(Не) детские сказки. В объятьях медведя

Пролог

«Этот мир знает тысячи историй истинной любви. Но каждый раз, открывая для себя новую, мы ждем, как дети, очередного неповторимого чуда»

Эта зима выдалась особенно снежной и холодной. Бураны, метели, дороги заметало за ночь. Дворы расчищали каждое утро. А морозы все не отступали, только ветер в деревьях завывал, нагоняя стужу. В такую погоду на печи бы теплой лежать с кошкой Дунькой, да отвар горячий пить. А еще сказки бы послушать, что бабушка сказывать любила, про барынь богатых и принцев заморских, про вьюжку озорную и богатырей несокрушимых.

Да никак. У нас в семье правило одно: не работал – сиди голодный и смотри, как другие кашу на масле с общего казана ложками черпают.

Тяжело кряхтя под весом зимнего тулупа, что был мне явно не по размеру, я вышла из лесу, миновав укутанный в сугробы ельник. Надо мной шмыгнула белка, встряхнув с широких игольчатых лап раскидистой ели снег. Это было бы даже смешно, если вся эта масса не просыпалась мне на голову.

Отряхнувшись и глянув наверх на рыжую проказницу, погрозила ей кулаком, а после не спеша спустилась с пригорка. Под узду я вела тихую чахлую лошадку, запряженную в дровни. Под ногами хрустел наст, позади за моей спиной противно скрипела несмазанная полозья повозки груженной доверху. А в небе набегали тяжелые черные тучи, закрывая ясное солнышко и грозясь обрушиться на землю очередным густым снегопадом.

Всматриваясь вдаль, только вздыхала: до деревни еще топать и топать. Из лесу за поляной раздавались тяжелые удары топоров – приемный батька с братьями старшими рубили молодые деревца на дрова, а я вязала ветки и складывала их в дровни, а после свозила это все в село. Сама! Так как считалась в семье уже девочкой взрослой, к работе способной. И дело мое было ответственным: хворост-то по зиме сложно сыскать, а так просохнут ветви, и вези на продажу.

Обернувшись, я ухватилась крепче за узду и пошагала вперед. Боязно мне было. Волков видывали этой зимой здесь и не раз. Голодно в лесу вот и к деревням лютые выходят. А иной раз и во дворы домов забираются, что на отшибе стоят. Курятники да голубятни разоряют. Умные твари и хитрые. А злющие-то какие! Страшно ночью из дому шагнуть. Собаки в будки жмутся.

А барин наш кормилец не торопится охотников присылать, ему-то хорошо, он этими тропами на санях своих ряженых не разъезжает. А мне топай и дрожи со страху. Иные семьи своих детей никогда бы одних по дороге этой не пустили, только вот мне не свезло. Померли мои батька с мамкой, а всех нас детей осиротевших раздали по родственникам. А меня к тетке сослали. Да только невзлюбила она меня. Не скрываясь, говорила, что я для нее рот лишний, и что сирота в невесты никому не нужна будет. Так и буду камнем висеть на шее ее.

Поежившись, я постоянно оглядывалась по сторонам. Сердечно заходилось в тревоге, а увидев у самой дороги свежие следы звериные, так и вовсе остановилась. Волчьи. Не собака-то. Уж я-то не маленькая уже, десять годков стукнуло, что я след волка от пса дворового не отличу. И совсем у меня поджилки затряслись. Лошадка наша старенькая повела носом и занервничала. Переступая с ноги на ногу, трясла головой, а потом так и вовсе сорвалась с места. Я за ней, да, куда мне в толстом мужицком тяжелом тулупе то снегу-то за ней угнаться.

Заругает тетка. Розгами отходит за то, что упустила кормилицу нашу. Без нее ходу в избу мне нет.

Я бежала по следу саней и видела там вдалеке, как маячила моя беглянка на дороге.

Что-то тяжелое сбило меня с ног. Аж дух вышибло. Покатившись кубарем, упала лицом в сугроб. И сразу холод такой пробрал. Вставать бы надобно да не успела. Что тяжелое опустилось на мою спину и над ухом послышалось тяжелое нечеловеческое дыхание. С хрипотцой.

Схватив меня за тулуп, зверь потащил волоком по снегу вперед. Испугавшись, я истошно закричала. Только понимала: как волки появились у дороги, так не ходит тут почти никто. А дядька мой с братьями только к зорьке из лесу выйдут.

