Бешеные парни. Прекрасная дикарка

Copyright 2024 Lucy Smoke

© Корнейчук Ю., перевод на русский язык, 2025

© И здание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Дизайн обложки и макета И. Пинчук

Примечание автора

Привет, дорогой читатель!

Спасибо, что выбрали книгу «Прекрасная дикарка». Я хотела бы поделиться с вами своими мыслями о процессе ее создания.

Эта книга далась мне нелегко. Я многократно переписывала начало и в какой-то момент потеряла счет своим попыткам. Их число перевалило за двузначное. Но теперь все готово, и я рада, что вы держите книгу в руках.

Прежде чем мы отправимся в путешествие по страницам истории Авалон, хочу предупредить вас, что «Бешеные парни» это не просто цикл романов о хулиганах. В нем поднимаются сложные и мрачные темы, такие как насилие, боль и человеческие пороки. Герои сталкиваются с трудностями, и их путь будет непростым. Вы увидите много кровопролития и боли.

Из-за личного опыта, связанного с травлей, я решила не называть ни одну из своих нынешних или будущих работ «хулиганским романом». Однако скажу, что в этой книге есть такие тропы, как «студенческий возраст», «new adult», «от врагов к возлюбленным» и «романтика». Это история о том, как молодые люди ищут свое место в мире, о любви и сложных отношениях. Здесь есть элементы романтики, но также и темные стороны жизни.

Если вы чувствительны к таким темам или легкоранимы, возможно, эта книга не для вас. Пожалуйста, отнеситесь к чтению с осторожностью и пониманием.

Пролог

Авалон

Если ты ни от кого ничего не ждешь, ты никогда не будешь разочарован.

Я жму на газ, выжимая педаль до упора. Стрелка спидометра дергается вверх, потом вниз, но вскоре снова медленно ползет к ста милям в час. Пробиваясь сквозь мрак, свет фар выхватывает из темноты очертания дома, стоящего на лесной тропе. Но чем дольше я всматриваюсь в лобовое стекло, тем труднее мне различить детали, и я осознаю, что причина не в качестве дороги, а в том, что мои глаза застилают слезы. И я не просто плачу. Я рыдаю. Громко, со всхлипами. Соленые слезы текут по моим щекам и оставляют металлический привкус во рту. Почему? Потому что я слишком сильно прикусила губу, она треснула, и кровь попала мне на язык.

– Да пошел он… – шепчу я и бью кулаком по рулю. Достаточно сильно, чтобы боль отдалась рикошетом в моей руке. – Пошли они все, – говорю я громче. – Не только Дин Картер, а вся эта гребаная троица. Один за всех, и все за одного, черт возьми. Я знаю, что они его поддержат! Так что пошли они! К черту! – кричу я, пока не начинает болеть в груди.

С болью приходит ощущение, будто меня разорвали на куски и бросили гнить. Но именно это он и сделал. Никогда раньше никто не заставлял меня чувствовать себя такой же грязной и отвратительной, как моя мать. Даже сама Патриция. Но он смог.

И почему я так себя чувствую? Потому что облажалась. Да, я думала, что поступаю правильно, но, сдавшись и приняв его, осознала всю глубину своего падения. Я знала, что пожалею, и все равно позволила ему себя одурачить. Разве это не очевидно? Мне казалось, я сильная и не могу стать жертвой, но я не настолько глупа, чтобы не понять связи между тем, что чувствую сейчас, и тем, что произошло.

Боже, я задыхаюсь…

Наша близость была грязной, отвратительно прекрасной и потрясающей. В руках Дина я была не Авалон Мэннинг – девушкой из трейлерного парка, а собой. Без этого дерьма из прошлого, которое могло все испортить. А он был просто парнем. Раздражающим, властным и порой невыносимым. Но все равно нравившимся мне. В прошедшем времени.

Разумеется, я в него не влюбилась. Полюбить его означало бы уничтожить все, что есть во мне. К тому же я не из тех, кто любит. Я из тех, кто разрушает. И Дин еще этого не знает, но он совершил огромную ошибку, связавшись со мной.

Змея чистого, ничем не сдерживаемого гнева вырывается на свободу и ползет вверх по моему горлу, размывая реальность. Я отпускаю педаль газа, и угнанный «Мустанг» плавно продолжает движение сам по себе.

