в них навсегда застряли две капельки рассвета. Но главное в нём было не это. Главное – маленькая флейта, что всегда висела у него на груди на ниточке из паутины и солнечного луча.

Фликируш играл по ночам.

Не для того, чтобы веселиться, а чтобы успокаивать лес. Ведь даже деревья устают: за день столько ветра, столько звуков, столько шагов чужих лапок. А ночью им хочется закрыть листья, как глаза, и просто слушать. И когда он подносил флейту к губам – из неё рождался звук, похожий на дыхание облака. Он не имел слов, но говорил обо всём: о том, как пахнет мох под снегом, как шуршат воронки дождя, как дремлет солнце в гнезде ветвей.

Фликируш выходил на опушку, где земля всегда чуть светилась – то были крошки лунного света, упавшие когда-то с неба, когда Луна танцевала над верхушками. Он садился на камень, обвитый лишайником, и начинал играть.

И тогда… всё замирало.

Белки переставали спорить, сова прикрывала глаза, даже река казалась тише, как будто прислушивалась. Музыка его текла между стволов, словно тёплый воздух, и каждый звук был как прикосновение – мягкий, беззубый, ласковый. А потом, медленно-медленно, один за другим звери начинали зевать: сначала лисёнок, потом зайчиха с детёнышами, потом старый ёж, свернувшийся в клубок у пня.

Так начиналась ночь. Ночь под музыку Фликируша. Но однажды что-то изменилось. Ветер в ту ночь был беспокойный. Он кружил листьями и, казалось, шептал тревожно, будто потерял что-то важное. Фликируш почувствовал это сразу – ещё до того, как коснулся флейты. Он поднёс её к губам, но… звука не было.

Тишина.

Он попробовал снова – флейта лишь дрогнула, будто ей стало холодно. Фликируш прижал её к груди – тёплое дыхание не помогло.

– Что с тобой, моя музыка?.. – прошептал он. – Почему ты молчишь?

В ответ над головой скрипнула ветка – старый дуб, что стоял на поляне уже сотни лет, шевельнул листьями.