Перевернув меня на спину, волк наступил на мою грудь передними лапами и склонился низко, обогревая мое лицо смрадным дыханием.

– Нашел невестушку, Моеко? – повернув голову и преодолевая чудовищный страх, я увидела женщину в нежно голубом длинном расшитым серебряными нитями кафтане. Красивая она была: волосы белы как снег, губы полные, щеки румяные. – Испугалась девочка?

Я как могла, закивала. А сама любовалась красавицей статной, даже страх свой на мгновение позабыла.

– Отвечай, когда вопрос задают.

– Да, барыня, – пропищала я.

– Барыня, – женщина засмеялась, – скучный у вас мир, ни магии, ни волшбы. И в бога единого веруете, которого даже не видали. Скучно. А хочешь в сказку попасть? – я сглотнула и зыркнула на волка, что все еще стоял на моей груди. – Это будет очень страшная сказка. Станешь невестой зверя. Проявишь силу и характер – выживешь, нет, так сгинешь. Все интереснее будет, чем тут прозябать. Да и помрешь ты в мире этом через годок от хвори черной.

Женщина задумчиво осматривала меня, лежащую в снегу, а я не совсем понимала, о чем она. В какую сказку и почему я помереть должна? Но было в ее словах нечто зловещее.

– Ну как, Моеко, сгодится твоим братьям перевертышам такая невеста?! Редка девушка, особенная, такими не разбрасываются.

Волк оскалился и впился в мои глаза тяжелым немигающим взглядом.

– Да, решено! Я сегодня добрая, – странная женщина захохотала, – вот тебе мой подарок – жить в сказочном мире. Коли дурой не будешь – найдешь свое счастье.

– Кто вы? – шепнула я, видя, как вокруг меня разрастается невиданный снежный вихрь. Снег комьями взлетел с земли, деревья затрещали да склонили кроны. Все вокруг приходило в движение, пугая и завораживая.

– Я, невестушка, Матушка Зима, – ответила красивая барыня, – миров много, девочка, а зима она везде одна. И властвую над ней я.

Мир завертелся, закружился, я, кажется, кричала, но вой ветра заглушал.

Меня уносило вихрем, а где-то надо мной слышался громкий женский смех и глухое рычание волка.

– Да, Моеко. Это будет совсем не детская сказка! – эта фраза последнее, что я услышала.

Глава 1

Наша деревенька находилась на самом краю леса на пологом холме. Десяток обнищалых домов, которые после войны некому было чинить. Заборы покосились, крыши домов прохудились, а кое-где и стены обвалились. Не осталось в нашем селе мужиков, только слепой старик, что доживал свой век во вросшей в землю избушке. И помер бы много зим назад, если бы местные перестали носить ему хоть какую-нибудь снедь.

На улице уже давно не бегала ребятня, повырастали все да разбрелись, только вот мне некуда было уходить. Вся родня вот она – за огородом в двух могилках. Приемные отец и мать.

И куда же мне идти, коли не нужна никому. Я ведь и не в этом мире рождена. Почти десять лет назад я встретила на деревенской дороге странную женщину, а после очнулась в неизвестном мне месте и замерзла бы насмерть, если бы не мужчина, возвращающийся с леса домой. Он то и подобрал перепуганную меня и буквально на руках принес в свой дом. Его жена оказалась очень доброй женщиной. Она заменила мне мать.

Я горя не ведала, пока живы они были. Этот период своей жизни я назвала бы самым счастливым и женщине той с ее волком, что ворожбу на меня навела, благодарна была.

Но беды все же вспомнили меня. Сначала на войне сгинул отец, а вслед за ним, тихо сойдя с ума от своего горя, и мать. Ее любовь к мужу оказалась настолько сильна, что даже я не справилась с черной тоской, что отравила ее душу.

А теперь одна я осталась в маленьком домике, который видел и счастье, и горе, и слезы, и радостный смех. Только старый он. Крыша протекает, на стенах пятна черной плесени. Нет мужской руки. А я? А что я могу? Только надеяться, что проживу еще хотя бы одну зиму. А по весне…если жива буду, может и придумаю что.

Подойдя к лопнувшему окну, я выглянула на улицу. В небе наползали со стороны леса тяжелые темные тучи. Эта осень совсем не баловала нас хорошей погодой и грозилась приходом ранней зимы. К которой я, увы, еще не готова.