В конце концов «Мустанг» останавливается прямо посреди дороги. Вокруг – тьма, густая и бездонная, как и мои мысли. За спиной – темное прошлое, а впереди – туманное будущее, которое, кажется, никогда не станет светлее. Я сижу в угнанной тачке, вся в крови и слезах, и смеюсь, как дура. Громко, долго, до колик в животе. Чувствуя, как что-то ломается в голове. Барьер, который не давал мне сойти с ума, рушится, и я чувствую удовлетворение, которое топит меня в моей темноте. Это чертовски приятно.

Я тянусь к ремню безопасности, но взгляд невольно падает на бардачок. Словно чужими руками, я отстегиваю ремень и нажимаю на кнопку. Бардачок распахивается, как врата в ад, и я нащупываю рукоять пистолета, который лежал здесь с самого начала. Он тяжелый, но ощущается продолжением моей руки. Я поднимаю его, целясь в лобовое стекло, и представляю их лица – одно за другим. Что бы я сделала, если бы они стояли, выстроившись в шеренгу, освещенные фарами «Мустанга»? Смогла бы я их убить? Просто вышибить мозги? Но тут я понимаю, что избавиться от них всех разом было бы слишком просто, и, скорее всего, я бы никогда не выстрелила в Дина Картера.

Мой палец замирает на спусковом крючке, а затем я опускаю оружие и кладу обратно в бардачок. Нет, я не убью их. Я приготовлю для них кое-что получше, нечто более извращенное. Но для этого мне нужно вернуться. Не в Ист-Пойнт, а туда, где все началось. В место, где тени прошлого переплетаются с настоящим, создавая сеть, из которой я никак не могу выбраться. Слишком много людей думают, что могут мной командовать. Я должна разорвать этот порочный круг, ведь только тогда я смогу посмотреть в лицо будущему. Будущему, которое создам сама, где правила будут только моими.

Я снова жму на газ, и «Мустанг» оживает, словно почувствовав мою решимость. Эти ублюдки думают, что могут ворваться в мою жизнь и превратить ее в ад. Но они не понимают, что я родилась в этом аду и знаю не только как здесь выжить, но и как подняться в рай.

1

Дин

16 лет

Главное оружие в мире – деньги и власть. Многие люди не знают, что все наше богатство запятнано кровью, но настоящая власть никогда не приходит без жертв. За деньги и власть люди сражаются, проливают кровь и умирают. Неважно, кто вы, откуда родом, это единственный неоспоримый фактор будущего и того, что оно сулит. Потому что деньги – и есть власть, а власть – это кровь, а я хочу и того и другого.

Пока я пытаюсь отдышаться, а из моей правой ноздри капает теплая красная жидкость, мой отец стоит в стороне и холодно наблюдает за мной. Черт возьми, он всегда наблюдает за мной и ждет, что я либо докажу свою никчемность, либо стану достойным наследником. Но у меня нет выбора. Я отказываюсь быть первым, потому что должен стать вторым.

Схватив противника за шею, я чувствую, как напрягаются мои бицепсы, и с силой прижимаю его лицо к бетонной площадке. Раз, другой, третий, пока он не стонет под моей хваткой, а боль, которую он, должно быть, испытывает, не превращает этот звук в жалкую имитацию того, что должно быть долгим и затрудненным вздохом. Только когда этот звук достигает моих ушей, я отпускаю парня и делаю шаг назад. Я не вздрагиваю, когда он снова кашляет, а кровь, которая течет из его рта, попадает на носки моих новеньких туфель. Кристально-белые, теперь они забрызганы кровью. Кажется, это символ моей семьи, вернее, всех семей Ист-Пойнта.

Брэкстон и Абель стоят рядом со своими отцами чуть в стороне от меня. Их лица ничего не выражают, но я чувствую, что каждый из них думает о том, как скоро им предстоит пройти через то же, что и мне. С пеленок я знал, чего от меня ждут как от будущего лидера наследников Ист-Пойнта. Сейчас это мое время. Я справлюсь и не дрогну.

Посмотрев вниз, я замечаю валяющийся на земле зуб, выплюнутый человеком, который сейчас корчится и стонет. Его боль столь осязаема, что я почти ощущаю ее на вкус. Одна часть меня задается вопросом, действительно ли это должно мне так нравиться, другой же на это совершенно плевать.

– Дин… – Единственное слово, произнесенное отцом, подсказывает мне, что пора действовать.