И дровами не разжилась в полной мере, и стены не промазала, и из оконных щелей дует так, что подол платья колышется. Плохая из меня хозяйка, нерадивая. Одно оправдание мне было – девятнадцатый год только пошел: опыту мало, жизнь еще ничему научить не успела, разве что, как могилки рыть, да дрова колоть. Хотя и это меня не оправдывало.

Вздохнув, я принялась заделывать щели мховыми валиками. Правда, все это была мышиная возня. Дом нуждался в ремонте. Пока мама была жива, она все бегала к калитке и ждала отца: не хотела верить, что не вернется он. А изба приходила в запущение. На все у нее была одна отговорка: «Вот воротается батька и подчинит, подлатает, заделает». Только вот не суждено ему было более переступить порог этого дома и обнять нас. И мириться с этой мыслью мы не желали.

Соседи роптали, что совсем женщина умом тронулась. А я понимала ее и даже после того, как мамы не стало, я нет-нет, да выхожу к калитке и гляжу в ту сторону, откуда когда-то замершую, худую, голодную принес меня папка в дом. Да всплакну по нему и по маме. Вспомню, как хорошо нам жилось, и улыбнусь.

Первое время, как одна осталась, совсем плохо мне было. Все сочувствовали, кто-то первое время еды приносил, и все роптали, что и зимы не протяну. Пятнадцать годков – не ребенок уже, но и не взрослая.

Некоторое время я надеялась, что кто-нибудь заберет меня к себе. Усыпая, молилась добрым духам леса, чтобы завтра у меня снова появилась семья. Но это счастливое завтра так и не наступило.

Вот так и выросла.

Тщательно запихивая в многочисленные щели вымоченный мох, я поглядывала на оконные рамы. Чем их-то латать не представляла. Ну не забивать же намертво, свет должен в избе быть.

Вдалеке послышался охотничий горн, заставивший меня вздрогнуть. Опять барские сынки зверье по лесу гоняют. Они лесных жителей злят, а те на нас отыгрываются. Не было в моем родном мире существ таких. По первой не верила я в рассказы отцовские о перевертышах и духах лесных. Пока глазами своими не увидела однажды, как мужик рябой лисом обратился и скрылся в чаще дремучей.

Не жаловали жители мира лесного люд простой. Зорко берегли земли свои и не терпели наше присутствие.

А сейчас, как голод пришел в края наши, так совсем стало страшно за дровами ходить. То тут, то там, нет, да и натолкнешься на насаженную на кол чью-то высушенную голову. Перевертышам да двуликим все равно, прав ты или виноват: забрел на их землю, преодолел рунные камни – почитай, все нарушил их покой. Хорошо если живым выберешься. Ну, а коли, нет, так украшать своею головой лес будешь: служить немым предупреждением, что дальше лучше не заходить.

А эти удумали тут шастать, да лес тревожить.

Звук горна повторился вновь.

Загоняют они кого, что ли?

Отложив деревянный таз со мхом, я, накинув на себя старую матушкину местами протертую шубу, вышла глянуть, что на улице творится. Мы страх как не любили, когда к нам барские отпрыски заезжали. Они же как кролики, мало того что все сожрут, так еще и попортят кого из женщин. От них одни несчастья.

Постояв немного у покосившегося крыльца, ничего подозрительного со стороны леса не заметила. Может, обойдут стороной нашу деревню гости эти трижды клятые. Мой огород как раз у самого леса и заканчивался: пара больших грядок, а дальше оставшиеся два столба, на которых некогда забор держался и, считай, густой подлесок. По-хорошему, молодую поросль сосен еще десять лет назад выкорчевывать нужно было, а сейчас деревья разрослись и активно захватывали мои скромные угодья. Слишком поздно я спохватилась, но все же огород у меня еще был и сил на то, чтобы его обрабатывать, хватало.

В конце-то концов, много ли мне нужно?

Я уже было решила вернуться в дом, как снова по округе разнесся тревожный звук охотничьего горна. Но теперь казалось, что всадники совсем рядом. Из-за перелеска выскочил деревенский пес и разразился на кого-то невидимого звонким лаем.

Всполошившись, я схватилась за облупившиеся от времени перила и поднялась по лестнице. Так успею укрыться, если там зверь какой. Пес продолжал истошно лаять. Но я никого не видела. Кусты не шевелились, настораживающих звуков, рыка или еще чего тоже слышно не было. Но собака упрямо бегала вокруг молодых сосенок прямо по моему огороду.

– Фу! – громко прикрикнула я.