Пора прекратить играть с моей жертвой и покончить с этим. Наклонившись, я поднимаю мужчину за воротник уже порванной рубашки. Если кому-то из окружающих и кажется странным, что шестнадцатилетний подросток может быть намного крупнее и сильнее взрослого мужчины, то никто из них, включая самого мужчину, не обращает на это внимания.

– Ты знаешь, чего мы хотим, – говорю я. – Все, что тебе нужно, чтобы избавиться от страданий, – отдать его нам.

– Я не… – мужчина качает головой.

– Не позволяй им лгать,– первое правило, вбитое в меня отцом.– Добейся признания, а затем убей.

Никаких лживых оправданий. Никаких попыток ухватиться за обрывки своей жизни, что когда-то была их собственностью, и вернуть ее обратно. У меня нет права на милосердие, только на ледяное безразличие.

Поэтому я бью его изо всех сил кулаком в лицо, чувствуя, как трещат костяшки моих пальцев. Из его носа, как и недавно из моего, фонтаном брызжет кровь. За все это время мужчина, скулящий от боли в моих руках, сумел нанести мне лишь один удар, но я вижу, что он разозлил моего отца.

Теперь я все делаю правильно. Не колеблясь, наношу удары кулаками, пока капли пота не выступают у меня на лбу и не стекают по лицу. Я позволяю крови покрыть костяшки моих пальцев и испачкать одежду, но все еще ощущаю неодобрение, исходящее от отца. Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять: его руки скрещены на груди, и он смотрит на меня мертвым взглядом.

– Прошу, – выдыхает мужчина, схватившись за мои плечи и пытаясь подняться на ноги, но я с силой бью его по колену, и он снова падает на землю.

– Просто скажи это, – приказываю я.

Он снова хнычет, как девочка, когда я упираюсь ногой ему в пах и давлю сверху.

– Мне жаль, – его голос дрожит, но в нем нет ни капли искренности. Слезы текут по щекам, но это лишь притворство. – Простите меня. Вы хотите услышать мое признание? Хорошо. Они предложили мне много денег, и я не смог отказаться. Это не потому, что я предатель. Клянусь, что служил вам верой и правдой, а они – ничто. Я готов предоставить вам любую информацию, какую захотите.

Я оборачиваюсь, и Николас Картер отвечает мне безмолвным кивком. Мужчина, корчащийся на холодной земле, не представляет для нас никакого интереса, поэтому, потянувшись к кобуре, пристегнутой к поясу моих брюк, я касаюсь холодного металла пистолета. Как только мужчина замечает оружие, он инстинктивно отползает назад и оглядывается по сторонам, будто кто-то здесь сможет или даже желает ему помочь. Часть меня хочет посмотреть на Брэкстона и Абеля, чтобы увидеть их реакцию, но я подавляю это желание. Ведь если я попробую это сделать, то осознаю, что могу потерпеть неудачу. А пока я могу позволить себе эту маленькую радость – почувствовать власть, ощутить, как ярость затмевает все остальное. Возможно, однажды я захочу найти что-то, что заглушит этот огонь внутри меня. Но сейчас я не хочу видеть их лица. Не хочу, чтобы они видели во мне того, кем я стал. Убийцу.

Я говорю себе, что это наша судьба. Эти слова принадлежат моему отцу и эхом звучат в моей голове, как проклятие. Мы живем в роскоши, утопая в богатстве, но это не дар. Это наша компенсация, чтобы мы никогда не забывали, что находимся на вершине не просто так. Мы не рождены для хаоса – мы созданы, чтобы порождать его, управлять им.

Я делаю шаг вперед и приставляю пистолет ко лбу мужчины. Его крики и мольбы звучат у меня в ушах, как белый шум. Никаких четких слов, ничего внятного, только помехи.

Вздохнув, я, не раздумывая, нажимаю на спусковой крючок.

2

Авалон

Прошлое

Когда я открываю глаза, меня окутывает густая вонь дерьма, пропитавшая каждый уголок трейлера. Стены покрыты плесенью, а по зеленому ковру, как всегда, ползут жуки. Из гостиной доносится храп Патриции. Я встаю и готовлюсь к школе: чищу зубы, расчесываю волосы и торопливо завершаю утреннюю рутину. Некоторые люди думают, что я, как подросток, люблю прогуливать уроки или не делать домашку. Но это не обо мне. Я не только не против школы, но и готова на все, чтобы выбраться из этой адской дыры и держаться от нее подальше.