Пес отбежал, но глянув на меня снова, вернулся и неуверенно тявкнул.

– Я сказала: «Фу»! – еще громче рявкнула я.

Видимо, пес некогда был охотничьим, потому как ослушаться второй раз он не решился, а несмело отбежал на расстояние. Я стала выжидать. Не верилось, чтобы собака вот так брехала в пустоту. Может, там кто мелкий притаился? Вдруг горемычные охотнички какого подранка мне сюда загнали. А чего? Заберу тушу, да посыплю землю вокруг перечной травой. У меня ее высушенной в избытке. Я по лету на тракт выхожу да торгую специей этой перемолотой. Так что запасов с избытком.

Заскочив в дом, вытащила из кладовки пузатый бочонок с сушеной перетертой травой, да обратно, пока кто до моей добычи не добрался.

Выскочив наружу, обнаружила у крыльца замершего в нерешительности пса.

– А ну, домой марш, – скомандовала я, – нарисуются барины со своей псарней, так и растерзают тебя, задохлика, потехи ради. С них, дураков, станется. Домой пошел, в будку!

Пес опустил голову, еще раз глянул на заросли за моим огородом, и потрусил куда сказали. Умная собака!

Сойдя с крыльца, пошла проверять, кто же у меня там притаился. Заяц, косуля – мое воображение перебирало варианты, а бы не кабанчик, с ним могу не сладить. Прижимая к себе бочонок, заглянула за густую поросль сосенок и обомлела, забыв как дышать от страха.

Огромный медведь подранок.

Что же я сюда сунулась, дурная. Словно решив меня, бедную трусиху, совсем добить, рядом разнесся тяжелый звук горна.

Ну, уж нет. Животное лежало не шевелясь. Совсем загнали царя лесного. Хотя, рана у него на боку рванная была, словно в схватке какой поучаствовал. Видимо, где территорию косолапые не поделили, а тут охотники как назло.

И что делать?

Я еще раз глянула на зверя страшного. Хотел бы или мог кинуться на меня – уже бы растерзал. Такая жалость меня пробрала. Погубят же. Спасать его нужно. Пусть уж помрет достойно. Знаю я, что эти охотнички с ним сделают, коли найдут. В этом тайны нет никакой. Травить псин своих, дурных, станут. Мучить, терзать зверя.

Неправильно это!

Да и видят все духи лесные. Не укроется от них зверство такое. Открыв крышку бочонка и отойдя от тяжело дышащего зверя на приличное расстояние, я спешно осыпала его по кругу перечной травой. Это намертво нюх у любой собаки отобьет.

Распылив практически половину бочонка и сама уделавшись в специи вся, я рискнула снова приблизиться к зверю. Зачем? Сама не понимала. Дикий зверь опасен стократ. А уж медведь тем более. Но тянуло меня к нему, будто кто ниточку незримую завязал и притягивает.

Выглянув из-за кустов, проверила, жив ли подранок. Дышал тяжело, но ровно. Приблизившись на шажок, присела и заглянула в мудрые глаза цвета темного меда.

– Лежи, Мишенька, не найдут тебя здесь. Я им весь нюх сбила, – тихо заговорила я, – а как оклемаешься, так ступай в лес домой, в места укромные, да в берлогу залегай. Зима уж на носу, приличные медведи по лесу не шастают.

Зверь навострил уши и принюхался, а потом издал странный звук, словно чихнул.

– Эта трава перечная. Я ее по весне собираю на опушке. Жжется она сильно, вот никто с ней связываться и не хочет. А мне-то что, у меня руки давно загрубели, уже и не чувствую, как щиплется она.

Медведь приподнял здоровую голову и впился в меня таким пристальным взглядом, что стало неуютно да боязно.

Наши гляделки прервал приближающийся собачий звонкий лай – свора шла по следу медведя. А за ними, наверняка, охотники следуют.

– Я, Мишенька, туточки посижу, пока гости незваные не уберутся подальше. Я же для них, как и ты, добыча, только играть с нами по-разному будут. И уж не знаю, кому участь легче достанется. Не обижай уж меня, – я тихонечко присела на тонкий поваленный ствол. – Переждем тихо и оба живы будем.

Медведь снова спустил голову и замер. Так мы и сидели, а вокруг нас на отдалении бегала свора. Уж я-то знаю, как сейчас у собак-то нюх отшибет. Коли люди сами в заросли не полезут, так и не сыщут нас. А барина выкормыши – трусливы, они и близко сюда не подойдут.

Время тянулось нескончаемо долго, но собачий лай стихал. Где-то в чаще лесной снова прозвучал горн.

С неба посыпался снег. Большие хлопья парили, легко опускаясь на землю.

– Вот и зима пожаловала, – выдохнула я, – а я, клуша, все лето на тракте с травами своими простояла. Все надеялась денег подкопить, да в город съездить, что в двух днях отсюда, купить листы кровли да крышу подлатать. Размечталась, дуреха.

Замолчав, я поймала пальцами похожий на маленькое перышко снег.

– Знаешь, сколько стоит крыша эта? Мне всей травы на опушке не хватит, продай я ее. Вот так и осталась ни с чем. Обмазала глиной со мхом перемешанной щели, ветвями прикрыла, но не будет толку от того. Эта зима для меня самой страшной будет. Если морозы лютые ударят, так может, и не увижу я весны следующей.

Подобрав небольшую палочку, я начертила на земле руну жизни.

– Моя соседка так умерла, замерзла в своей постели, заболела видимо, и сил не хватило печь растопить. По весне ее нашли. Не хочу я так помирать, пожить хочется.

Тяжело вздохнув, я встала на ноги. Стыдно перед собой стало. Сижу и зверю раненому плачусь о судьбе своей. Только у него свои беды и нет ему дело до девчонки в истрепанной заячьей шубке.

– Береги себя, Миша. Ушли собаки и мне домой пора, рамы еще промазать.

Развернувшись, я скользнула в ельник, но в последний момент обернулась на своего случайного знакомца.

– Коли выживем, приходи по весне поболтаем. А если не будет уж меня, так вспоминай иногда девушку, что сидела с тобой в ельнике да за жизнь беседовала. А мне там, в небесах, хорошо от того будет. Некому больше обо мне на земле этой вспомнить.

Глава 2

Открыв глаза, я уставилась на тоненький, почти невидимый ручеек, стекающий со щели в потолке прямо в центре комнаты.

На улице шел дождь. Он нудно тарабанил по крыше, размывая глину, которой я заделывала прогнившие бреши, сводя на нет всю мою работу. А если завтра еще и морозы ударят, так и вовсе все насмарку пойдет. И досок никаких нет, чтобы хоть приколотить где совсем дело худо, хотя там же прогнило все – один удар молотком и в труху кровля осыплется.

Я тяжко вздыхала и, глядя на лужу на полу, что образовалась за ночь, понимала – все мои старания заделать крышу успехом не увенчались. Она все так же протекала.

Сев на постели, поежилась.

Холодно и очень сыро. Нужно затопить печь, а после идти в лес и, пока не легли глубокие сугробы, запасаться дровами. Они ведь еще и высохнуть должны.

Натянув старую растянутую кофту, встала и подошла к окну. Пару дней назад я заделала щели и теперь уже так не дуло. Выглянув в окно, поняла, что ошиблась. Возможно, дождь был ночью, а сейчас с неба задернутого свинцовыми тучами валил мокрый тяжелый снег.

Вздохнув, я невольно глянула туда, где совсем недавно лежал медведь подранок. Он ушел на следующий день, немного шатаясь, и хромая на заднюю лапу. Я искренне желала, чтобы все у него поджило, и он добрался до своей берлоги.

Снова поежившись, обняла себя за плечи. Нужно было идти в дровницу, а это значит, высовывать свой нос наружу.

А там грязь, слякоть и сырость.

Не любила я осень, да и зиму тоже. Летом дел невпроворот: сбор трав, сушка, измельчение. Потом на тракт идти торговать, так среди людей и день незаметно проходил.

А зима – это время одиночества.

Раньше хоть кошка была, да умерла от старости. Я бы и рада приютить котенка, да нет его и взять неоткуда. Голод вокруг, перевелись животные.

Вздохнув, я потянулась за старенькой шубкой и обулась в калоши. Деваться некуда, нужно топить, иначе все черной плесенью порастет да отсыреет.

Через час в комнате стало теплее.

Снова глянув на улицу, убедилась, что снег более не идет. Значит можно идти за дровами, да и ягоду может соберу: у ручья в низине ее ой как много еще осталось.

Выйдя из дому, я направилась прямиком в лес, таща за собой старенькую низкую тележку. Под моими ногами чавкала грязь, а выпавший белый снег на глазах превращался в холодную склизкую жижу. Пробравшись через ельник, я вышла на опушку. Глянула на землю, ища свежие следы. Зверя видно не было. Пройдя вперед, углубилась в лес, следуя своей тропинкой.