Патриция похожа на сломанную куклу, чья фарфоровая маска испещрена трещинами. Некогда нежная кожа покрыта уродливыми пятнами из-за чрезмерного секса и препаратов. Мать она мне или нет, но ее душа давно истлела, оставив лишь оболочку, гниющую изнутри. Это разлагающийся труп, который не способен, черт возьми, завязать.

Ни дня в своей жизни я не верила в Бога, хотя с первого класса мне приходилось слушать религиозные проповеди фанатиков. Здесь, на юге, этих благонамеренных, стремящихся спасти всех и вся, целая орда. Но иногда я молюсь, чтобы Он послал молнию или ураган, что-то, что могло бы ее поразить. Но этого никогда не случается. У других детей тоже есть матери, которые употребляют, но они хотя бы пытались избавиться от зависимости. Возможно, они жестче Патриции и даже бьют своих детей, но хотя бы признают их существование. Иногда я задаюсь вопросом, помнит ли вообще Патриция, что породила еще одно человеческое существо. Хотя трудно представить женщину, лежащую на матрасе, служащем диваном, с обвисшими сиськами и воняющую вчерашней рвотой и выпивкой, в традиционном образе матери.

Я останавливаюсь у матраса, и запах рвоты и пыли, заполняющий пространство, вызывает у меня гримасу отвращения. Очевидно, она так и не добралась в свою комнату, возвращаясь домой, и теперь ее обессиленная рука свисает с края матраса, касаясь одной из множества бутылок из-под спиртного, разбросанных по полу. Замечая, что старый поцарапанный кофейный столик покрыт белым слоем пыли, я хмурюсь: где, черт возьми, она взяла деньги на дозу? Я пересекаю гостиную и слегка пинаю ее руку, не заботясь, больно ли это будет или оставит синяк. Она бы поступила со мной так же, если бы мы поменялись местами.

– Эй, – я наклоняюсь и щелкаю пальцами у нее перед носом. – Просыпайся.

С ее сухих приоткрытых губ доносится тихий стон, и она перестает храпеть, открывая глаза.

– Авалон?

– Вставай, – хмурюсь я еще сильнее, – мне пора в школу.

Она не машет рукой, а лишь поднимает и опускает ее.

– Так иди.

– Нет, – рычу я, сжимая кулаки, и снова пинаю ее руку. – Сегодня ты должна прийти в школу. У нас родительское собрание. Я говорила тебе об этом на прошлой неделе.

На самом деле я не хочу, чтобы она присутствовала на этом собрании. Но также я не хочу, чтобы вся школа гадала, почему моя мама не отвечает на звонки или не появляется на встречах вроде той, что состоится сегодня. Да потому что она постоянно спит с кем попало, нажирается в хлам или находится под кайфом.

Патриция что-то бормочет себе под нос, а затем отворачивается.

– Я чертовски устала, – говорит она достаточно громко, чтобы я могла ее расслышать. – Возможно, если бы кто-то предложил мне помощь прошлой ночью, я не была бы такой уставшей. Ведь кому-то из нас нужно работать, чтобы иметь крышу над головой.

Понятно, на кого она намекает. Меня переполняет ярость, хочется схватить ее за волосы и выбить зубы. Я едва сдерживаюсь.

– Я не собираюсь встречаться с твоими друзьями за деньги, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Рано или поздно ты все поймешь, Ава, – говорит она, отворачиваясь. – Продолжай бороться, но ты рождена быть такой, как я.

Ее слова бессердечны. И не потому, что в них насмешка или подтекст. А потому что мне нечего на них возразить. Словно будущее, в котором я под каким-то старым, вонючим мужиком за наркотики или деньги, просто неизбежно.

– Ну ты и сука! – восклицаю я, отворачиваюсь и направляюсь к входной двери.

Мои попытки бесполезны. Она не собирается вставать или приходить на собрание.

Со всей злости захлопываю за собой сетчатую дверь и с наслаждением наблюдаю, как выцветшая трещина, которая была там долгие годы, становится чуть длиннее. Надеюсь, этот звук казался Патриции иголками, вонзающимися в уши.

Эгоистичная сука!

На середине спуска по бетонным ступеням я вдруг замираю, услышав знакомый голос:

– Авалон! Хорошо выглядишь, малышка.