Далеко заходить не стала, выбрав на опушке березу потолще, достала топор и принялась рубить. Плотная древесина даваться не хотела.

Занятая своим делом, не сразу сообразила, что лес стих. Так бывает, когда какой хищник забредает. Повалив, наконец-то, дерево, я прислушалась.

Тишина.

И вдруг злобный низкий лай совсем близко. Собаки у нас водились, но в лес они редко забредали. Что им тут делать? Их забота двор хозяйский охранять.

Сжав в руке топор, я продолжала стоять истуканом.

Вроде и ничего страшного не происходит, но ощущение такое словно я жертва, на которую охота ведется. Глупое чувство, необоснованное. И впору посмеяться бы, только сердце как башенное колотится.

Минута прошла, за ней вторая.

В лесу сохранялась тишина, даже птица редкая не вскрикнет, только скрип ветвей в вышине. Немного расслабившись, я принялась спешно рубить ствол на чурки и складывать их в тележку. Ветви для растопки наспех связала веревкой и кинула сверху. Так быстро я, наверное, никогда топором не орудовала.

Но постепенно тревога моя вернулась, и стало муторно беспокойно.

Уже не обращая внимания на то, что тележка моя полупустая, я схватись за ручку, и потащила ее к дому. Одно желание было – убраться из лесу поскорее. Выйдя на свою протоптанную годами тропинку, ускорила шаг, а вскоре и вовсе побежала, оставляя последние силы на то, чтобы допереть свою ношу.

Не вышло!

Дорогу мне преградили два огромных рыжих пса в кожаных ошейниках.

Барина охотничья свора.

Я остановилась и замерла, понимая, что раз тут две собаки, то остальные на подходе, а там уж и хозяева подоспеют. И тогда мне конец. Я в их глазах добыча интересная, и попользуют, и собак своих натаскают. Живой от таких не уйти. Медленно я двинулась вперед, но сделав всего три шага, снова остановилась, услышав злобное рычание. Недалеко раздался охотничий рог, и гадать не нужно было, какую жертву учуяли псы.

Не дыша, я сдвинулась к телеге и вытащила заточенный топор.

Выбор у меня был не велик: или я убиваю этих двух собак, что клонят оскаленные морды к земле, или мне уже никогда не вернуться домой.

После войны барин и его сынки творили в округе, что хотели. Словно обезумели они от своей власти. Всех недовольных ждала одна участь – веревка, натертая мылом и перекинутая через ветвь ближайшего дерева.

Звук собачьего лая вернул меня в реальность: свора приближалась. Замахнувшись топором, я пошла на собак. Но от первого же удара пес увернулся и вцепился мне в ногу, сжав челюсти, словно тиски. Вскрикнув, я выронила топор и схватила животное за морду, пытаясь освободиться.

Не тут-то было. Собака мотала головой, словно пытаясь вырвать от меня кусок плоти.

Закричав, я спровоцировала и вторую собаку к атаке: подскочив, она пыталась вцепиться мне в горло, но промахнулась. Острые зубы впились в моё плечо, мешая мне двигаться.

«Вот и все» – эта мысль стрелою ворвалась в моё сознание.

Домой я уже не вернусь никогда!

Псы все агрессивнее терзали моё тело. Но теперь я боялась не их, а того, что буду еще жива, когда нагрянут их хозяева. Мне представить было жутко, что со мной сделают. Вцепившись в собачью шею, я лихорадочно соображала, как быть.

По тракту летом ходили самые мерзкие слухи о том, как сынки барина поохотились в том или ином месте. И трофеем там служили не всегда зверьё. Все чаще молодые девушки или парни, и если вторых загоняла свора, то женщинам так не везло. По мере того, как на меня накатывало осознавание, в душе поднималась яростная паника.

Нет, я так погибать не хочу, тогда пусть разорвет свора.

Главное барина прихвостням не достаться. Зажмурившись, я продолжала пытаться разжать челюсть одной из собак, но уже понимала, что бой проигран. Разумом это осознавала, а на инстинктах все еще пыталась вырвать свою жизнь из звериных челюстей.

Поляну огласил громкий медвежий рык.

Не успела я сообразить, что происходит, как одна из собак отлетела в сторону и замерла у дальнего дерева. Из разорванного брюха вытекала кровь. Моё сердце кольнула неуместная глупая жалость.