Я смотрю на мужчину, выходящего из старого «кадиллака», который я видела слишком часто.

– Чего тебе надо? – спрашиваю я, не думая о проявлении уважения.

Роджер Мерфи – влиятельный наркоторговец в Плекстоне. Мне доводилось часто наблюдать его безобразное, отекшее, покрасневшее лицо с усами и бородой в трейлере моей матери. Патриция может утверждать, что работает всего лишь стриптизершей и периодически отсасывает копам, которые время от времени ее задерживают, но я-то знаю правду. На заработки в клубе она не смогла бы позволить себе дерьмо Роджера.

Роджер улыбается и отходит от «кадиллака», который наполовину стоит на газоне.

– Просто заехал проведать твою маму, – говорит он.

Когда он движется, его живот колышется, словно он беременен. Под его кожей тот же набор препаратов, что и у Патриции, волосы стали тусклыми и тонкими, а зубы потрескались и пожелтели. И, когда он подходит ближе, я чувствую сладкий металлический запах, который дает мне ответ на мой не высказанный ранее вопрос. Что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, откуда у нее эта дрянь.

– Она спит, – заявляю я.

Он проводит грязной рукой по нечесаной бороде, вырывая несколько волосков толстыми пальцами.

– Что ж, это очень плохо, потому что, видишь ли, я пришел получить оплату за свою последнюю доставку.

Мерзкий страх скручивает мои внутренности, а живот пронзает острая боль, будто он кровоточит изнутри.

– Она дома, – бесстрастно говорю я. – Если хочешь, разбуди ее. Мне все равно, – спускаюсь по бетонным ступенькам и медленными размеренными шагами направляюсь к концу подъездной дорожки. – Мне пора в школу.

Не смотри на него, говорю я себе, но Роджер протягивает руку и хватает меня, когда я пытаюсь пройти мимо. Я чувствую, как внутри меня закипает ярость.

Он посмел ко мне прикоснуться, черт возьми! Он прикасается ко мне, и мне это не нравится.

Я смотрю на свое плечо, на котором лежит его ладонь.

– Вообще-то, – начинает он, – я думаю, нам стоит пойти и попробовать разбудить ее вместе. Хочу убедиться, что получу второй платеж.

Я пытаюсь вырвать руку, но его хватка слишком сильна, и меня пронзает жгучее ощущение, похожее на разряд тока. Страх. Я пытаюсь скрыть его в глубинах своей души и заставить подчиниться.

Я Авалон Мэннинг, говорю я себе, я ничего и никого не боюсь.

Не имеет значения, лживы ли эти слова, но самоубеждение заставляет меня выпрямиться и унять нервозность, пульсирующую под кожей.

– Нет, не хочу, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы. – К тому же у меня нет денег. Они есть у Патриции, обсуди это с ней.

Где-то с минуту он пристально смотрит на меня, а затем говорит:

– Знаешь, коротышка, – его хватка на моем плече становится слабее, – я никогда не слышал, чтобы ребенок так отзывался о своей маме. Ты считаешь себя взрослой, не так ли? И ведешь себя как настоящая женщина. Указываешь мне, что делать и все такое. Но так поступают только сучки, которые сосут мне.

Я морщусь от отвращения и думаю, что никогда такой не стану.

– Напомни, сколько тебе лет? – спрашивает он.

Я слишком молода, чтобы его взгляд был таким.

Он снова проводит рукой по бороде, и из его горла вырывается стон. Я отчаянно хочу вырваться из его хватки, но понимаю, что он намеренно ее ослабил. Он чего-то ждет, возможно, чтобы я сделала то, чего хочу: вырвалась и убежала.

Внезапно позади меня раздается скрип сетчатой двери, и вопреки моей воле меня охватывают облегчение и надежда. Патриция – никудышная мамаша, но, возможно, она вышла, чтобы убедиться, что он не пройдет со мной в дом.

Я оглядываюсь, но она не смотрит на меня. Ее взгляд прикован к Роджеру, а в глазах светится нечто странное. В этот миг мое облегчение исчезает вместе с надеждой. Она вышла не для того, чтобы меня спасти, а ради того, что он может ей дать. Вероятно, если бы он посулил ей достаточно наркотиков, она предложила бы ему меня как жирную индейку на День благодарения. Удивительно, что она до сих пор на это не решилась.

Меня охватывает отвращение.

– Роджер, – голос Патриции превращается в отвратительное мурлыканье, и Роджер наконец-то убирает свою руку. Мне с трудом удается подавить желание выцарапать ему глаза своими изгрызенными ногтями. – У тебя есть то, что мне нужно?

Роджер еще раз окидывает меня взглядом и проводит толстым языком по нижней губе, а затем поднимает глаза и смотрит на мою мать.

– Да, детка, – говорит он и делает шаг вперед, – у меня есть все, что тебе нужно.

– Авалон, – я останавливаюсь, когда мама зовет меня по имени, и оглядываюсь. – Больше не влезай в комнату через окно. Если вернешься домой вечером, входи через парадную дверь. Разобьешь окно – сама за него и заплатишь.

Да уж, войди в парадную дверь и увидь ее во всей красе. Голую и отвратительную, которую Роджер или кто-то из его дружков использует для удовлетворения своих низменных потребностей.

Я отмахиваюсь от матери и иду дальше по дорожке. Даже когда Роджер заходит в трейлер, а дверь за ними закрывается, мое сердце еще колотится, готовое выскочить из груди. Страх – это признак бессилия, особенно для таких девушек, как я. Ведь на свете нет ни одного гребаного человека, которому есть дело до того, живы мы или умерли. Этот страх присутствует во мне всегда, и я ненавижу его всеми фибрами своего существа. От него в моем животе поднимается зловещее и отвратительное желание войти в трейлер Патриции, взять один из ножей с кухонного стола и перерезать горло Роджеру, пока он вдыхает кокаин с грязного стекла кофейного столика. Обычной девчонке не положено мечтать о таких вещах. Эта картина не должна вызывать у нее улыбку. Но я улыбаюсь. Роджер здесь – человек влиятельный. У него есть наркотики, деньги и власть. Я же – никто. Но после смерти все станут равны. Богатые и бедные, мужчины и женщины – не имеет значения.

Я сжимаю руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и жду, когда кожа лопнет и покроется кровью. Когда я чувствую боль и позволяю ей смешаться с другими ощущениями, охватывающее мое тело сердцебиение замедляется. Гнев отступает в самые темные уголки моего сознания, оставляя лишь легкое покалывание.

Я солгала, я действительно ее ненавижу. Ненавижу ее. Ненавижу. НЕНАВИЖУ. ЕЕ.

Но больше всего я ненавижу то, что испытываю это чувство. Дети не должны так относиться к своим родителям, а родители не должны угрожать своим детям сценами совокупления. Однако во мне столько ненависти, что она буквально сжигает меня изнутри. Именно так я понимаю, что становлюсь похожей на Патрицию. Я стою на краю пропасти. Один неверный шаг – и я упаду в темную бездну, куда она, возможно, провалилась задолго до моего рождения. А еще через десять лет я, возможно, умру или все еще буду торчать в этом городе, в этом трейлере. У меня будет ребенок от мужчины, которого я уже не вспомню.

Меня охватывает злость. Я останавливаюсь на краю дороги, наблюдая за тем, как мимо проезжает ярко-желтый школьный автобус, а затем поворачиваю за угол к автобусной остановке. Образы, которые я придумала, кажутся слишком реальными. Хотя я совсем не похожа на Патрицию, ее черты мерещатся мне повсюду, в каждом моем действии.

Сердце снова бешено стучит, на глаза наворачиваются горячие слезы. Но я прогоняю их, не позволяя пролиться. Я отказываюсь быть слабой, как моя мать, и больше никогда не позволю такому мужчине, как Роджер Мерфи, прикасаться ко мне без моего разрешения.

Если он попытается сделать это снова, я его просто убью.

3

Авалон

Ярость переполняет меня, когда я врываюсь в школьные двери. Внутри все кипит от разочарования и гнева. Подпитанная огромной дозой О, черт возьми, нет! и О чем, черт возьми, только думала эта сука?, я проталкиваюсь сквозь толпу учеников, собравшихся у шкафчиков в главном холле школы Плекстона.

– Эй, Ава, не возражаешь, если вечером я загляну к тебе, чтобы пообщаться наедине? – кричит мне кто-то, когда я прохожу мимо.

Продолжая идти вперед, показываю ему средний палец.

– Извини, но пока ты не дорос до того, чтобы ездить на авалонском поезде, – говорю я и поднимаю руку чуть выше его роста. – Ну и член у тебя, наверное, тоже еще не вырос.